В Новороссийске знали о бедственном положении “Ташкента”. Первое сообщение от Ерошенко начальник штаба Черноморского флота контр-адмирал Елисеев получил в 5 часов 2 минуты. Затем сообщения шли каждые 25–30 минут.
“«Ташкент» непрерывно подвергается атакам противника…”
“Имею повреждения… Затоплены кормовые отсеки…”
“Руль не работает. Управляюсь машинами…”
“Имею тяжелое повреждение. Корабль погружается… Нуждаюсь в помощи…”[1665]
Навстречу лидеру шли из Новороссийска эсминцы “Бдительный” и “Сообразительный”, четыре сторожевых катера, восемь торпедных катеров, из Геленджика – буксир “Черномор”, из Анапы – спасательное судно “Юпитер” и пять сторожевых катеров. Но первыми на помощь прибыли самолеты.
“Я обернулся к корме, – вспоминал Василий Ерошенко, – за ней должна упасть очередная бомба. И в этот момент слышу резкий выкрик сигнальщика:
– Самолеты прямо по носу!
Вскидываю бинокль, почти не сомневаясь, что это атака с нового направления. Нашим «ястребкам» появляться еще рановато. Однако дальномерщики уже разглядели раньше меня:
– Самолеты наши!
Еще мгновение, и я тоже вижу – наши! Только не истребители… Это «петляковы», пикирующие бомбардировщики Пе-2. Их легко узнать по вертикальным боковинкам хвостового оперения…”[1666]
Послать на помощь бомбардировщики Пе-2 – решение смелое, но вполне логичное. Владимир Петляков разрабатывал свой самолет как дальний, высотный, скоростной истребитель. В бомбардировщики он был переделан в связи с переменами в советской стратегии. У Пе-2 мощное вооружение – две скорострельные авиапушки и два пулемета, – так что даже два самолета могли обеспечить какую-никакую защиту. Появление в небе пары “петляковых” означало, что за ними надо ожидать новые самолеты, встреча с которыми не сулит “юнкерсам” ничего доброго. Немцы этот бой проиграли.
Подсчитать количество атаковавших “Ташкент” самолетов трудно. Они появлялись группами, атаковали парами, возвращались на аэродромы за новыми бомбами и снова шли в атаку. А вот количество немецких атак подсчитано. За четыре часа боя, с 5 до 9 утра, немцы сбросили на “Ташкент” 336 бомб. Подсчитывал падающие бомбы старшина сигнальщиков Владимир Смородин.[1667] Прямое попадание случилось лишь однажды. Бомба прошла вдоль левого борта, задела якорь, но не разорвалась, а соскользнула в море. Везение, вполне заслуженное экипажем.
Зенитчики сбили три “юнкерса”.[1668] Один был сбит башней 76-миллиметровых орудий под командованием Вениамина Макухина, два – на счету зенитных “автоматов” Рувима Гиммельмана.
“Женщины под площадкой зенитной батареи кричат «ура». Это и их победа!”[1669]
“Вдруг стоявший недалеко от меня человек круто повернулся, – вспоминает Ольга Джигурда. – Он бросился ко мне с криком:
– Женщина, милая женщина! Идут корабли!
Он схватил меня в объятия, затормошил.
– Вы слышите? Идут корабли! Вы видите? Вон на горизонте темные точки… <…>
Корабль ожил. Зашумел, заговорили все сразу. Кто-то закричал, кто-то засмеялся.
– Идут корабли! Идет спасение!”[1670]
Небольшую флотилию привел контр-адмирал Лев Владимирский, который тут же перешел с торпедного катера на лидер. Полузатопленный “Ташкент” все-таки шел своим ходом, однако людей с него начали снимать, перевозить на подошедший эсминец “Сообразительный” и катера. Эсминец “Бдительный” попытался взять лидер на буксир, но трос оборвался. Его снова прицепили и кое-как буксировали в Цемесскую бухту. Воду откачивали мотопомпами с “Юпитера”.
Где всё это время был и что делал Евгений Петров? Ерошенко помнит его на капитанском мостике. Но в бою капитану было не до корреспондента. А Александр Смолка рассказывает, что писатель “был и санитаром, и участником ремонтной бригады – пилил брёвна для пластырей (заделывать бреши в борту. – С. Б.). Одной женщине раскроило осколком голову, она упала, обливая кровью собственного ребенка. Петров подбежал, схватил на руки мальчика, завернул его в бушлат убитого матроса. «Саша, разве такое забудешь?» – сказал он мне, в глазах его стояли слёзы”.[1671]
Но Смолка не написал мемуары. Его рассказ мы знаем в записи Владимира Тыртышного, которая сделана через несколько десятилетий после похода “Ташкента”. Очевидно, в 1970-е. Опубликовал материал Тыртышного “Донской временник” в 2009-м. При столь долгом пути от первых впечатлений до публикации неизбежны неточности и ошибки. Почему Петров кутает ребенка в бушлат погибшего матроса? С чего бы это вдруг матрос был в бушлате в разгар черноморской жары? Где погиб этот матрос? Жертвы были среди эвакуированных (более 50), несколько моряков ранены, но из экипажа погибли только трое – те самые машинисты-краснофлотцы. Их тела лежали в воде, одежда насквозь промокла, да и не могли они в машинном отделении бушлаты носить.
Адмирал Владимирский предложил Петрову перейти на свой торпедный катер. Петров отказался, это подтверждает и Ерошенко. Александр Смолка вспоминает ответ Петрова: “Корреспонденты не крысы, они остаются с командой. – Потом добавил: – Я за эти два дня увидел столько, что хватит на целую книгу”. Он “…передал из рук в руки одному матросу спасенного им ребенка. Потом стал ходить среди пассажиров, записывать их фамилии и адреса, чтоб сообщить домой об их судьбе. Помогал делать перевязки”.
Капитан Ерошенко помнит Петрова другим: “Военный корреспондент рассеянно смотрел на раскинувшуюся впереди Цемесскую бухту, на поднимающиеся за нею горы”. Возможно, вспоминал “картины боя, свидетелем и участником которого довелось ему стать”.[1672] Бригадному комиссару Азарову Петров сказал, что “почти всё время находился на мостике”. “Положение пассажира во время боя незавидное – все заняты чем-то, а ты наблюдатель, зритель…”[1673] – добавил военкор.
Между тем рассказ Смолки – не позднейшая легенда. “…При спасении раненых и эвакуируемых на лидере, – пишет адмирал Исаков, – корреспондент «Красной звезды» работал как санитар-доброволец; когда же начался аврал борьбы за живучесть тяжело поврежденного корабля, Евгений Петрович стал вспомогательным номером в одной из аварийных партий”.[1674]
Словом, был Петров не пассажиром, а настоящим участником боя. Я уж не говорю о том, что он не струсил, не попытался спрятаться в каюте, найти безопасное место. Хорошо понимал: безопасных мест на военном корабле нет.
Два дня Петрова на “Ташкенте” – два дня смертельного риска, как на передовой. Да это и была передовая. Осажденный Севастополь. Тонущие в море, среди пятен мазута, краснофлотцы и сибирские стрелки. Атаки “юнкерсов”, рёв их сирен, грохот зенитных “автоматов” и пулеметов ДШК. Обваренные паром машинисты утренней вахты, которых Петров будет хоронить… Этого хватило бы на долгую-долгую жизнь: “То, что было в этом рейсе, не забудешь никогда. Хорошо, что в Севастополе вы уговорили меня остаться на «Ташкенте»…”[1675] – передает слова писателя Василий Ерошенко. В эти четыре утренних часа даже время как будто текло иначе. Начавшийся день был чем-то вроде послесловия к книге, что так и не написал Евгений Петров.
…Путь в Новороссийск на буксире занял почти весь день. Пассажиров начали кормить еще в дороге. Ольга Джигурда вспоминает, что сначала она просто пила и пила воду из-под крана. В Севастополе питьевой воды не хватало, на “Ташкенте” под немецкими бомбами было не до воды. Точнее, было ее в избытке, но морской, забортной. А на “Сообразительном” “в маленькой туалетной комнате” вода “была не очень холодная, но ее можно было пить сколько угодно!”. “Я пила пригоршнями, – пишет Ольга Джигурда. – И мне казалось, что такой вкусной, замечательной воды я не пила никогда в жизни”.
Утолив жажду, “женщины умылись, причесались, напудрились”. Обед принес “краснофлотец с салфеткой на плече”: хлеб, кастрюлю с супом и стопку мисок. Раненым суп приносили в мисках. На второе подали “дымящиеся макароны с накрошенным мясом”, то есть макароны по-флотски.[1676]
“Передать словами картину прихода «Ташкента» и «Сообразительного» в Новороссийск невозможно… – вспоминал Илья Азаров. – Прибывшие сходили с кораблей. Тех, кто не мог двигаться, выносили на носилках. <…> С «Сообразительного» торпедисты вынесли осиротевших малышей”. О детях будут заботиться девушки-связистки Новороссийской военно-морской базы.
Вечером все морские офицеры (тогда их еще называли “комсостав”) собрались в кают-компании. Командиры смотрели “друг на друга, будто не виделись очень давно”, разговаривали “какими-то незнакомыми хриплыми голосами”. Ужин им приготовили два кока – Борзаковский и Глухов, за продуктами им пришлось нырять – отсек с провизией был затоплен. Сухой хлеб достали из аварийных шлюпок. На ужине “каждый получил свои сто пятьдесят граммов «флотской»”[1677]. Должно быть, обмывали командиры и новые звания – не только Ерошенко, но и почти все офицеры получили повышения, с чем их еще днем поздравил контр-адмирал Владимирский. О недавнем бое с “юнкерсами” старались не вспоминать.
“Разговор за столом почти не касается событий дня. У всех огромная потребность отдохнуть душой после пережитого. Кто-то попросил Евгения Петрова рассказать о поездке по Соединенным Штатам – той, когда они с Ильей Ильфом задумали «Одноэтажную Америку». Слушать Евгения Петровича интересно, и никому не хочется расставаться с удобными креслами кают-компании. Дает себя знать и навалившаяся тяжелым грузом физическая усталость: все мы провели эти сутки на ногах”.[1678]
На следующий день или через день Петров проводил на кладбище погибших моряков, что спасли “Ташкент” от взрыва. А потом улетел в Краснодар, в штаб фронта.