О том, какой властью и какими полномочиями обладал Петров в “Литгазете”, есть две точки зрения. Лидия Яновская считала, что Петров “фактически «делал» газету”.[1337] Сам Евгений Петрович признавался Елене Сергеевне Булгаковой, что в редакции он “состоит на роли Ревунова-Караулова”[1338], то есть на роли свадебного генерала. Решения о публикации сколько-нибудь значимых материалов принимала Ольга Войтинская.
В “Литгазете” Петров занимался в основном отделом фельетонов, своим привычным делом. Много работал с авторами, сам занимался редакторской правкой, учил работать молодых фельетонистов, принимал посетителей. Человек экспансивный, он как-то даже накричал на писателя Раскина, который сдержанно отозвался о книге Сергеева-Ценского: “Это великолепный, огромный мастер, – кричал Петров, – и я удивляюсь, что вы так говорите о нем! Возьмите его книгу «Массы, машины, стихии». Ведь это лучшее, что было у нас написано о мировой войне. Сознайтесь, вы ее не читали? <…> Так прочтите, – сказал Петров”.[1339] И, вероятно, после этого разговора посвятил Сергееву-Ценскому большую статью, опубликованную “Литгазетой”.
В архивах сохранилось мало записей заседаний редколлегии, но и по сохранившимся материалам видно, что Евгений Петрович проявлял обычную для себя активность. Так, на заседании редколлегии от 21 февраля 1938 года Войтинская, Погодин, Лебедев-Кумач высказались по разу. Петров – трижды[1340], и его выступление вышло далеко за рамки повестки заседания.
Готовился праздничный номер к 23 февраля, двадцатилетней годовщине Красной армии. Обсуждали оформление, постоянные рубрики, корректуру (в “Литгазете”, по словам Войтинской, было много опечаток). Но Петров хотел пойти гораздо дальше. Он рассказал о своем малоизвестном визите в редакцию газеты “The Times”, где им с Ильфом показали так называемый зал покойников: “В этой комнате можно найти любого человека, фамилия которого хотя бы в какой-то степени известна, – продолжал Петров. – Там есть папки с целым рядом вырезок и материалов на каждое известное лицо, с его биографией, всеми важнейшими датами и событиями его жизни вплоть до кончины”. Кстати, Ильф и Петров нашли в этом зале сведения и о себе, а Петров изучал досье на короля Георга: подробнейшие, исчерпывающие сведения о его жизни, множество фотографий. “Очень хотелось бы провести это в жизнь и у нас. Нам нужно по линии литературы быть готовыми к любому юбилею, к любому событию. Нам нужно иметь такие дела на всех наших писателей”.[1341]
Иными словами, Петров предложил создать базу данных, которой не было прежде в “Литгазете”, да и в других советских изданиях. Он считал, что нужно ввести в штат новую должность, и пусть новый сотрудник займется составлением такой базы данных. Пополняться она должна постоянно, каждый день.
Судя по стенограмме, на предложение Петрова никто не откликнулся, будто и не заметили.
Петров проводил и редакционные совещания, неясно, правда, в присутствии Войтинской или без нее. Ольга Сергеевна была моложе Петрова. В 1938-м ей исполнилось только тридцать три года. Во втором МГУ, а затем в Институте красной профессуры она преподавала диалектический материализм. Это было нечто вроде нового марксистского богословия, новой схоластики, обязательной для изучения во всех вузах страны. Женщина решительная и властная, она была фанатично предана большевизму и Сталину: “Петров мне серьезно доказывал, что «Литературная газета» не должна печатать постановлений пленума ЦК и речь товарища Молотова, так как это не имеет отношения к литературе”, – с возмущением писала Войтинская Жданову. Должно быть, Евгений Петрович в первые недели своей работы хотел сделать “Литературную газету” собственно литературной. Войтинской это казалось политически наивным. Ей вообще приходилось “выдерживать борьбу против беспартийных членов редколлегии, людей бесспорно наших, но еще много не понимающих”, путавших “свободу печати” с “буржуазной свободой печати”.[1342]
Возможно, за предложением Петрова не печатать партийный официоз скрывалось и желание не участвовать в поддержке Большого террора. Ведь и “Литгазета” регулярно публиковала стенограммы так называемых больших московских процессов, речи прокурора Вышинского и отклики писателей, что одобряли расправу над “врагами народа”. Ильф и Петров и прежде в таких кампаниях не участвовали. А вот их друг и покровитель Михаил Кольцов в 1930-м, как мы помним, репортажи с процесса “Промпартии” вел с мастерством непревзойденным.