На поезде, мимо сверкающих склянок элитной недвижимости. На самолете, мимо облаков, вырастающих ввысь, распускающихся, расцветающих, как белые деревья невиданных земель.
Домой.
Чтобы ткнуться хлюпающим носом в футболку мужа, пахнущую капсулами для стирки, которые она покупала в «Магните» по акции. После всего пережитого Наташа необычайно рада была видеть Егора. Он представлялся оплотом спокойных надежных будней, в которые больше не ворвется ни порывистый сумбур вдохновения, ни удушающий страх непризнания. Никогда.
– Я же говорил: нафиг эти художества. Только нервы трепать. Все творческие конкурсы необъективны. Там кумовство и вкусовщина. Не стоят они твоих слезок. Бедная моя девочка!
Наташа млела в волнах химического запаха капсул, ничуть не похожего на обещанные альпийские луга. Такого дурацкого, такого родного.
– Одно хорошо: теперь ты точно поймешь, что лучше биологией заниматься. Георгия Алексеевича, кстати, видел в коридоре. Он сказал, нормально все идет, но тебе для успешной защиты нужно сконцентрироваться. Ты упускаешь детали… Надеюсь, ты больше не станешь распылять усилия ни на какую левую ерунду. Сосредоточишься на диссертации, допилишь ее как следует. Защитишься с блеском!
Сумки, противоударные чемоданы разных цветов, замотанные лентой, коробка, спортивный рюкзак с кучей непонятных ленточек, резиночек и карманов – вещи, обыкновенные и странные, плыли по ленте, мимо сосредоточенных пассажиров, плыли по кругу, как крысы, как чаинки в чашке, как звезды и галактики.
Идеальная фигура – круг. Если подумать, по кругу идет вся жизнь. И события, оставленные в прошлом, так или иначе возвращаются, как возвращается в одну и ту же точку не узнанный на прошлом круге чемодан, плавающая в баке крыса или Земля, летящая по орбите. Не все возвращения желанны. Некоторые хочется отменить. Однако это не происходит по щелчку пальцев. Непрерывное вращение мира имеет свои непреложные законы. Чтобы отменить возвращение чего-то неприятного, нужно понять, для чего оно приходило в первый раз, чему хотело научить. У всего есть причина. И чтобы отменить возвращение, надо перейти на новый уровень, выйти из того круга, где происходит вращение мыслей, вещей, людей, связанных с этой причиной. Надо стать частью нового круга, более широкого…
Егор уходил на работу каждое утро около девяти, у него росли культуры, почковались дрожжи и регулярно (примерно раз в пару недель) возникали сверкающие и искрящиеся идеи с замахом на открытия, достойные как минимум госпремии, а если повезет – и Нобелевки.
Наташа обходила с коляской окрестные универсамы, закупала продукты, что-то варила, жарила, пекла. Со времени возвращения с Фестиваля она яростно ударилась в домоводство. Ее благородного порыва хватило даже на пошив штор и покупку на «Авито» винтажной лампы. Наташа почти научилась быть нормальной женщиной. Озабоченной домом, бытом, ребенком. Почти счастливой простым женским счастьем. Без всяких там претензий на гениальность.
Но она знала: все закончится в тот момент, когда она сядет за ноутбук.
С момента прилета Наташа не проверяла e-mail. Письма от Георгия Алексеевича со статьями, которые следовало прочесть и прокомментировать, копились, как розовые платежки ЖКХ в почтовом ящике одинокого мертвеца.
Откладывать дальше было нельзя. При виде громады нависшей над нею работы Наташа испытала приступ паники. На Фестиваль уезжала она как будто в один конец. С тайной надеждой победить в отборе, поступить в Digital design studio. И больше не возвращаться. Не открывать научных статей. Не входить в лабораторию. Не нюхать виварий и химический холодильник. Не натягивать силиконовые перчатки, в которых противно потеют руки…
Но судьба-злодейка (сука, падла, как там ее еще называют) распорядилась по-своему. Наташа прокрутила через экран одну статью, вторую… Какие-то гистограммы, диаграммы, графики, непонятные символы, формулы.
Боже.
Каждый крючок здесь, каждая закорючка что-то обозначает.
И придется в этом разбираться.
Боже.
Как перед неприступной скалой стояла Наташа перед этой неначатой работой – огромной, скучной и невыносимо бессмысленной лично для нее…
У нее участился пульс. Она облизнула сухие губы. Сглотнула густой, липкий, как раздавленная ягода из варенья, шарик слюны.
Боже.
Формулы и гистограммы смотрели на нее с экрана. Аккуратные, строгие, холодные. Их бесполезно было умолять о пощаде, как киношного злодея за пять минут до конца фильма…
Dron_Remont: привет
Сообщение упало звонко, потревожило привычный событийный ход.
Наташа не ждала этого сообщения не только сегодня, она не ждала его никогда. Безвозвратному уходу школьного времени, по которому принято слащаво ностальгировать, в котором Андрей провожал до подъезда Иру, а Наташа перенесла его лицо на форзац учебника алгебры, Наташа радовалась; прыщи, тщательно запудриваемые каждое утро, неумелый макияж, дискотеки, где скромницы подпирают стены, пальцы в чернилах, мел на юбке – спасибо, что было, слава богу, что закончилось…
В чатик встречи «10 лет выпуска» ее пригласила Ира. Как раз накануне отлета на Фестиваль. Наташа, опьяненная приготовлениями, ничего туда не писала и даже отключила звук – оповещения падают и падают, достали. Другие участники активно переписывались. Как и в школе, Наташа предпочла остаться в стороне. Мимоходом узнала некоторых по лицам на мелких монетах аватарок. Андрея узнала из контекста. И вот он пишет.
Dron_Remont: всем классом в токио сити хорошо посидели, отметили
«Dron_Remont печатает…» – оповестил мессенджер.
У него что-то настолько срочное, что он набирает новое сообщение, не дождавшись ответа? Или его аккаунт взломали аферисты и Наташе сейчас упадет просьба одолжить денег…
Dron_Remont: жаль, тебя не было
Ремонт? Что за ремонт? С рабочего аккаунта, что ли?
Наташа оказалась в таком замешательстве от внезапного вторжения прошлого, что ответила на автомате.
Nat97: Привет. Внезапно.
Nat97: Знаю, видела фотки в чате.
Dron_Remont: чего не пришла? работа?
Nat97: Летала в Сочи. На Фестиваль художников.
Dron_Remont: ух ты! Здорово
«Ага… Знал бы ты, какого кринжа я там словила… Но звучит круто, это да. Какого черта надо этому Андрею?»
Dron_Remont: мне бы хотелось тебя видеть
Dron_Remont: может замутим еще одну встречу?
Nat97: Зачем?
Dron_Remont: посидел я там, выпил. на всех посмотрел. и че то такая тоска взяла. настальгия. подумал и чесно говоря захотел прощения попросить
Nat97: Кто старое помянет, тому глаз вон. Знаешь такую поговорку?
Dron_Remont: я правда понял какой был идиот что прочитал при всех твое письмо
Dron_Remont: подожди не посылай меня сразу
Dron_Remont: я не должен был делать такую дичь
Dron_Remont: ноя был малолеткой тупой, прости, ну
Nat97: Забудем, ладно.
Dron_Remont: я понял, до чего сложно быть откравенным и как можно пострадать от своей искринности
Dron_Remont: ладно, я заслуживаю что ты на хрен пошлешь
Dron_Remont: я понял
Nat97: Я никуда не посылаю.
«Я давно простила».
Набрала и тут же стерла. Белое поле неотправленного сообщения с прыгающим курсором представлялось Наташе неким сгустком энергии, который вместе со словами отправляется другому человеку. Если над открытым сообщением сыпать проклятиями, а потом написать жизнерадостный «привет», наверное, человек что-то почувствует. Не объяснит себе, но почувствует точно.
Ничего она не простила.
Так, халтурно присыпала пеплом времени и разными событиями.
И сейчас немыслимо хотелось свернуть беседу, чтобы Андрей остался со своими извинениями на обочине. Было и прошло. Не надо теперь.
Dron_Remont: так чего? встретимся? просто так посидим поговорим
Dron_Remont: интересно как у тебя дела как ты изменилась
Nat97: Нормально у меня дела.
Ни фига у нее не нормально. Плохо. Очень плохо.
Но бывший одноклассник, по которому она страдала с седьмого по девятый, да и потом, после его выходки, тоже, чего скрывать, – однозначно не тот, при ком немедленно хочется вытряхнуть все сокровенное из души, как содержимое сумочки в поисках ключей.
Таким демонстрируют парадный фасад: белые зубы, новое платье, южный загар. Чтобы взглянул и обалдел, взглянул и пожалел сто раз, взглянул и пожелал того, от чего когда-то отказался…
Несбывшееся обладает огромной властью. Во всяком случае, пока не сбудется. Или не обесценится.
Dron_Remont: если че тоя выходной сегодня завтра
Андрей. По сути, она его совсем не знает. Никогда не было у них адекватного общения. Взгляды украдкой на алгебре, красные щеки и проклятое любовное письмо на 14 февраля – не в счет. Это всё глупости. А теперь за столиком кафе, допустим, если они все-таки встретятся, перед нею будет сидеть совершенно посторонний человек. Мужчина. И зачем это? Надо ли?
Слава богу, просьба о встрече не слишком настойчивая. Наташа же отказывать не умеет. Муж отучил. Со всем, что он предлагал, приходилось соглашаться. Ведь если Наташа отказывалась, он убеждал. Долго. Если отказывалась и так, обижался. Не разговаривал с Наташей. Отворачивался к стене. Спустя некоторое время предлагал опять…
Проклятый паттерн отпечатался у Наташи в голове ожогом от раскаленной железки: соглашайся всегда, все равно заставят.
Dron_Remont: мне важно облегчить душу перед тобой
Наташе стало жаль Андрея. И беглый взгляд на статью от Георгия Алексеевича покачнул весы. С невероятнейшим облегчением Наташа закрыла ноутбук. Искупление грехов бывшего одноклассника – нормальный такой повод отложить работу. Достойный.
Она вспорхнула из-за стола. Что бы такое надеть?
Ей стало даже весело: сегодня Андрей совершил для нее поистине рыцарский подвиг – отогнал настырные формулы и гистограммы, налетающие на мозг устрашающей стаей.
Наташа наспех покусала волосы щипцами для завивки. Выбрала платье – воздушное, в мелкий цветочек. С рукавами-фонариками и ремешком на талии. Надев его, поняла, что до рождения Алёши ремешок затягивался до пятой дырочки. А теперь только до второй… Горький вздох. Скрип дверцы шкафа.
Настроение сдулось моментально.
В воображении легкая школьница, выпорхнувшая навстречу импозантному мужчине, мигом трансформировалась в оплывшую домохозяйку. «Собралась поражать и восхищать, ага. Разнесло тебя, дорогуша, невооруженным глазом заметно…»
Когда Андрей открывал свои глаза, будто бы взлетали две черные бабочки. Наташа заметила это в седьмом, на уроке физики. У парней ресницы (точно по какому-то вселенскому закону подлости) без всякой туши, наращивания, накладок нередко бывают на зависть девушкам.
Андрей не думал о том, чтобы нравиться. И нравился. Возможно, потому как раз, что не думал.
Он встретил Наташу у ворот стройки, на которой работал. Прямо в рабочих пыльных штанах, сидящих низко на загорелом животе с дорожкой темных волос, поднимающейся к пупку. С ним было еще два парня. Долговязый, нервный, в очках и выходец из Средней Азии.
– Гриша, Умар. Это Наталия, моя одноклассница. Я сейчас, переоденусь только.
Андрей исчез в недрах строительной бытовки. Девушка на высоких шпильках, в легком платьице, трепещущем на ветру, среди бетонных блоков, труб, щебенки и песка – бабочка на Луне. Длиннорукий Гриша и коричневый Умар рассматривали Наташу голодными глазами.
Не так она представляла себе встречу спустя годы. Ну да ладно. Реальность слишком часто обрушивает ожидания.
– Пойдем шавуху сожрем, – выйдя из бытовки уже в чистых джинсах и яркой рубашке с птицами, удачно оттеняющей его кожу, предложил Андрей. Для Наташи это прозвучало как издевательство. Перспектива смотреть, как едят жирную, сочную, до одури ароматную шаверму три здоровых, отработавших целый день на стройке парня, не представлялась ей приятной. Ведь мерзкий голос в голове непременно скажет: «Хочешь, чтобы твой ремень на тебе вообще не сошелся? Тогда приятного аппетита!»
Наташа надеялась посидеть в какой-нибудь кондитерской над безобидной чашкой несладкого американо.
– А деньги есть у тебя? – осторожно осведомился Гриша. – Ты мне и так должен две тысячи уже.
– Не кипишуй, – Андрей запанибрата похлопал Гришу по спине, – я же сказал, отдам. У меня трудные времена сейчас. – Он выудил из нагрудного кармана ментоловый вейп и, затянувшись, выпустил красивое облако.
– У всех трудные времена, – не унимался Гриша, – но брать новые долги, пока не отдал предыдущие… Поешь дома, свари макарон.
– Сегодня особый повод. – Андрей мотыльково – она едва почувствовала – коснулся ладонью талии Наташи. Это был настолько деликатный и невинный жест, что смущаться было нечего, но она смутилась.
– У тебя всегда – повод. Либо пива выпить, либо пожрать всласть, главное – не на свои.
– Праздник всегда со мной, – ухмыльнулся Андрей.
– Ты просто раздолбай, – заключил Гриша.
– Да, я такой, – просто согласился Андрей.
За препирательствами дошли до вагончика с шавермой. Воздух возле него казался густым, будто соус. От обалденного аромата у Наташи, съевшей на завтрак милостиво одобренные внутренним голосом обезжиренный йогурт и зерновой хлебец, закружилась голова. Рот наполнился слюной… В воображении всплыл вкус поджаристого лаваша, чуть хрустящего при надкусывании, аппетитной поджаристой курочки, свежей зелени. В этот момент Наташа испытывала к шаверме такое вожделение, такую неимоверную нежность, какие описывают в дамских романах.
– Тут лучшая шава в городе, – объявил Андрей. И Наташа готова была с ним согласиться. – Я угощаю, – обратился он к ней, сделав движение рукой в сторону вагончика, – выбирай. Советую острую с ананасовым соусом. Огонь.
Он выудил из нагрудного кармана пятьсот рублей. Розоватая купюра изящно дрогнула на ветру, и это был такой жест, нарочитый, очевидно, но притом до того очаровательный, трогательный…
– Кутишь, а долги не отдаешь, – желчно прокомментировал Гриша.
– Достал уже, душнила. Так любишь деньги? Смотри.
После долгих попыток Андрей выловил из нагрудного кармана (воистину бездонного!) зажигалку. Пощелкал, покуда не появилось пламя… и поджег пятисотку.
Гриша открыл рот. Несколько мгновений стоял неподвижно, гипнотизируя глазами край купюры, который неторопливо, фигурно обгрызало пламя.
– Лучше мне отдай! Отдай! Не жги, – наконец крикнул он и сделал шаг в сторону Андрея, намереваясь вырвать купюру. – Ненормальный!
Андрей отступил от него.
– Мои деньги. Хочу сжечь и сожгу. А ты смотри и мучайся.
Сцена из классики. Гриша злобно скривился, постучал пальцем по виску, глядя на Андрея, и зашагал прочь широким шагом. Мокрые вишни темных глаз Умара плавали в глубоких глазницах – он наблюдал происходящее от начала до конца, но ничего не говорил, и даже не было ясно, на чьей он стороне. Вероятно, событие оказалось слишком емким для его словарного запаса.
– Кстати, подвезешь? – Андрей кивнул в сторону Наташиной машины. – У меня на автобус не хватит.
Она оторопела:
– Ну ты… даешь. Зачем тогда те пятьсот рублей сжег?
– А ты не видела? Разве не заценила, какое у того чувака было выражение лица? Я ведь его поимел, да? Уделал?
Клочок купюры у него в руке еще дымился. Пламя задул ветерок.
– А если я откажусь тебя подвозить? – спросила Наташа.
– Пешком пойду. Оно того стоило. Не деньги ведь имеют значение, понимаешь, а чувства. Люди платят не за дорогие вещи – квартиры, машины, рестораны, – они платят за те чувства, которые им дает обладание вещами, на самом-то деле…
Теперь Наташа могла рассматривать Андрея. Она уже не испытывала той неловкости, что в период острой своей влюбленности, ухватывая быстрыми взглядами то линию лба, то форму скул, то изгиб века…
Она заметила, что зубы у него испортились. И ощутила грусть. Наташе стало до странного жаль этих зубов, их исчезнувшей, ускользнувшей красоты, которую она помнила. Какие они были – мелкие, ровные, с нежными краями – лаконичное и цельное, совершенное высказывание природы… У всего есть цена. И великолепная зрительная память, та самая, что составляла талант Наташи, позволяя ей рисовать, не имея перед собой натуры, уметь передать сходство, несколько раз взглянув на человека, сейчас приносила ей боль. Тот Андрей, каким она его помнила, никак не мог быть у нее изъят: в этом крылась прекрасная тоска, золотая му́ка художника, нерушимая тайна его отношений со Вселенной. «…Ибо время, столкнувшись с памятью, узнает о своем бесправии».
Наташа обещала себе, что больше не будет рисовать. Но перестать думать художественно она не могла.
Летом после восьмого ездили купаться на карьер. У Наташи были месячные, и она осталась на берегу одна. Зачем поехала? За компанию с Ирой. И еще (этого никто не знал, конечно) – потому что поехал Андрей.
Сидя на берегу карьера, обсыпая ноги от нечего делать мелким песком, любуясь, как он стекает по коже, Наташа наслаждалась ощущением собственного бытия. День стоял истинно господний: тихий и ясный, мелкие облачка зависали над линией горизонта…
На Андрея смотрело солнце, согревая маленькие волоски на плечах, чуть светящиеся. Мокрые красные плавки наклеились на миндальный загар.
Под прикрытием ладони, приложенной козырьком ко лбу, на Андрея смотрела Наташа.
Серый песок. Серебристые отблески на воде – танец жидкого стекла. Светящаяся граница облака, контур, нить. Андрей стоял, не стесняясь ни солнца, ни Наташи.
Она смотрела на него. И они оба в тот день совсем не думали о том, что может быть что-то стыдное в этой сцене: сидящая на песке девчонка смотрит на парня в красных плавках, только вышедшего из воды. Их души были совсем юными, такими же господними, как облачка на краю небес…
Гадкая история с письмом пока безопасно витала, вилась над ними, вместе с остальными возможными вариантами будущего, равнозначными и бесправными, точно мухи.
Удивительное чувство настигло Наташу. Оно было похоже на грусть, но грустью не являлось. Оно напоминало нежность, но для нежности недоставало повода. Оно было сладким, но от него хотелось плакать…
Наташа вдруг поняла отчетливо: Андрей, каким она видит его сейчас, ослепительный в своих молодых мурашках, красных плавках, с песчинками, приклеившимися к коже, – такой Андрей нигде больше не существует, только в ее воображении, – образ исчезнет, стоит ей сморгнуть. И в этом знании была и горечь, и радость, и беспомощность.
Так Наташа впервые испытала вдохновение. Но она еще не знала, что это оно.
– Благодарю, что подвезла. Может, зайдешь?
У Наташи сложилось ощущение, что ее использовали как такси. И еще – будто ее обманули. Она не знала, чего ждала от этой встречи, но явно не того, что вышло. Даже людям, не особо разбирающимся в психологии, известно слово «гештальт». Уж слишком модным одно время было это понятие.
Нынешний Андрей взволновал Наташу, но не как мужчина – она усердно думала, что любит мужа. В Андрее будто бы крылась некая особенная возможность, ключ к самой Наташе, к ее травмам, ошибкам, иллюзиям. «Нельзя исправить прошлое, но можно переосмыслить его ровно так, чтобы с ним стало реально нормально жить. В этом смысл гештальта», – говорила психологиня Анюта.
– Вика, моя подружка, – сказал Андрей, указав на очень худую девочку, обтекающую диван.
– Приветики. – Девочка сделала ленивый жест рукой и продолжила подремывать, изредка пощелкивая телефоном.
Андрей и Вика жили на Петроградской стороне. В доме, подслеповатыми окнами наблюдавшем две революции и три эпохи, помещалась одна из неистребимых питерских коммуналок – шестикомнатная квартира без ремонта, с потолками четыре метра, с коридором, заваленным черт знает чем: велосипедами, лыжами, коробками, обувью. В двадцатиметровой, поделенной надвое шкафом комнате, несмотря на ее огромность, было как-то сумрачно. Точно питерское небо, и так не особо щедрое на краски и свет, не очень хотело сюда заглядывать. Половина без окна была чем-то типа кухни. Во второй имелись раскладной диван, ноутбук на тумбочке, алюминиевая миска с окурками, пустая тара из-под спиртного, грязные тарелки и кружки, стоящие прямо на ковре.
– Будешь чай?
Наташа резко мотнула головой. Обстановка не слишком способствовала аппетиту. Что она тут вообще делает? Какое отношение к ней имеют эти люди? Нужно было ехать забирать у свекрови Алёшу. Покупать продукты к приходу Егора. Читать статьи, присланные Георгием Алексеевичем. Но странный быт бывшего одноклассника и его подружки до того захватил воображение Наташи, что она оказалась не в силах раскланяться. Должно быть, потому что эти двое не только жили «не по-человечески», как сказала бы ее мать, но и ничуть этого не стеснялись. Андрей перешагнул через посуду и мусор, склонился и поцеловал лежащую Вику в висок.
– Ты как, моя радость?
Он даже не подумал выговорить ей за бардак, как непременно сделал бы Егор.
– Кушать хочу-у-у, – кокетливо протянула Вика, – закажи чикенбургеры.
– Закинь немного денег, зай, мы отдадим, у нас сейчас форс-мажор, но скоро опять все норм будет, – обратился Андрей к Наташе.
– У меня нет. – Слова прозвучали максимально правдиво. Егор заставлял отчитываться о каждой трате, приносить чеки или отправлять ему скрины. Никакая сумма из семейного бюджета не могла пропасть бесследно. Если таковое случалось, Егор инициировал нудное расследование.
– Я их не сожгу, чесслово.
Андрей посмотрел на Наташу, мысленно вынимающую уже из кошелька на свой страх и риск пятисотку, чтобы ему одолжить. Ведь это невероятно сложно – отказать человеку. Видимо, выражение Наташиного лица сказало то, чего не смог рот, – Андрею стало неловко.
– Ладно, я к соседу пошел, ждите.
Порой коммуналка – очень даже удобное жилье.
Наташе не о чем было говорить с незнакомой Викой, и, оставшись наедине, девушки не проронили ни слова.
Наташа заметила, что ковер в нескольких местах прожжен сигаретами, а возле дивана на нем громадное коричневатое пятно. Убили кого-то?
Вика обратила внимание на то, как гостья косится на пол.
– Портвейн.
«Моя мать за такое отношение к жизни пожелала бы родить меня обратно. Точно. А Егор бы сказал, что так живут безалаберные, никчемные люди. Или, того хуже, сказал бы, что люди так не живут. А это – не люди ни разу. Биомасса. Компост».
Вика выглядела неестественно усталой. Точно ее выстирали и просушили в барабане. Так выглядят тусовщицы, вернувшиеся из ночи с алкоголем и дрыганием под клубную музыку. Или нерадивые студентки, трое суток перед экзаменом продержавшиеся без сна на кофе и энергетиках.
Андрей весело заглянул в комнату.
– Все чики-пуки, девки, хавку ждем!
Когда Вика один за другим съела все четыре чикенбургера, что были заказаны, Наташа прибалдела. Андрей сел играть в комп, спокойно уступив подружке свою долю, ничуть не удивляясь, будто у той волчий аппетит в порядке вещей…
«Неужели у нее булимия? Бедняжка!» Наташа много читала о нервно-пищевых расстройствах, пытаясь найти описание чего-то похожего на свой голос в голове, но ничего не находила. В одну минуту Наташа прониклась к Вике нежностью и сочувствием. «Она, наверное, очень страдает. Вот бы ей помочь, поддержать… Только вот что сказать? Как спросить?»
Наташа стала внимательнее следить за Викой.
«Булимички отрыгивают еду. Теперь она должна, по идее, пойти в туалет. Когда же? Когда?»
Но Вика никуда не шла. Она будто и не собиралась. Она заварила себе чай, кинула туда три ложки сахара и стала преспокойно его пить, закусывая черствыми пряниками, найденными где-то среди немытой посуды.
«После чая она уже обязательно пойдет. Невозможно же столько есть без всяких читов и иметь такое тело. Точно невозможно. Никак».
Вика попила чай и никуда не пошла. Наташа ждала десять минут, пятнадцать, полчаса – хотя пришло и прошло время ехать домой, – она старалась не выпускать Вику из поля зрения, чтобы та незаметно не ускользнула в уборную…
Но Вика так никуда и не шла. Она угнездилась в ямочке продавленного дивана поудобнее, кинула на ноги какую-то старую кофту и невозмутимо скроллила ленту в телефоне. Точно в ней не было этого чудовищного количества еды. Этих жирных бургеров, сладких пряников. Точно она съела только яблочко и обезжиренный йогурт…
Наташа не выдержала и, улучив момент, спросила Андрея:
– Вика… она… всегда так ест? Часто это с ней?
Андрей, кажется, не понял.
– Как так? Ну свина словила. Бывает…
И на смену нежности пришла зависть. Вселенская, необъятная, жгучая. Ничуть не менее сильная, чем изначальная нежность. Зависть Викиной беспечности. И при этом – стройности. Рукавчики розовой футболки топорщатся на тонких плечах – таких тонких! Футболки подобного покроя обычно плечи обтягивают. Такая маленькая грудь. Две горошинки под легкой тканью, и все. Будто бы еще девочка. Не женщина, подросток. Так резко выделяются кости грудины, как камушки на берегу реки. Такая длинная шея. Раскосые глаза, как у египетской царицы Нефертити. У отца в гараже стоял бюст этой красавицы, он откуда-то привез его, еще когда Наташи не было на свете.
– Ты чего так смотришь? На мне узоров нет. – Вика скрестила длинные ноги в лосинах, плюхнула себе на колени подушку и некрасиво широко зевнула. – Че-то опять спать охота…
– Я пойду, пожалуй.
Никто ее не держал.
– Покедова, – бросил Андрей, не отрываясь от игры, – заходи в любое время, тут всегда кто-то есть, не пропадай…
Наташа как-то сразу почувствовала себя усталой. И заодно – злой. Еще ехать по пробкам домой… Жечь бензин, слушать потом сетования мужа на чрезмерные траты.
«Получилось? Вот тебе и гештальт-терапия. Правильно мама говорила: дура, веришь во всякую ерунду, кто-нибудь ушлый, прошаренный присядет тебе на уши и будет делать с тобой, что захочет. Правильно Егор говорил: шарлатаны возьмут с тебя деньги и охотно пообещают тебе избавление. Никто не избавит тебя от тебя».
Подняться на четвертый этаж института – все равно что взойти на гору. Широкие и высокие лестничные пролеты вышибают дыхание.
Наташа остановилась перед приоткрытой дверью кабинета научного руководителя. Выровнять пульс, погасить румянец.
– Да она ничего не знает, понимаешь.
Наташа занесла руку, чтобы постучать, но непреодолимое любопытство заставило ее замереть.
«Неужели это про меня?»
Георгий Алексеевич продолжал:
– Тяжелый случай. Практически всю работу за ней переписывал, каждое предложение. Она как будто в облаках витает. Говоришь ей, втолковываешь, а она потом опять те же ошибки делает. Как будто и не объяснял.
– Вы очень добры к Наталии.
– А что мне остается? Я обещал Леночке позаботиться о ее дочери. Бедняжка! Проклятый рак. До сих пор не могу поверить. Кажется, вот сейчас она войдет, брякнет на стол коробку печенья, как она любила, и скажет: «Ну что, заработались? Может, чайку?» Сорок шесть лет всего. Только из уважения к ее памяти. Только из уважения. В девяностые бродили мы с нею, помню, белой ночью, полуголодные студенты, по городу. Я подарил ей мокрую сирень, нагло сорвав в палисаднике. Эх, молодость. Чуть было не поженились. Только из благодарности за прошлое. У меня полно других аспирантов, более умных и расторопных. Давно бы их защитил… Но.
Наташа приросла к линолеуму.
– У Наталии есть свои достоинства. Она исполнительная, обязательная, аккуратная.
– Она не ученый! Знаешь, всегда видно, если человек по адресу пришел в аспирантуру – глаза у него горят! А у нее вид все время какой-то отрешенный. Энтузиазма не больше, чем в дохлой рыбине. По течению плывет и все. Скажешь – сделает. Не скажешь – сто лет не догадается. А хороший аспирант задачи с языка снимает. Не успел поручить – он уже сделал…
Наташа попятилась назад, стараясь ступать бесшумно. Летняя ночь: завораживающие сиреневые, розовые, золотые оттенки холодных облаков, пустые улицы, «и светла адмиралтейская игла», и мамины «июневые кудри» треплет невский ветерок, и мокрая сирень лежит на коленках, обтянутых блестящим капроном. Невесомое, волшебное, неизреченное нелепо и случайно инвестировано было в сто тридцать страниц Наташиной кандидатской диссертации тридцать лет спустя.
И горше всего то, что, как выяснилось, это никому не нужно. Ни Наташе, мечтающей рисовать и кое-как вымучившей из себя работу, ни Георгию Алексеевичу, обреченному возиться с бестолковой, а главное, немотивированной аспиранткой, ни матери, Леночке с июневыми кудрями, которой, увы, не нужно уже ничего.
Сбегая по лестнице, Наташа столкнулась со Славиком. Ей не хотелось никого видеть, в особенности коллег; с огромным усилием она преодолела смятение, чтобы надеть приветливое лицо.
– Что случилось? – спросил Славик. Видимо, лицо все-таки село плохо. Как платье после неудачной стирки. Наташа не успела ответить. Ей повезло: Славик выдумал и озвучил свою версию: – Диссер дописываешь? Помню, каким депрессняком меня накрыло. Перечитывал, думал: господи, боже мой, какую я ерунду понаписал… Хотелось все переделать. Пошли к нашим поздороваться.
Наташе пришлось проследовать за Славиком в знакомую техническую комнату рядом с виварием, где, по обыкновению, коллеги тренировали крыс.
– Смотрите, кого я привел! – возопил жизнелюбивый Славик, распахнув дверь. Аля, Ульяна и Демьян, покивав вошедшим, снова обратили взоры на баки. Крысы плавали по кругу – словно кончики стрелок в часах, они приносили время в эту маленькую комнату возле вивария своим монотонным движением. Они олицетворяли непрерывность, цикличность всего сущего. И бессмысленность.
– Ты чего такая кислая? – спросила Аля.
– Я не кислая. Просто немного не выспалась…
– Садись, передохни. Давай чайку тебе налью, – предложил Славик, – а то реально какая-то ты бледная. Тут все свои, не стесняйся. Поможем, если что.
– Денег, что ли, не хватает? – спросил Демьян.
– Ты болеешь? – уточнила Ульяна.
– Выглядишь вроде ничего. Даже не поправилась. – Аля смерила Наташу оценивающим взглядом. – Может, у тебя послеродовая депрессия?
– Я в норме, – буркнула Наташа.
– Все так говорят. Послеродовая депрессия – страшная штука. Потому что ты ее даже не чувствуешь. Думаешь, устала просто от ора, от бутылочек, от памперсов. Думаешь, отдохнешь – и все ок станет. А потом просто выходишь погулять через окно. Ты смотри. Особенно подвержены женщины активные, работающие, с высшим образованием. Я потому и рожать боюсь. А денег, Дёма, никогда не хватает. И всем.
Славик сбегал, принес чашку чая. Из лучших побуждений, разумеется. Наташа не хотела этот чай. В одной из соседних комнат помещался виварий, и, несмотря на несколько запертых дверей, его запах, приглушенный, растворенный в сквозняках, но все же ощутимый – во всяком случае для Наташи – не оставлял аппетиту шансов. Призрак чудовищной вони витал над чаем, не давая его пригубить. Наташа думала, что если она когда-нибудь попадет в ад, то пахнуть там будет не серой, а вот так, именно так, как здесь, – прелыми опилками, вареной рыбой и экскрементами крыс. Более отвратительного запаха просто нет.
Внезапная пауза в разговоре позволила услышать тихий плеск воды в баках. Не останавливаясь, плавали по кругу бедные подопытные животные. Спасали свои маленькие жизни от неминуемой гибели. Силы преодолевать трудности дает видимая цель. Если бы крыса, плывущая в баке, знала свое грядущее, вряд ли стала бы она до полного изнеможения бить по воде лапками…
Аля ловко подцепила крысу рукой в резиновой перчатке и посадила на тряпки. Очередной цикл плавательных упражнений закончен. Это знает Аля. Но крыса не знает. И новый круг опять станет для нее борьбой за существование. Столь же напряженной, столь же безнадежной.
– А были крысы, которые тонули? – спросила Ульяна.
– Конечно, – ответил Демьян, – у меня вчера только утонула. Любовь Ивановна делала ей искусственное дыхание.
– Ты жестко с ними, – сказала Аля, – ждешь, когда сил совсем уже не останется, и крыса ко дну пойдет. Я раньше достаю.
– Ты их жалеешь. А суть эксперимента как раз в том, чтобы утомление было предельным.
– Ну не могу я как ты, – отмахнулась Аля, – не могу, и всё. Страшно мне. Вдруг она утонет, а оживить не удастся?
Наташе снова вспомнилась «Песнь льда и огня»: жрецы Утонувшего бога утапливали и оживляли адептов своей веры. Почему-то именно это произведение ложилось на быт научно-исследовательского института в ее воображении гладко да ладно, как Есенин на музыку.
– Жертва науке, – усмехнулся Демьян.
– У меня есть знакомая, – сказал Славик, – недавно у нее была депрессуха. Прямо совсем жесткая. Она развелась, работу потеряла, годы к сорока катят… В общем, весь букет. Так вот, ей помог чувак один. Она рассказывала, совсем чудной. Он лечит только девушек. Причем он их связывает голых веревками и к потолку подвешивает – забыл, как называется, слово какое-то не наше…
– Шибари, – подсказала Аля.
– Точно, шибари! – просиял Славик. – Еще он на Христа похож, чувак этот. Знакомая говорила: такое сходство, аж жутко.
– В контексте подвешивания к потолку – особенно, – вставил Демьян со скептической усмешкой.
– Может, он еще и гвоздями их к стенам прибивает, – прибавила Аля.
– Да ну вас! Знакомая говорит, этот чувак ее буквально из петли вынул. Психолог от Бога!
– Или от дьявола.
– Это уж не суть как важно, – продолжал Славик, – главное, талантливый! Хочешь, дам контакт? – Он посмотрел на Наташу.
Потом, не дожидаясь ответа, набил что-то на телефоне. Наташа из вежливости поблагодарила, зная: звонить не будет. Достаточно ей пустых разговоров за ее счет. Психология – наука неточная. Сродни хиромантии. Или гомеопатии. С тем же успехом можно оплачивать пиво чужому неравнодушному человеку в баре, готовому тебя послушать. Ничто не гарантирует успеха. Ни дипломы, ни отзывы в Интернете.
Выйдя в коридор, Наташа для надежности перешла на другой этаж (чтобы никого больше не встретить) и села на подоконник.
Подоконники в институте она любила. Особенно в туалетах. Они были широкие, сиделось на них удобно, как на лавочках. Открыв окно, можно было даже курить. Наташа не курила, иногда она даже жалела, что не курит, особенно когда делалось грустно; она открывала окно и просто дышала городом.
«Ты должна научиться говорить “мама”, не выдыхая дым», – объясняла Наташе Аня Абрамова, однокурсница, учившая ее курить. Наташа честно пыталась, старательно. Но у нее ни разу не получилось. Хоть чуть-чуть, но дым выходил.
Ма-ма. Ма-ма. Почему именно это слово?
Стукнула рама. Ветер взбил волосы и не до конца застегнутую блузку. Наташа посмотрела вниз. Асфальт казался совсем близко – протянуть руку и дотронуться. По козырьку крыльца гулял рваный пакет.
Наташа думала о матери. Откровение, застигнутое в кабинете Георгия Алексеевича, поразило не столько оценкой ее научных способностей (она и сама все о себе прекрасно знала), сколько обнаружившейся тайной связью между матерью и Георгием Алексеевичем.
Теперь Наташа прикладывала полученное знание к жизни, точно заплатку к джинсам. Отчего мама вышла за папу, а не за Георгия Алексеевича? Может быть, из-за денег?
В девяностые годы папе досталась приличная доля акций завода, где он работал. Папа был бригадиром. Потом что-то случилось, вскрылись какие-то махинации, папу посадили. Но он успел кое-что припрятать, купил доллары. Ему повезло, доллары выросли. И когда он вышел из тюрьмы, все вроде бы стало хорошо, пока он не начал пить. С ним что-то случилось в тюрьме, так мама говорила своим подружкам за закрытой дверью кухни.
Почему мама вышла за папу? Сердце женщины – потемки. Тем более – мертвой женщины. Возможно, выйди мама за Георгия Алексеевича (нищего аспиранта биофака, ага), все было бы иначе, все было бы хорошо. И родилась бы у нее не Наташа, а другая девочка, счастливая. Которая хотела бы быть биологиней… Другая девочка, которую матери не пришлось бы переделывать, чтобы любить.
На рынке, пока мать торопливо тащит Наташу мимо овощных рядов, Наташа мечтает о наборе пластиковых украшений, который продается в киоске «ПОЧТА». Ровные розовые бусинки, блестящие, лаковые. Зеркальце с ручкой. Что может быть лучше? Предусмотрительно накануне праздника Наташа тыкает маме в стекло киоска:
– Мама, пусть Дед Мороз подарит мне вот это.
– Нет, – отмахивается мать, – он уже купил тебе подарок.
– Какой?
– Это сюрприз.
Видно, что мать досадует на Наташу. Наташа отвлекает ее от подсчетов: что почем, сколько чего брать…
– Мама, а подарок от Деда Мороза хороший?
– Конечно. Гораздо лучше, чем это китайское дерьмо.
Наташа успокаивается. А под Новый Год, достав из подарочной коробки набор юного химика и книгу сказок, не может сдержать слез…
– Мама… а-а-а… Дед Мороз подарил мне не то, что я хотела-а-а…
– Будешь ныть, он в следующий раз вообще ничего не подарит, – огрызается мать, строга́я оливье.
Наташа, вытирая сопли рукавом праздничного платья, уходит к елке. Уходит, чтобы попытаться полюбить книгу сказок, которую она не хотела. И дурацкий набор юного химика для младшей школы.
– Это полезные подарки, – утешает мать, – они сделают тебя умнее.
И так было всегда.
– Мам, я хочу чупа-чупс.
– Нет. Карамель портит зубы. Хочешь, чтобы они почернели и вывалились?
– Нет.
– Вот умница. Тогда возьми яблоко.
– Я не хочу яблоко, я хочу конфету. Пожалуйста…
– Нет. Яблоко вкуснее конфеты. Просто надо себя в этом убедить. Сядь и попробуй.
– Зачем? – У Наташи дрожит подбородок.
– Потому что яблоко ты получишь, а конфету нет.
– Мама-а-а.
– Ешь яблоко и не реви.
– Я не хочу-у-у….
– В жизни не всегда все складывается удачно и так, как мы хотим, дочь. Чаще наоборот. Нужно уметь терпеть и принимать с позитивным настроем то, что имеешь.
Наташа, всхлипывая, берет яблоко и уходит в свою комнату. Она садится на кровать, разгрызает тугую кожицу. Кислый прохладный сок заполняет рот. Наташа, плача, ест яблоко, раз уж в ее жизни так сложилось…
– Ты мне потом скажешь спасибо, дочь, – говорит мама, – потому что у тебя не будет претензий к окружающим, потому что ты будешь сильнее других. Я очень люблю тебя… ты все, что у меня есть. Ты смысл моей жизни. Я не хочу, чтобы ты страдала.
У Наташи получилось полюбить книгу сказок. Получилось полюбить яблоко и даже набор юного химика. Но у нее не получилось полюбить биологию.
По коридору загремели шаги. Наташа соскользнула с окна. Ложная тревога – мимо. Наташа забралась обратно. Удобно подогнула ноги. Подставила лицо ветру.
Мама и Наташа встают рано, чтобы идти за грибами. Солнце тянет свои тонкие нити сквозь густой лапник в сыроватый полумрак ельника. Трава вся в росе – как в осколках тончайших надмирных сосудов, в каких носят по небу ангелы заревое вино. Тишина. Резиновые сапоги матери с толстой грубой подошвой прижимают травинки, подорожник, калган, клевер, лесную гвоздику, бледную звездочку. Наташа такая маленькая, что ей удобнее всего смотреть на материны сапоги, на то, как травинки и цветки расправляются, когда мать убирает ногу. Мамины штаны из темно-синей болоньи шуршат при ходьбе. Деревья в лесу скрипят от ветра. Падают неслышно помертвелые листья, коричневые, похожие на подгоревшие корки. Мама знает все грибы. Она показывает Наташе разноцветные сыроежки-бусины, резные строчки́, мохнатые грузди, боровики с толстой младенческой ножкой и шляпкой гладкой и круглой, будто политой шоколадом. Украдкой Наташа лижет их, нюхает. Они пахнут особой грибной сыростью – свежей, молочной, сладкой.
Лес – дом Наташиного детства. Место, где она чувствует безусловную любовь. Влажной земли, капель на листьях, розовых метелок иван-чая, пятнистых березовых стволов, молодой хвои, солнечных нитей – любовь всей Вселенной, и главное – любовь матери. Мать, приседая на корточки, ставит Наташу между своих коленей, чтобы показывать ей грибы. От нее пахнет сыром со взятых в лес бутербродов, чаем из термоса и нежностью… безграничной нежностью. Наташа греется в ее лучах. Наташа неизреченно, запредельно счастлива. Наташа в раю. Рай полнится шорохом прошлогодних листьев, блеском солнца сквозь кроны деревьев, запахами грибов и мха… «Зачем, Господи, ты дал мне сначала самую большую в жизни человека, необъятную любовь, а потом отнял? Господи, зачем?»
Наташа достала телефон. На экране светилось непрочитанное сообщение от Славика с контактом нового психолога. Наташа вздохнула. Денег не напасешься. На всякий случай, больше из любопытства, чем серьезно, загуглила слово «шибари».
Сначала она недоумевала, глядя на полуобнаженные или обнаженные женские тела, причудливо перетянутые веревками. Потом возмущалась. Потом ужасалась. Потом снова удивлялась. И ужасалась. И возмущалась… По кругу. И на каком-то – дцатом круге вдруг начала видеть красоту. Замысел. Цель. Веревки лежали на коже не абы как: они образовывали удивительные узоры – сеточки, жгуты, ромбы, зубчики, кольца… Это было похоже на крупное кружево, сплетенное на теле, составляющее с ним единое пленительное целое…
Наташа нашла снимки девушек, подвешенных за ноги, – с ее точки зрения, это были наиболее жуткие варианты – но, как ни странно, смотрелись они весьма эстетично; у некоторых моделей волосы становились частью обвязки. Встречались и девушки, подвешенные полулежа или сидя, будто в гамаке или на качелях.
– Ты что тут делаешь? Почему ко мне не заглянула?
Наташа вздрогнула, услышав голос Егора. Она даже не успела удивиться, что он делает в этом крыле института. Он подошел и снял ее с подоконника.
Наташа попыталась смахнуть с экрана вкладку, но не успела.
– Что за ерунду ты там смотришь? – округлил глаза Егор. На экране, как назло, зависла девушка, подвешенная за ногу. – Дьявольщина какая! Помню, смотрел ужастик Романа Полански «Девятые врата». Так вот, там картины, где человек за ногу висит, Люцифер рисовал.
– Это называется «шибари», – сказала Наташа.
– Господи, чего только люди не выдумают от нечего делать! Я вот утром встаю, голова у меня занята, я иду в институт, мысленно строю план на день; у меня растут параллельно несколько линий культур, я думаю, что еще с ними сделаю, мне надо каждую генетически модифицировать, подвергать воздействиям, сопоставлять результаты… Некогда о ерунде думать! А есть люди скучные, пустые. Мысль у них плавает, как говно в пруду, повинуясь рандомным течениям. Типа мода, мейнстрим… А цели никакой нет. Нет разумной цели, понимаешь? Легко такого человека с толку сбить. Пожалуйста, не будь таким человеком. Я же люблю тебя. – Егор привлек к себе Наташу, погладил по спине, поцеловал в макушку. Ее долбануло мучительным флешбэком: так делала обычно, прочитав нотацию, ее мать.
Утраченное, что мы не можем отпустить, возвращается к нам. «Ты продолжаешь относиться к матери как к живому человеку, – говорила психологиня Виорика. – Что-то ей доказываешь, полемизируешь с нею, исполняешь ее волю. Нужно очиститься. Принять свою скорбь. Осознать ее до конца. Прочувствовать боль потери во всей ее неописуемой силе, поплакать, пореветь, повыть, если сердце просит. И начать жить без матери. Совсем без. Повзрослеть. Не искать в других людях замену ей. Перестать следовать ее советам. Перестать оглядываться на ее мнение. Ты до сих пор идешь с ней за руку».
– Георгий Алексеевич говорил кому-то у себя в кабинете, что я тупая, – сказала Наташа сухим голосом, – что у него полно других аспирантов, которых он защитил бы давно, если бы не обещал моей матери обо мне позаботиться.
– Ну и что? Радуйся! Научруки перманентно клянут своих аспирантов. Это нормальная история.
– Если бы ты слышал… Как он это сказал… Понимаешь, я безнадежна, с его точки зрения!
– Я тебе говорил, что надо уделять больше внимания науке, не распыляясь на всяких художников, вылепляющих ночами черт-те что. Говорил же?
– То есть ты хочешь сказать, это я во всем виновата? В том, что меня сначала заставили заниматься тем, к чему у меня нет ни прилежания, ни таланта, а потом унижают за то, что я не достигла в этом высот?!
– Натусь, потише, тут же все нас знают. – Егор попытался снова обнять жену.
– Ты считаешь, что я виновата… – Наташа приложила ладонь к лицу, слезы подступали, и она уже чувствовала их солоноватый привкус. – Ты прав… А кто еще виноват?
В Наташин телефон, лежащий в кармане джинсов, глухо ткнулось сообщение. В азарте спора никто этого не заметил.
– Натусь, я всегда думал, что ты искренне интересуешься биологией! Это же такая прекрасная наука. Почему бы тебе не попробовать полюбить ее?
– Попробовать полюбить? Как ты себе это представляешь? Заставить себя? Полюбить насильно? Это какой-то средневековый брак получается. Пихнули полузнакомых девушку и юношу в одну комнату – да любите друг друга!
– Натусь, потише… В кабинетах люди работают. Что они о нас подумают?
– Правду! Пусть правду думают! Полюби биологию! Ты совсем как моя мать. Она испортила мне жизнь. А ты продолжаешь! Продолжаешь портить!
«Я приняла свою скорбь, я плакала, я много плакала…» – говорила Наташа. «Плакать недостаточно. Нужно простить», – отвечала психологиня Виорика.
– Давай я отведу тебя домой. Думаю, тебе просто нужно как следует отдохнуть. Позвоню маме. Она оставит у себя Алёшу до завтра. Ребенок и диссертация – действительно тяжело, я понимаю…
– Ты побудешь со мной?
– Я провожу тебя.
– Почему не останешься?
– Рабочий день до пяти, ты же знаешь. Мне сегодня нужно еще доделать кое-что…
– Культуры выросли? – спросила Наташа с горькой усмешкой.
– Ты только не обижайся. Сама ведь знаешь, в микробиологии счет идет на часы, и если упустить момент, то все может пропасть. Итоги недельной работы пойдут коту под хвост.
– А если я туда пойду – это так, ерунда?!
– Натусь, ну что ты говоришь такое… Успокойся, пожалуйста.
Наташа всегда ненавидела слово «успокойся». Ничуть оно не успокаивает, лишь сильнее злит. Мать тоже всегда советовала ей успокоиться. Как будто можно сделать это по команде. Когда тебя заперли в комнате. Когда заставляют готовиться к экзаменам на биофак. Когда выбросили в мусоропровод все твои рисунки.
«Как простить человека, которого уже нет?» – «А как ты прощаешь живых?» – спросила психологиня Виорика. «Живой может исправить ошибки. А мертвый? Он сказал свое последнее слово. Его поступки застыли навсегда, как травинки в янтаре. И ничего не изменить».
– Я разрешаю тебе сегодня не готовить, закажем суши.
Наташа немного смягчилась. Если Егор предлагает это, значит, его душа действительно преисполнилась сострадания. Суши заказывались по большим поводам. Прижучить свою внутреннюю жабу и раскошелиться на доставку для Егора – большая жертва.
– Посидим, посмотрим сериальчик, – добавил он.
Наташа почувствовала, что ее страдания почти искуплены.
Если Егор соглашается оторвать целый вечер от чтения статей, перезвонов со своими друзьями, тупежа в ленте и посидеть у телевизора, одной рукой обнимая Наташу, а другой макая роллы в соевый соус, – это уже совсем королевская милость.
В такие моменты Наташа ощущала покой и безопасность. Как будто все хорошо. Как будто никогда не было ничего плохого. Она облокачивалась на плечо мужа и иногда так засыпала. Как в детстве между родителями на диване с большими подушками, зашитыми в старые мамины платья, за просмотром вечерних новостей.
С чувством выполненного долга – утешил жену, молодец – Егор направился в свою лабораторию. Дождавшись, пока его шаги стихнут, Наташа снова уселась на подоконник. Достав телефон, она обнаружила новое сообщение от неизвестного отправителя.
macho_bez_machete: Привет. Я Елизар, куратор питерского отделения фотошколы «Другая красота». Ты прошла отбор.