Золотые прииски Колымы, поселок Магадан и бухта Нагаева подчинялись руководству государственного треста “Дальстрой”, подконтрольного непосредственно ЦК ВКП(б). На предприятиях, стройках и приисках “Дальстроя” работали заключенные Севвостлага (те самые лагеря Колымы) и вольнонаемные, на языке зэков ГУЛАГа – “вольняшки”. Петрову могли разрешить писать только о “вольняшках”. Сам он этого слова то ли не слышал, то ли не употреблял. По словам Петрова, людей, которые дольше двух лет работали в “Дальстрое”, называли папуасами, недавно приехавших – почему-то австрийцами.
Руководил этим грандиозным хозяйством создатель и первый директор “Дальстроя” Эдуард Берзин (настоящая фамилия – Берзиньш). Начал он свою карьеру в годы Первой мировой войны, дослужился до прапорщика. В годы Гражданской войны воевал в составе знаменитой дивизии латышских стрелков. В 1918-м участвовал в разгроме мятежа левых эсеров, в 1919-м – в историческом сражении под Орлом и Кромами против войск Деникина, в 1920-м – в боях против Врангеля на знаменитом Каховском плацдарме.
Из Красной армии товарищ Берзин перешел на службу в систему ВЧК/ОГПУ. Он один из создателей ГУЛАГа, первый директор “Дальстроя”. Во многом благодаря энергии этого неукротимого фанатика золото Колымы потекло в советскую казну. В сентябре 1937-го карьера Берзина уже шла под гору, но он еще оставался полновластным руководителем “Дальстроя”, фактическим господином Колымы, Магадана и Чукотки.
Сухопутной дороги на Колыму не было. Существовал только морской путь – через Японское и Охотское моря. В 1937-м из Владивостока ходили четыре парохода. “Кулу” и “Джурма” перевозили не только грузы, но и заключенных. Пароходы “Дальстрой” (бывший “Генрих Ягода”) и “Николай Ежов” перевозили “вольняшек” и командировочных. Именно на пароход “Николай Ежов” и сел Евгений Петров 20 или 22 августа.
Миновали Японское море, долго шли туманным проливом Лаперуза – между Сахалином и Хоккайдо. “Ночью океан фосфорился. Вдоль корпуса парохода быстро проносились светящиеся голубоватые тельца”.[1315]
Справа остался Тихий океан, пароход три дня шел через Охотское море курсом на север-северо-запад. На шестой день путешествия с утра подул холодный ветер, небо стало серым. “Пассажиры подняли воротники пальто и, держась за шляпы, вглядывались в горизонт”. Показались холодные и пустынные берега. Никаких строений, только сопки – бухта Нагаева. “…Бодрые «папуасы» весело укладывали чемоданы, готовясь сойти на землю, в которую вложили столько труда”. На пристани их встретили музыкой: “На Колыме есть такая традиция, каждый рейсовый пароход встречают музыкой”.[1316]
Петров собирался побывать “на золотых приисках и в туземных стойбищах, орочских, эвенкских и якутских”.[1317] Возможно, Евгений Петрович хотел бы еще кое-кого повидать. В 1936-м арестовали его тестя – Леонтия Исидоровича Грюнзайда, срок он отбывал на Колыме. Петров родственных связей с арестованным по политической статье не стеснялся. Более того, в 1939-м, когда Петрова будут принимать в партию, он честно расскажет о своем родственнике, но не поспешит от него отмежеваться: “Я должен сообщить, что арестован отец моей жены и выслан на 5 лет. Он инженер, и я глубоко убежден, что он жертва клеветы, он не враждебный человек. Он только ужасный крикун. Сын его сейчас подал заявление [прокурору СССР Андрею] Вышинскому о пересмотре дела”.[1318]
У нас нет сведений, пытался ли Петров вызволить тестя из лагеря. Но если Евгений Петрович вспомнил о нем, когда лучше было бы промолчать, не привлекать внимания, то можно сказать уверенно: пытался помочь, пытался вызволить, но не в его силах это было. Специального корреспондента “Правды” не затем на Дальний Восток послали, чтобы он с зэками встречался. В 1939-м хлопоты Петрова уже не имели смысла: Леонтий Грюнзайд был расстрелян 31 марта 1938 года по страшному обвинению в “контрреволюционной троцкистской деятельности”. Ни Евгений, ни Валентина этого не знали.
О своих поездках по золотым приискам и эвенкским стойбищам Петров не написал. А если и написал, то написанное уничтожил, никаких следов в архивах не осталось. Между тем долго ходили слухи, будто бы Петров ходил в бараки к зэкам, написал о них книгу и тогда же читал им готовые главы. Даже очевидцы находились. Их рассказы стали основой для эпизода из романа Николая Козлова “Хранить вечно”. Козлов прожил на Колыме двадцать лет, но в послевоенные и даже послесталинские годы.
Были ли рассказы этих “очевидцев” хоть в чем-то достоверными? Судите сами.
“Здесь всё было как в палате сельской больницы. И выбеленные, обмазанные глиной стены, и аккуратно заправленные солдатскими одеялами койки в два ряда, и выскобленные до желтизны дощатые полы, и белоснежные занавески на окнах – всё пахло чистотой и невзыскательным, скорбным больничным уютом. Петров молча рассматривал обстановку и людей, не замечая направленных на него косых взглядов. <…>
– Пожалуй, прикорну немного, – сказал Петров и, скинув сапоги, улегся поверх одеяла. <…> Здесь давно вывели клопов, и можно было спокойно спать на высоком матраце, набитом стружкой и пахнувшем лиственницей”.[1319]
Петров в этом романе почти богатырь, человек громадный и могучий – “кудлатый верзила”, зэки с почтением смотрят на “мощные бицепсы Петрова”.
Но вот он отоспался на лагерной койке и начал читать зэкам главы своей новой книги:
“Он читал о необыкновенной стране Колыме, где всё удивительно и громадно. О том, что жизнь в этом далеком, почти оторванном от мира крае, как на недосягаемом острове, совсем не такая, как принято думать там, за десять тысяч километров отсюда. И те, кто сейчас слушал, узнавали себя в других людях – себя и нелегкие свои судьбы. Это было написано о том, о чем еще никто не писал. Люди с красными лицами и натруженными руками шевелили от напряжения мускулами. Казалось, вот-вот они начнут подсказывать писателю нужные слова. <…> А Петров между тем всё читал. Как вдохновенный певец, временами он закрывал глаза, будто импровизируя, а иногда быстро набрасывал карандашом в тетради несколько слов. Порой он останавливался, прислушиваясь к звукам, пока они не замирали в тишине, и тогда повторял всё снова. А тишина в эти секунды стояла такая, что было слышно, как за стеной хрустит изморозь под чьими-то тяжелыми шагами: это бродил медведь-шатун. <…> …Подошли к концу последние исписанные листки. Голос его звучал всё тише и тише, смешиваясь с тишиной.
– Вот пока и всё о вашей Колыме, – сказал Евгений Петрович, закрывая тетрадь. – Так и думаю назвать: «Остров Колыма»”.[1320]
Поверить в реальность этой истории просто невозможно. Николай Козлов опубликовал главу “Сердцем писателя” из неоконченной второй книги романа “Хранить вечно” в 1964 году, на последней волне хрущевской оттепели, через полтора года после публикации “Одного дня Ивана Денисовича” и за четыре с половиной месяца до снятия Хрущева. А Петров побывал на Колыме в самый разгар Большого террора, когда неосторожно сказанное слово могло привести человека в тюрьму, затем в лагерь и закончиться расстрельным приговором. Да и когда бы Евгений Петрович успел так изучить жизнь зэков? Петров прибыл в Магадан самое раннее 27 или 28 августа, 19 сентября уже писал жене из Владивостока. Значит, он отправился в обратный путь не позднее 13 сентября: из Магадана во Владивосток корабль шел не менее шести дней. То есть пробыл Петров в Магадане и на Колыме около двух недель – маловато, чтобы глубоко изучить жизнь и быт зэков, да еще и успеть написать об этом несколько глав. И любопытно узнать, где бы товарищ Петров опубликовал “Остров Колыму”? Не в “Правде” же и не в “Огоньке”.
Так что перед нами всего лишь художественное осмысление легенды, основанной на одном подлинном событии: Евгений Петров действительно был на Колыме. Но что он увидел и о чем думал, мы не знаем. Известно только, что Петров вернулся во Владивосток первым же попутным пароходом.
Еще в июле у Петрова были большие планы: помимо золотых приисков Колымы, побывать на Чукотке, на Камчатке. Но после возвращения во Владивосток он, кажется, и думать об этом забыл. Сделал необходимые визиты – и отправился назад, в Москву, при первой же возможности.