Помимо Хабаровска и Биробиджана, Петров побывал в Комсомольске-на-Амуре, городе, который построили в тайге всего за пять лет. Путь от Хабаровска он проделал на большом речном катере. Справа к этому городу подступают высокие сопки – отроги горной системы Сихотэ-Алиня. Петрову они показались настолько живописными, что напомнили черноморское побережье Кавказа, чуть ли не Гагру. Сходство усиливалось широтою реки: Амур там почти как море.

Местные жители редко выезжали за пределы города, не были знакомы с природой края. Петров их примеру не последовал и совершил путешествие по притоку Амура реке Горюн, почти никому в России неизвестной, хотя в низовьях она такая же широкая, как Днепр: “Перед нами лежала холодная горная река, таинственная, почти что неисследованная, полная рыбы”.[1305] Он побывал в поселении нанайцев, которых сравнивает с американскими индейцами. Сравнивает и в письме к маленькому сыну Пете, и в очерке, что прочитают сотни тысяч советских читателей. Ведь благодаря книгам Майн Рида и Фенимора Купера о жизни индейцев жители Европейской России знали больше, чем о народах, населявших тайгу Дальнего Востока.

Но Петров приехал на Дальний Восток не только восхищаться природой и славить великие стройки социализма. В начале августа, вернувшись в Хабаровск, он по телеграфу передает в редакцию “Правды” очерк о безобразном бюрократизме и дурном управлении городом и краем. Крайисполком и горсовет Хабаровска будто соревнуются друг с другом в продолжительности и бессмысленности заседаний.

“Я держу в руках этот творческий документ и не верю своим глазам. <…> По некоторым вопросам записано сразу два докладчика. В конце скромная строка – вопрос № 103. <…>

Совершенно очевидно, что утвердить проект строительства двух заводов в течение пяти минут или рассмотреть деятельность, кстати сказать, отвратительно работающих торговых организаций за три минуты – просто физически невозможно. Это чепуха! Следовательно, вся эта стройно составленная повестка – просто фикция. Не работа, а видимость работы. При этом они вечно заняты, вечно спешат, никуда не поспевают во-время (так в тексте. – С. Б.). Застать их на службе очень трудно”.[1306]

При такой занятости никто не догадался встретить на вокзале “восемь фельдшериц и медицинских сестер, приехавших из Краснодара по вызову крайздрава”. Одна из них заболела в дороге, лежала на земле прямо под окнами здания краевого исполкома.[1307] Это были девушки, которых так активно приглашали и будут дальше приглашать “на милый и любимый, на Дальний Восток”.

Пороки советской бюрократии дополнялись пороками советского сервиса. В жаркий день жители Хабаровска купались в Амуре, катались на лодках. По реке курсировал даже речной трамвай. Однако порядки на водной станции заставили Петрова вспомнить рассказ Зощенко “Баня”. Одежду купальщиков запирали в специальных кабинках. Тринадцатилетний мальчишка выдавал номерки. Но куда этот номерок было спрятать? И вот приходится плавать, зажав номерок в кулаке. Петров начал было с мальчиком спорить, но услышал от него хорошо знакомые многим советским людям слова: “Давайте, гражданин, не будем” и “Раз полагается – значит, нужно”.[1308]

На хабаровской пристани Евгений Петрович увидел объявление, которое могло бы украсить страницы “Двенадцати стульев” и “Золотого теленка”:

РАСПИСАНИЕ ПАРОХОДОВ

Пароходы отходят в разное время[1309]

Пароходы действительно приходили и уходили в разное время. Часто не было известно, где именно находится пароход. Если же он все-таки прибывал, никто не мог сказать, когда и куда он отправится в путь. Вверх или вниз по реке? Петрову так и не удалось пройти по Амуру на большом пароходе – он сел на пассажирский катер, который вез из Хабаровска в Комсомольск-на-Амуре трех ответственных работников.

О Комсомольске-на-Амуре, как о великой стройке социализма, Петров писал осторожнее. Комсомольск-на-Амуре и Биробиджан он сравнивает с остывающими, еще не затвердевшими новыми планетами, но замечает все-таки, что одна часть Комсомольска, та, что выше по Амуру, построена хуже другой, возведенной на месте нанайского стойбища Дземги[1310]. В первой вырубили всю тайгу, во второй сохранили деревья, и теперь Дземга утопала в зелени. Это словно отдельные города, совершенно не похожие друг на друга: “В Комсомольске номер один баня еще только строится. В Комсомольске номер два баня уже давно существует. Первый – почти бессмысленное нагромождение домов. Второй – веселенький, аккуратно распланированный, почти щеголеватый городок”.[1311]

Самая ценная строчка в очерке о Комсомольске-на-Амуре – объявление, которое увидел Петров: “Школа медленных и быстрых западных танцев”.[1312] И это на самом краю Советского Союза, где до Японии и Китая намного ближе, чем до столицы, а тем более – до Европы! Интересы, ценности и даже духовный мир жителей далеких, затерянных в тайге городов мало отличались от московских и ленинградских. Только возможности, конечно, скромнее, жизнь – беднее. Комфорта не хватало даже в славном Владивостоке, куда Петров приехал 19 августа 1937 года.

Город ему понравился не больше, чем Хабаровск. “В сущности, есть здесь одна более или менее приличная улица. Всё остальное – грязно и запущено. На улицах много пьяных. <…> Пойти буквально некуда”[1313], – писал Евгений Петрович жене 19 сентября 1937 года. Впрочем, в очерке Петров упомянет и приятные черты города: “Близость теплого моря. Пароходные гудки. Запах водорослей и просмоленного каната”.[1314]

“Более или менее приличной” улицей была, конечно же, знаменитая Светланская. В 1937-м она называлась Ленинской. Замощенная. Благоустроенная. Здесь находились лучшие магазины и главные учреждения города, включая штаб Тихоокеанского флота. В городе работало несколько ресторанов, где играли даже настоящие оркестры, не смолкавшие до поздней ночи. Петров будет есть во Владивостоке своих любимых морских “гадов”, которые так понравились ему еще в Париже.

Но во Владивостоке Петров не задержался. Его ждала тяжелая, загадочная, быть может, и опасная часть путешествия – поездка в Магадан, на золотые прииски Колымы, на самый страшный остров (“полюс лютости”) страны ГУЛАГ, “географией разорванной в архипелаг, но психологией скованной в континент”, как напишет много лет спустя Александр Солженицын.