Март 1939-го – преддверие Второй мировой. Немецкие войска оккупировали остатки Чехии и превратили недавно еще независимую страну в свой протекторат Чехия и Моравия. Словакия стала независимым, союзным Германии государством. В Китае с 1937-го шла война. Японцы оккупировали Шанхай.
В середине марта в Москве проходил XVIII съезд партии. 10 марта с докладом выступал Сталин. Он начал с международного положения. По его словам, в мире началась новая империалистическая война, которая еще не переросла в мировую. Но это вопрос времени. “Мы не боимся угроз со стороны агрессоров и готовы ответить двойным ударом на удар поджигателей войны”[1470], – заявил он.
13 марта выступил нарком обороны Ворошилов, рассказал об изменениях в Красной армии и повышении ее боевой мощи. Наконец, 14 марта на трибуну съезда взошел начальник Политуправления Красной армии Мехлис. Он выступал два часа! В отличие от взвешенной, дипломатичной речи Сталина, Мехлис говорил страстно: “Мы сделаем всё, чтобы залпы нашей авиации и стрелковых корпусов, о которых так ярко и убедительно рассказал съезду товарищ Ворошилов, оказались настоящими смирительными – смертельными рубашками для сумасшедших фашистских агрессоров. Мы будем бить врагов Советского Союза так, чтобы ускорить ликвидацию капиталистического окружения и чтобы товарищ Сталин дал нам оценку «отлично»”.[1471] С трибуны Мехлис ушел под овации партийной публики.
И контуры будущей войны, и противники, и возможные союзники были ясны еще за полгода до начала военных действий в Европе. Впрочем, это было очевидно и раньше. 26 февраля 1938 года Евгений Петров опубликовал в “Литгазете” статью “Искусство должно нападать”. Он писал о грядущей войне против фашизма с полной уверенностью и совсем без страха: “Мы, советские литераторы, должны задуматься, всё ли мы сделали для Красной Армии сейчас <…> когда обезумевшие фашисты уже не скрывают своих планов по отношению к нашей стране?”[1472] И напечатано это – на первой полосе!
С мая 1939-го по приказу наркомата обороны началась военная подготовка партийных работников.[1473] Скоро очередь дойдет и до писателей, даже беспартийных. В Союзе писателей уже действовала специальная Оборонная комиссия.
1 сентября Германия напала на Польшу, 17 сентября Красная армия перешла восточную границу Польши. Польскую армию это застало врасплох. Распространился даже слух, будто русские пришли на помощь полякам, что они начнут воевать с немцами. Главнокомандующий польскими войсками маршал Эдвард Рыдз-Смиглы приказал: “С большевиками в бой не вступать, кроме как в случае нападения с их стороны или попытки разоружения”.[1474]
Советские писатели, как по команде, подавали в Оборонную комиссию заявления: “Прошу принять меня в ряды Рабоче-Крестьянской Красной Армии, действующей за рубежом”. Иногда конкретизировали: просили направить в одну из армейских газет. В списках писателей-добровольцев среди совершенно забытых имен находим известные: В. Гроссман, С. Городецкий и даже Ю. Олеша.[1475]
Заявлений Катаева и Петрова в архиве нет: газета “Правда” уже отправила Валентина Петровича на Белорусский фронт, который наступал на Брест и Гродно, Петров получил назначение на Украинский.
Власти Второй Речи Посполитой пытались превратить многонациональную тогда страну в национальное польское государство, “Польшу для поляков”. Железной пятой давили украинский национализм. Создавали поселения поляков-колонистов на белорусско-украинском востоке. Полонизировали белорусское население Полесья. Евреев, как исправлению (ассимиляции) не подлежащих, принуждали к эмиграции в Палестину. Поэтому белорусы, украинцы и особенно евреи встречали Красную армию доброжелательно. В селениях даже возводили триумфальные воротца – брамы, – украшенные цветами.
18 сентября в Гродно местные коммунисты, в основном евреи[1476] и белорусы, подняли вооруженное восстание против польских властей. Отдельные отряды повстанцев сумели продержаться до прихода Красной армии, которая уже 20 сентября начала штурм города. Бои продолжались до 22 сентября, это был один из немногих действительно кровопролитных боев польского похода Красной армии.
А в это время Валентин Катаев вместе с членом военного совета фронта едет на роскошном ЗИСе в сторону границы, которая передвигается всё дальше на запад. Уже советского пограничного столба нет на месте: командир, некто товарищ Ерёменко, велел выкопать столб, погрузить на подводу и везти за собой: “Я его вкопаю там, где прикажут партия и правительство”.[1477]
Даже в таком сугубо пропагандистском тексте Катаев остается учеником Бунина: детально, со вкусом описывает роскошную форму польского генерала, упоминает выбеленные стволы яблонь, “невероятно шикарные красные лакированные почтовые ящики” в местечке Столбцы.
Не забывает и подчеркнуть свою лояльность.
Знают ли они марку автомобиля, спросил Катаев окруживших машину белорусских мальчишек.
“И мальчики хором ответили:
– «ЗИС».
– Верно, молодцы. А что такое «ЗИС»?
– Завод имени Сталина, – хором ответили мальчики.
Мы расстались друзьями”.[1478]
После Столбцов Катаев приехал в Гродно, разыскал родителей Олеши – Кароля Антоновича и Ольгу Владиславовну. Отцу было под семьдесят, матери шестьдесят четыре. Ольга Владиславовна такой ему и запомнится: “…пожилой, властной, с колдовскими жгучими глазами на сердитом, никогда не улыбающемся лице. Она была рождена для того, чтобы стать хозяйкой замка, а стала женой акцизного чиновника. Она говорила с сильным польским акцентом, носила черное и ходила в костел в перчатках и с кожаным молитвенником”.[1479] Описания Кароля Олеши Катаев не оставил, но, вернувшись в Москву, сказал своему другу: “…твои родители, Юра, гораздо лучше, чем ты”.
Юрий Карлович хотя и подал заявление в Оборонную комиссию, но в армию не попал и в Гродно не приехал. Писал родителям, что занят: исполняет “очень ответственную работу (сценарий для кинокартины, посвященной двадцатилетию советского кино)”, а потому не может уехать из Москвы. Обещал после окончания работы – в январе 1940-го – приехать “в ваше загадочное Гродно, которое я не раз видел во сне, когда думал о вас”.[1480]
О поездке Олеши в Гродно, если даже она и состоялась, ничего не известно.