Краснодар в середине лета 1942-го был городом “сытых людей, загара, солнца, продуктов и радости”. Писатель Аркадий Первенцев через год после начала войны увидел в Краснодаре доброжелательных людей, “сытую южную толпу”. Безмятежную. Жители гуляли среди каштанов и акаций. Немцы пока не бомбили город, их фронтовая авиация была занята борьбой с Черноморским флотом и Красной армией, а стратегической авиации у немцев не было.
Маршал Буденный, который командовал Северо-Кавказским фронтом, решил лично приехать в Новороссийск, поздравить моряков “Ташкента”. Петров не мог не поехать с ним и вернуться на корабль. Последний раз поднялся он на палубу лидера. “Ташкентцы встретили его как старого боевого друга”.[1679] В Москву Петров не торопился. Последние прижизненные фотографии Петрова сделаны именно в этот день – 29 июня. Усатый Буденный приветствует черноусого красавца Ерошенко. А на втором плане стоит высокий, подтянутый Евгений Петров. Веселый и вроде бы совершенно трезвый. Между тем Яков Лурье, ссылаясь на устные воспоминания адмирала Исакова, пишет, будто Петров, вернувшись из Севастополя, пил несколько дней.[1680] Намеки на это есть и в опубликованных воспоминаниях адмирала: “…у каждого человека, в зависимости от его физиологической конституции, есть свой предел насыщения новыми сильными впечатлениями. Переступив через этот порог, можно довести человека до истерического взрыва или до необычной апатии до тех пор, пока не восстановится запас нервной энергии. Очевидно, в последнем случае действует механизм защитного торможения, оберегающий человека от опасных перегрузок”.[1681]
Удивляться нечему. После такого-то похода… Все эти два дня Петров не спал – не мог заснуть из-за нервного напряжения. Недаром на советском военно-морском флоте “наркомовских” давали больше, чем в сухопутных войсках, а на британских кораблях с XVII века в рационе моряков был шестидесятиградусный ром, потом замененный грогом.
Новости из Севастополя приходили хуже некуда. Когда Петров смотрел на окруженный огненным кольцом Севастополь, судьба города не была еще решена. Немцы взяли только первый, внешний обвод обороны. Однако Манштейн сделал ход, оказавшийся неожиданным и для генерала Ивана Петрова, и для адмирала Октябрьского. В ночь с воскресенья на понедельник – с 28 на 29 июня – немцы на надувных шлюпках переправились через Северную бухту. К пяти утра они уже захватили плацдарм на Корабельной стороне. Теперь части двух немецких пехотных дивизий не только прорвали советскую оборону в единственном слабом месте, но и вышли во фланг и тыл советским войскам северного сектора. Тогда же, ранним утром, немцы атаковали Сапун-гору. Их пехота буквально взлетела на гребень, завязался яростный рукопашный бой, к концу дня “оборонительный рубеж по Сапун-горе рухнул на всем своем протяжении”.[1682]
30 июня советские войска начали оставлять Инкерман. Вице-адмирал Октябрьский, который прежде был уверен в том, что Севастополь удержится, вдруг запросил командование Северо-Кавказского фронта разрешения “вывезти самолетами 200–250 человек ответственных работников, командиров на Кавказ, а также, если удастся, самому покинуть Севастополь, оставив здесь своего заместителя, генерал-майора Петрова”.[1683] Эвакуировать всю Приморскую армию было поздно.[1684] После героического рейса “Ташкента” крупные военные корабли не приходили в Севастополь, а на подводных лодках и тральщиках много людей не вывезешь. С 1 июля перестанут прилетать и “дугласы”. Одна из лучших советских армий, прославившаяся обороной Одессы и Севастополя, была обречена на гибель. Евгений Петров общался с Исаковым и Буденным, а значит, мог знать всю правду о происходящем.
1 июля он вернулся в Краснодар “притихшим”, “тихим и молчаливым”. Это совсем необычно для энергичного и экспансивного Петрова. 2 июля он должен был улететь в Москву. Накануне он долго не мог заснуть. Поздно возвратился, а потом еще работал над очерком для “Красной звезды”.
Из воспоминаний адмирала Ивана Исакова: “…когда за два часа до назначенного отлета я вышел на залитую солнцем веранду, всю увитую виноградными лозами, оказалось, что Евгений Петрович спит на тахте, не раздеваясь, а кругом – на перилах, на лестнице, на стульях – лежат листки его записей. Каждый листок придавлен камушком, принесенным из сада, а рядом с изголовьем висит кожаная полевая сумка, еще темная от впитавшейся воды и с потеками морской соли”.
Жаль, что адмирал не дал писателю проспать вылет. Впрочем, рейс всё равно задержали – и как раз потому, что ждали Петрова. Он не сразу отправился на аэродром, а заехал сначала в штаб Буденного.
Днем раньше Петров встретился в Краснодаре с фотокорреспондентом “Красной звезды” Виктором Тёминым. Тот прибыл в Севастополь на подводной лодке и успел побывать в городе, сделать много снимков. Петров предложил ему вернуться вместе. Но фотокорреспондент отказался. Он хотел лететь ранним утром, на несколько часов раньше Петрова. Как раз 2 июля в Москву улетали двенадцать “дугласов” МАГОН – Московской авиагруппы особого назначения, которые прежде снабжали Приморскую армию. На одном из “дугласов” и улетел Тёмин. Счастливая звезда его хранила. Он доживет до 1987 года.