В личном архиве Михаила Афанасьевича нет ни набросков, ни черновиков, которые относились бы к “Двенадцати стульям” и “Золотому теленку”. А вот многие черновые варианты “Мастера и Маргариты” – сохранились. Поэтому никто из булгаковедов, включая въедливую Мариэтту Чудакову, не сделал “великого открытия” об авторстве Булгакова. А ведь та же Лидия Яновская была и биографом Булгакова, и биографом Ильфа и Петрова, вот кому и карты в руки. Яновская держала в руках и рукописи Булгакова, и рукописи Ильфа и Петрова, – и не увидела у Булгакова даже следов ильфо-петровских романов. Скорее наоборот: если и было литературное влияние, то не Булгакова на Ильфа и Петрова, а именно Ильфа и Петрова на Булгакова. Иван Бездомный в самом деле напоминает Шуру Балаганова.
В 1936 году Илья Ильф начал было писать роман о том, как древние римляне оказались в современной Одессе.
Из набросков не написанного Ильей Ильфом романа:
“Это был молодой римский офицер. Впрочем, не надо молодого. Его обязательно будут представлять себе кавалером в красивом военном наряде. Лучше, чтоб это был пожилой человек, грубоватый, может быть даже неприятный. Он уже участвовал в нескольких тяжелых, нудных походах против каких-то голых и смуглых идиотов. <…> Итак, это был уже немолодой римский офицер. Его звали Гней Фульвий Криспин. Когда, вместе со своим легионом, он прибыл в Одессу и увидел улицы, освещенные электрическими фонарями, он нисколько не удивился. В персидском походе он видел и не такие чудеса. Скорее его удивили буфеты искусственных минеральных вод. Вот этого он не видел даже в своих восточных походах. <…>
Мишка Анисфельд, известный босяк, первым перешел на сторону римлян. Он стал ходить в тоге, из-под которой виднелись его загорелые плебейские ноги”.[1134]
Может быть, идея пришла в голову Илье Арнольдовичу после того, как Булгаков читал им с Петровым главы из романа? А может быть, после какой-нибудь беседы с Михаилом Афанасьевичем. Хотя вполне вероятно, что и к этому наброску Булгаков никакого отношения не имеет: в круг чтения Ильфа входила многотомная книга Теодора Моммзена “История Рима”.
Итак, документальных подтверждений авторства Булгакова нет. Нет, на мой взгляд, и биографических, психологических, даже географических. Бендер настигает гражданина Корейко на строительстве Восточной магистрали, в Туркестане, где Булгаков никогда не бывал. А Ильф и Петров приезжали на Турксиб весной 1930-го, как раз во время работы над “Золотым теленком”. Часть действия в романе происходит в Черноморске (Одессе), в обеих книгах множество деталей, образов, связанных с Одессой. Киевлянин Булгаков никогда не жил в Одессе.
Да и зачем Булгакову писать за Ильфа и Петрова? Ради денег? Но с деньгами в 1927-м всё у него было хорошо. 1 августа 1927 года Михаил Булгаков заключил с застройщиком договор об аренде трехкомнатной квартиры с кухней и ванной на Большой Пироговской улице. К тому времени работа над романом “Двенадцать стульев” еще и не начиналась, Валентин Катаев даже не предлагал Ильфу и Петрову стать соавторами романа о бриллиантах, спрятанных в стульях. Михаил Афанасьевич получал хорошие авторские за постановку “Дней Турбиных” во МХАТе: с каждого представления ему платили 180 рублей.[1135] В Театре им. Вахтангова поставили “Зойкину квартиру”. Он смог наконец-то избавиться от газетной каторги. Булгаков “в редакции (“Гудка”. – С. Б.) почти не показывается и сидит дома, «проедая» полученные 5000 р. … По крайней мере за последние 6 месяцев он ничего «путного» не написал”[1136], – сообщал осведомитель ОГПУ. В 1928-м Михаил Афанасьевич тоже не бедствовал. Его заработок доходил до 30 000 в год, из которых он заплатил 4000 подоходного налога.[1137]
По словам Эмиля Миндлина, Булгаков не знал даже, что с такими деньгами делать. Хотел купить ковер в кабинет, но боялся привлечь внимание фининспектора – обложит налогом побольше.[1138] Фининспектор во второй половине двадцатых – фигура страшнее любого налогового инспектора наших дней.
Предположить, что Булгакову доставила радость публикация собственного романа под чужим именем, я не в состоянии. Это было бы для самолюбивого и знающего себе цену Михаила Афанасьевича худшим наказанием. Он еще в двадцатые годы “немножко играл роль известного русского писателя, даже, может быть, классика”[1139], – вспоминал Валентин Катаев. Конечно, очень хотел печататься, но под собственным именем. А отдать чужим людям романы, да еще и такие блестящие, с таким потрясающим героем, как Остап Бендер? Невозможно. Библейский Исав отказался от первородства в обмен на чечевичную похлебку, но он был голоден и глуп. Булгаков был умен и вовсе не голоден. Тем более не мог бы Михаил Афанасьевич сохранить дружеские связи с Ильфом и Петровым, если б они в самом деле его обокрали.
Елена Сергеевна была беспощадна ко всем, кто вредил ее мужу, откровенно радовалась, если те попадали в опалу:
“В «Советском искусстве» сообщение, что Литовский уволен с поста председателя Главреперткома. Гнусная гадина. Сколько зла он натворил на этом месте”[1140].
Об Ильфе и Петрове же всегда отзывалась с уважением и симпатией: “Ильф и Петров – они не только прекрасные писатели. Но и прекрасные люди. Порядочны, доброжелательны, писательски, да, наверно, и жизненно – честны, умны и остроумны”.[1141]
Чтобы убедиться в авторстве Ильфа и Петрова и отбросить всякие сомнения, не обязательно даже ездить в архив. Достаточно прочитать “Записные книжки” Ильфа.
На этом можно было бы закончить дискуссию, но версия о Булгакове как создателе романов про Остапа Бендера ушла в народ. Обсуждают, могли ли обычные журналисты написать два гениальных романа.
Но чем судачить, может, стоит прочитать рассказы и фельетоны Ильфа и Петрова рубежа двадцатых-тридцатых? Некоторые могли бы стать главами нового романа о товарище Бендере: “Клооп”, “Их бин с головы до ног”, “Великий канцелярский шлях”, “Как создавался Робинзон”. Они написаны не хуже блистательных глав “Двенадцати стульев”.