Море распахнулось.
Невероятное, широкоформатное, захватывающее.
Небо, хлопковые облака.
Наташа сидела у раскрытого окна номера.
Внизу кипела листва.
Особняки частного сектора причудливо вырастали в самых неожиданных местах, облепляя сочинские предгорья подобно опятам.
Переливались на солнце хрустальные рюмки дорогущих отелей.
Восторг, переполняющий Наташу, невозможно было вместить ни в слова, ни в картины – ни один носитель не смог бы сохранить и воспроизвести это.
Бытие невыразимо.
Она сидела на подоконнике и просто дышала этим днем – теплым ветром с моря, листьями, облаками.
Она была здесь. Собой.
И не было никого, кто сказал бы, что она сделала что-то неправильно или недостаточно хорошо.
С нею была Вселенная и Ее безусловная неиссякаемая любовь ко всему сущему…
До приветственного мероприятия Фестиваля художников оставалось чуть больше часа.
Надо спешить.
Соскользнув с подоконника, Наташа подошла к гостиничной кровати, где громоздились частично разобранные вещи. Отыскала свой электрический молокоотсос.
Без этой небольшой вещицы ее путешествие было бы куда более затруднительно, если вообще возможно.
Несмотря на то что кормить стало некого, тело знало свой долг, назначенный природой, – в урочные часы грудь Наташи начинала каменеть и пощипывать…
Молокоотсос работал со странным мягким клокочущим звуком. Хрюкотал – именно это слово всплывало в уме.
Молоко каплями – маленькими, больше, больше, большими – падало в бутылочку.
Спустя примерно четверть часа бутылочка наполнилась. Молоко вышло прозрачное на просвет по краям, как туман, будто бы немного золотистое… Теплое.
Наташа где-то слышала: оно имеет сладкий вкус. И не удержалась…
Неправда.
Глотать собственное молоко казалось каннибализмом. Наташа выплюнула его в раковину. Следом вылила всю бутылку.
Молоко плеснуло по краям, скользнуло шелковой лентой.
Было.
И нет его.
В дверь стукнули трижды.
– Можно! Входи!
Полина. Компаньонка. Чтобы вышло не так дорого, через чат участников Фестиваля Наташа нашла эту девушку – совместно снимать жилье. Полина была совсем молодая – девятнадцать лет – сочный плод Поволжья, привезший на Фестиваль веселые надежды. Полина сочиняла арты для тканей. С ней приехал полный чемодан самодельных трогательных хиппи-костюмов – туник, разрисованных красками, расшитых бисером маечек, легких юбок.
Наташа завернула молокоотсос и бутылочку в полотенце, спрятав от лишних глаз.
Полина освежилась в душе, нарисовала аквагримом орнамент на щеке с переходом на лоб. Наташа улыбнулась, вспомнив себя, семнадцатилетнюю, на даче, перед большим зеркалом в деревянной раме, вооруженную огромной, как ноутбук, палитрой дешевых теней.
Она надела белую футболку и джинсовые шорты. Полина – платье с запа́хом и загадочными узорами, преимущественно в черных и оранжевых тонах. Вроде бы они не несли никакого смысла – какие-то ветки, спирали, размашистые пятна, плавные линии… Но Наташа не могла оторвать глаз.
– Они что-то обозначают?
– В тибетской книге мертвых есть описание состояния бардо, в которое переходит человек после физической смерти, – объяснила Полина. – Этот орнамент – моя интерпретация посмертных видений души.
Компаньонки покинули номер. Спуск к фестивальным шатрам сквозь яркие сады частного сектора, сквозь застывший воздух, тропический, цветочно-сладкий, сквозь шашлычный дух, витающий всюду, занял минут двадцать. Полина шла впереди, и Наташа, несмотря на окружающую их красоту, то и дело задерживала взгляд на платье компаньонки. Она думала, как и всегда, мрачную думу о своем месте в мире, о цели самовыражения, о смысле творчества и жизни в целом. Ей казалось, Полина гораздо талантливее, интереснее, перспективнее, чем она. Что Полину обязательно пригласят в какие-нибудь масштабные проекты. А ее, Наташу, просто не заметят. Как, впрочем, и всегда. Думать было больно, но не думать Наташа не могла. Каждый раз, когда она видела что-то, что ей нравилось, сделанное другими, в голове заводилась эта шарманка: ты ничего не стоишь, ты так не можешь, ты бездарна и безнадежна…
Фестивальные шатры стояли прямо на берегу, овеянные бодростью, юностью, осиянные благими намерениями и свежестью чувств. Играла музыка, пахло попкорном, гомонили веселые люди, шипело на фоне, будто неисправная колонка, огромное томное море. Наташа не торопилась ни с кем заговаривать, знакомиться – брела по краю этого плескающегося во все стороны праздника, не решаясь броситься в него сразу, точно в разогретые волны.
– Чего надулась, как не своя? – Полина ткнула ее в плечо. – В первый раз, что ли?
Наташа кивнула.
– Я уже в третий! В первый даже не собиралась. Затянули друзья. Я вообще и не думала становиться художницей. За компанию пришла, и все, осталась. Такое место, такие люди!
– А состояние бардо? Как ты его нарисовала?
– Не знаю, – Полина пожала плечами, – само как-то пришло…
– Не скромничай. – Сзади к Полине приклеился крепко загорелый белозубый парень в панаме с пальмами. – У тебя талант! Громадный. Запомните эту девушку! – прокричал он в пространство, разворачивая Полину за плечи к толпе. – Скоро вы все будете гордиться, что давали ей в долг на кофе или просили карандаши! Фрида!
Полина смущенно хихикала. Наташа болезненно скукожилась внутри. «Ты обыкновенная, – сказал в голове материн голос, – забудь. Нет у тебя никаких талантов!»
Она отвернулась к морю. Море проглотит любую тоску. В нем утонет любая боль. Такое необъятное, такое тихое. И облака как густые брови над этим мудрым синим оком мира. Музыка стала тише, кто-то заговорил в микрофон. Наташу потащили за руку.
– Началось! Идем ближе к сцене!
Наташа покорилась, но царящее кругом веселье не в силах было окончательно вытеснить тоскливые мысли, идущие по краю сознания, как поезда вдоль пляжа. «Такие, как Полина, они и побеждают. Полина постоянно в моменте, в потоке. На кайфе, на позитиве. Она не тратит времени на мечтания и рефлексию. Каждую секунду она готова ловить шанс. И потому за два года из девочки, случайно забредшей на Фестиваль, она превратилась в художницу с будущим. А я пять лет сидела возле бака с крысами и чего-то ждала. Правильно мама говорила, я ленива. Я пассивна. Я лежачий камень, под который не течет вода».
На сцене гремело представление. Полина, пританцовывая, пила из трубочки мятный лимонад, купленный тут же, на пляже. Блики морского заката превращали ее волосы в жидкое золото. «Какая же она счастливая! У нее все впереди. Целая жизнь». Больше всего Наташа жалела об упущенном времени, бездарно потраченном на биофак, на аспирантуру, на крыс, на все, что нужно было другим, а не ей, на все, чего Наташа делать не хотела, но ее просили или заставляли…
Морской ветер играл юбками и волосами.
Лето. Сочи. Пляж. Музыка.
Может ли быть лучше? Полина подпевала. Полина качала головой в такт. Молодая. Вдохновленная. Устремленная в свое великое будущее. Фрида.
На следующий день начались мастерские. Можно было выбрать одну или посещать все по очереди. Наташа предпочла рисунок.
На мастерской, кроме нее, было еще человек десять-пятнадцать. Тех, что появлялись постоянно, она запомнила, другие все время менялись. Кто-то приходил, кто-то уходил, даже не отсидев занятие – три академических часа. Натурщики, местные, сочинские, или сезонные, приехавшие на пляжный заработок, загорелые дочерна, держались своей компанией. Мастер, дама под пятьдесят с величественной осанкой, никого не выделяла. Говорили, в конце она выберет наиболее талантливых для своих проектов. Поэтому каждый стремился понравиться, сделать так, чтобы заметили именно его. Некоторые следовали за мастером по пятам, задавая кучу вопросов, приставая даже вне рабочего времени, когда мастер загорала, пила в шезлонге освежающий коктейль или ужинала в прибрежном ресторанчике под тентом. Наташа не решилась бы на такое. Даже в часы занятий она не дергала мастера попусту, старалась показывать уже готовое и задавать вопросы по существу.
Глядя на других, она уже почти отчаялась. Некоторые ребята действительно рисовали лучше, с Наташиной точки зрения, другие добивались внимания мастера измором… И Наташе, как всегда, доставалось меньше всех: постоять с краешку, послушать, как хвалят других, впитать, как драгоценные капли эфирного масла, ответы на чужие вопросы. Но и этого было довольно. Могло бы быть лучше, конечно. Но Наташа благодарила Вселенную и за то, что ей досталось. Она ощущала себя на своем месте. Именно так, именно здесь. Рисовать – вот что самое важное. Свивать кончиком карандаша небесные нити, порхающие в душе, чтобы получился рисунок. Болеть рисунком, терзаться им, никогда не быть довольной тем, что вышло. Но быть счастливой. Настоящей.
И становилось грустно от сознания, что совсем скоро придется лететь домой. Где опять будут крысы, плавающие по кругу, текст диссертации сплошным штрихкодом, скучный, как дождь на даче, муж-биолог, с которым невозможно поговорить о творчестве и связанной с ним очарованной тоске…
На мастерской был юноша; Наташа сторонилась его, потому что он походил на Андрея, который нравился ей в школе: линии его лба, скул, подбородка резали слишком больно, Наташа хотела его нарисовать – многие ребята из мастерской рисовали друг друга на память, – но ей почему-то стыдно было просить позировать именно его. Она старалась на него даже не смотреть. Во всяком случае, когда он мог это заметить. Вот он сидит вполоборота, глядит на море, и его загорелое плечо, точно золотое яблоко, поглощает Наташу, забирает Наташу… В памяти, словно цветущие тропические деревья, вырастают воспоминания о прозеванных темах по алгебре, потому что он сидит в соседнем ряду и на него хочется смотреть непрерывно, о гаданиях с подружками в темноте, об уроках по «Евгению Онегину», о первых отвергнутых чувствах. Кажется, до сих пор не зажило; если трогать несмелыми пальцами мыслей, то еще будто бы болит… Уже не так, не остро, не до темноты в глазах; уже не как нелюбовь, слабее, как непризнание, как невнимание, как уязвленная гордость.
Несбывшееся всегда живо.
Нельзя его тревожить. Говорила в детстве бабушка: нельзя вызывать духов…
Этот юноша слишком похож на Андрея. Точно прислан он сюда, на этот живописный берег, в назидание Наташе, в поучение. Чтобы никогда не забывала она, откуда берется искра на кончике карандаша. Не забывала, что без боли нет любви, без любви – нет искусства.
Полина выбрала второй путь: точно экзотическая бабочка, в расписных своих нарядах порхала она по мастерским, нигде не оставаясь дольше одного-двух занятий – училась понемногу чему-нибудь да как-нибудь, но больше тусила. С художниками, с не-художниками, с проходимцами, теплыми ночами распивающими на пляже вино, с волосатыми дядьками, продающими шашлык, бог знает с кем еще.
Наташа никогда не встречала более общительного человека.
Казалось, Полина была искренне расположена к каждому, каким бы сбродом тот ни выглядел со стороны.
Она вникала во всё и во всех, собирала, фильтровала и концентрировала информацию, подобно тому, как пчела собирает пыльцу, и превращала в дикий мед своих орнаментов.
– Хочешь сходить на кастинг для фотографов? – бросила она как-то невзначай, расчесываясь перед зеркалом.
– Но я же не фотограф…
– И что? Я тоже. Пошли?
Наташа видела стенд с приглашением на кастинг, но не придала особого значения. Скользнула взглядом, проходя мимо. Ей, как всегда, показалось, что организаторы ожидают от кандидатов по большей части таких качеств, какими она не обладает. Полина закончила расчесываться и куда-то снова делась, оставив по себе только облако аромата аптечных эфирных масел: их она использовала вместо духов.
Наташа заперлась, достала лист бумаги, карандаши, клячки и принялась за дело. Впервые в жизни она нарисовала портрет на форзаце учебника алгебры, украдкой поглядывая на Андрея, сидящего в соседнем ряду. Тогда она не собиралась становиться художницей. Ее цель была куда проще и понятней – забрать Андрея себе. На него хотелось смотреть постоянно, но он уходил домой. Наташа мечтала заполучить своего Андрея, навсегда. Решение пришло просто и естественно: она взяла из пенала карандаш и смело вспорола первой линией девственный форзац ровного голубого цвета…
Тогда она только начала постигать силу своей руки: Андрей вышел не сильно похожим. Теперь Наташины линии выглядели будто снятыми с лиц. Такие мягкие изгибы она находила, так умела заострить, где нужно, оттенить или выделить бликом. Но чувство, с которым она изображала людей, со школы не изменилось. Как и тогда, изнемогала Наташа от невыносимой и прекрасной тоски, от грустного счастья вдохновения, от неразделенной любви глазами, какая может быть искуплена, избыта только рисунком… Ничем больше.
Летнее предгрозье дыхнуло в окно номера горячим и нежным. Ветер поднял и закрутил над дорогой пыль, мусор, сухие лепестки. Громадные облака глянули на Наташу всевозможными оттенками серого – от мягких до самых глубоких… Вот бы перенести все это на портрет! Окончательное совершенство и безупречную завершенность каждой секунды бытия. Достичь недостижимого мастерства, сверхчеловеческого… Придать темному осязаемый объем, а светлое заставить светиться, подобно ангелу Доре, приносящему пищу пророку Илии…[9]
Наташа с наслаждением потянулась, закончив работу. Не-Андрей родился на бумаге из колыхающейся небыли, из зыбкого подсознания, из сверкающей пыльцы мыслеобраза. Он был не такой, как в жизни, а будто бы четче, острее – искусственней.
Наташа вздохнула. Опять не то. Опять ей не нравится. Ей никогда не нравилось… Но делать нечего. Мастеру надо что-то показать. Близится последний день. Нужно, чтобы мастер выбрала Наташу. Необходимо! Потому что как же она вернется ни с чем? Как же она вернется в ту чужую, не свою жизнь? К пробиркам и крысам? Она должна победить в отборе. Доказать Егору, что способна быть художницей. Доказать матери… Хотя теперь как же докажешь? Доказать себе. Приобрести легальную причину сбежать из этой несправедливой до смешного крысиной сансары, где сначала плывешь, плывешь, плывешь, спасая свою жизнь, до изнеможения, а потом теряешь голову на гильотине.
В груди знакомо защипало. Работа будто бы переносила Наташу в другое измерение: вроде только пообедали, она села, чуть-чуть порисовала, а уже пора идти на вечернее занятие! Наташа, сморщившись, прощупала под футболкой затвердевшую от молока грудь. Скорее в ванную… Благо, Полины еще нет. Наташа стеснялась сцеживаться при компаньонке. Ей казалось, подобное зрелище может исказить у юной девушки представления о будущем материнстве, лишив их ореола романтики и чуда.
Перед каждым занятием в мастерской Наташа старалась избавиться от лишнего молока. В бюстгальтер она подкладывала специальные впитывающие кружки́, чтобы на одежде, если что, не проявились мокрые пятна. Это был бы полный кринж, как выразилась бы Полина.
Выливая молоко в раковину, Наташа подумала, что ей будет куда обиднее, чем любому другому человеку на мастерской, если ее не выберут, потому что вряд ли кто-то из них принес столько жертв, чтобы приехать сюда, сколько принесла она…
Бережно свернув рисунок в трубочку, Наташа положила его в промо-сумку с эмблемой Фестиваля – на церемонии открытия такие раздали всем участникам.
Спуск к морю сквозь разморенные сады. Повторяясь ежедневно, каждый раз он случался разным, этот путь. Мимо продуктового магазинчика, сколоченного из досок, мангала, стоящего прямо на улице, вдоль кирпичного забора, под пальмами и облаками. Продавщица магазинчика неторопливо, с наслаждением курила на крылечке, задумчиво глядя в сторону потемневшего моря. Шашлычник спешно заносил шампуры под низкий навес. Белоногая тетка во дворе сдергивала с веревок, натянутых промеж яблонь, высохшее белье – вот-вот ливанет.
Наташа не умела молиться. Но в лице глядящей на город серо-черной грозовой громады ей чудилось большое, невероятное, нездешнее, способное по своей непостижимой прихоти покарать или одарить случайного человека. В детстве она верила, что выживший после удара молнии обретает талант…
Она остановилась и взглянула на небо. Если бы это могло быть правдой… Сильный ветер, пробежавший вдоль улицы, высоко поднял столб пыли, юбку Наташи и ее волосы. Она бы рискнула! Она бы поставила на карту даже свою жизнь.
«Где же ты, молния? Ну, давай, ну, ударь меня! Сейчас. Сделай меня талантливой! Или убей! Да-да! Убей меня к черту. Чтобы больше никакого института. Никаких пыльных казенных комнат. Никаких крыс…»
Наташа смотрела на грозу. Гроза смотрела на Наташу. И ничего не отвечала ей…
Мастер сказала, чтобы каждый ученик принес ей одну, лучшую с его точки зрения, работу, нарисованную здесь, на мастерской. Она подумает сутки и выберет одного-двух человек для обучения в престижной онлайн-школе цифровых искусств Digital design studio[10] и дальнейшего сотрудничества. Как бы хотела Наташа туда попасть!
Это же мечта!
Брать уроки по скайпу у признанных мастеров из разных точек мира! А в дальнейшем иметь возможность творить и получать за свой труд неплохие деньги! Но что важнее – получить право называться художником! Кто ты, пока твои работы никто не согласен покупать? Любитель. И только. Так говорила мама. И пророчила Наташе навсегда остаться нищенствующим любителем.
Наташе нельзя упускать этот шанс. Последний! Она должна победить!
Первая капля упала на лоб. Как благословение. Будто и правда кто-то оттуда, сверху, заметил Наташу и решил помазать священным миром. Капли зачастили. То там, то здесь. Серые точки на асфальте. Тук, тук. Блям, блям.
Запыхавшись, Наташа вбежала в шатер.
Ожидание всегда давалось Наташе с большим трудом. Ночью спала она дурно и утром, чтобы хоть немного освежиться, решила пойти к морю.
После грозы море словно устало, утихомирилось; еле-еле, сонно накатывались на берег маленькие волны. Мокрая галька, гладкая, как виноград, нежно блестела на тусклом, подернутом дымкой солнце.
Наташа шла, шла, шла вдоль воды – превращала тревогу в шаги, в монотонную мышечную работу. Шла мимо загорающих, купающихся, пьющих и читающих под зонтиками, мимо батутов и качелей, палаток и кафешек, мимо музыки, мимо глаз. Она миновала оживленный пляж. Здесь не убирали, на гальке местами попадались солома и вынесенный морем мусор.
Наташа шла, осторожно ступая между камнями, пока не уперлась в табличку.
ПРОХОДА НЕТ
Вся линия пляжа была затянута дрожащей на ветру красно-белой лентой. За невысокими деревцами виднелся бетонный остов недостроенного отеля, подступающий к самой воде.
Очень уж не хотелось поворачивать назад.
Наташа постояла, поглядела по сторонам, убедившись, что никто за ней не наблюдает, ловко подлезла под ленту и пошла дальше.
Пляжа не стало. Он выродился в узенькую полоску скользких камней. Над ними аркой нависали ветки, сухие, перепутанные между собою, как колтуны.
«От того, как происходит первая любовь, – говорила психологиня Анюта, – многое зависит в жизни человека. Потому что та концентрация эмоций, что присутствует в период взросления и вкладывается в первое чувство, в дальнейшей взрослой жизни практически недостижима. Потому и травмы, получаемые в тот период, самые сильные. У тебя реализован один из самых травматичных сценариев. И, что усложняет дело, в твоем подсознании любовные переживания прочно спаялись с творческими. Травма отвержения – то, что мешает тебе реализоваться в любимом деле. Ты слишком боишься рисовать, потому что боишься не понравиться. И моделируешь реакцию заранее такой, какой она была в действительности. Андрей не захотел с тобой встречаться, значит, и про рисунки твои скажут, что они – говно. Мы помним боль до самой смерти, к сожалению. Если не удается заново пережить в благополучном раскладе ту ситуацию, которая заставила нас страдать».
«Ситуацию с Андреем уже не повторить. Значит ли это, что я никогда не избавлюсь от страха провала?»
Наташа резко остановилась. Задумавшись, она едва не наступила на убитую чайку. Та лежала у самой воды, и волны, что ее касались, укатывались в море, оставляя на гальке ржавые следы крови. Потоки воздуха заставляли серые и белые перья чуть трепетать, будто сообщая мертвому жизнь – не в прежнем птичьем качестве, но в новом, общем, космическом, в каком живо все: прибой, камни, облака.
Наташе стало неприятно. Она повернула назад.
Недобрый знак.
В мастерской все шло обычным порядком. Парень, которого нарисовала Наташа, развалившись в кресле-мешке, травил байки, кривлялся и хохотал, демонстрируя отличные крепкие зубы, забрасывая ладонью назад струящиеся кудри до плеч. Две или три девчонки зачарованно его слушали, устроившись рядом на коврике. Кто-то рисовал, кто-то лазал в телефоне. Электрическое напряжение ожидания, от которого все внутри Наташи натянулось, остановилось, застыло, как предгрозовой воздух, каждый проживал по-своему, не обнаруживая, не обнажая. Мастер ни на кого не обращала внимания: надев очки (обычно она не носила их), делала что-то в ноутбуке. Для нее уж точно не происходило ничего особенного – рабочий момент, каких много.
Внезапно она подняла голову.
– Подойдите ко мне, пожалуйста.
И назвала две фамилии.
Наташа сначала не поняла, что произошло. Она думала, этим двоим просто нужно что-то пояснить, показать. Что они задавали вопросы и хотят получить ответы. Она думала, это еще не результаты отбора. Она ждала, что все произойдет как-то по-другому. Будет специальное объявление. Вступление… Поздравительная речь. Приз, как-никак…
Мастер назвала две фамилии тихо, будничным тоном. Без торжественности и пафоса. Без сопроводительного пустословия.
Это были итоги отбора.
Это были они.
Мастер что-то говорила тем двоим, стоящим у ее стола. Вероятно, комментировала работы. Они кивали, но по их просветлевшим лицам было ясно, что ничего они сейчас не слышат, не понимают, от шальной радости, оглушающей, ослепительной. Мастер тоже улыбалась.
Наташа стояла в нескольких шагах. Стояла и смотрела на них, смотрела их, как фильм, идущий без звука, – она тоже была оглушена, потрясена, обрушена… Она видела лица, двигающиеся рты, сияющие глаза. Сережку в ухе девушки, которую выбрали. Длинную качающуюся сережку. Туда, сюда… В моменты потрясений в память западают странные детали. Наташа смотрела и не могла оторваться. Медленный ужастик без звука, снятый лично для нее.
Потом все как-то быстро разошлись. Пропали. Кто-то пошел на пляж, кто-то – в бар. И в пустом шатре больше никто не рисовал. Потому что это уже не имело смысла.
Наташа вышла последней, оглянулась на кресла-мешки, цветные, измятые, в складках, похожие на сухофрукты. На бывший стол мастера. На доски для рисунков, сложенные стопкой. На общий ящик с притихшими карандашами.
Все.
Конец.
Пустить титры и плакать.
Плакать.
Можно без титров.
Столько жертв. Молоко. Деньги. Уговоры (Наташа поклялась Егору, что всего один разочек и больше никогда не будет она проситься ни на какие «художества»). Ложь (Наташа взяла в долг у Иры, а Егору сказала, что дорогу оплачивают организаторы, иначе бы не отпустил). Опять уговоры (свекровь согласилась посидеть с Алёшей в обмен на новую теплицу). Опять деньги (теплица стоит семьдесят тысяч!!!). Опять ложь (Наташа сказала, что ей обещали премию после защиты и деньги будут, иначе бы не отпустили).
Ложь.
Наташа ненавидела врать. Высокие нравственные идеалы, которые кто-то имплантировал в ее мозг, как будто чтобы издеваться над ее слабой, подверженной искушениям натурой, не давали покоя. Аж зубы сводило, как Наташе становилось мерзко от самой себя, когда она делала нечто, выходящее за некую условную «грань», – врала, потакала желаниям, не выполняла то, что кому-то реально и даже воображаемо была должна. «Грань» представляла собой нечто вроде линии в детской раскраске, за которую так легко заехать фломастером, особенно если торопишься. Жизнь Наташи и была раскраской. И Наташа постоянно заезжала за линию. И мама, как в детстве, говорила строго:
– Ну посмотри. Ты испортила раскраску. Она теперь некрасивая. И никак не поправить. Фломастеры не стираются.
И в жизни ничего не стиралось. Ни вранье, ни долги. Ни реальные, ни воображаемые.
У Наташи защипало в груди. На белой футболке быстро нарисовались бесформенные мокрые пятна – от волнения утром она забыла про впитывающие вкладыши…
Молоко.
Столько жертв. Но решают не жертвы, решает талант. Которого у Наташи, наверное, нет.
Мама была права.
Она была права.
Вспенив гостиничный гель для душа, Наташа застирывала футболку под краном. Если дать высохнуть, пятно станет корочкой, белесой, хрусткой, как на безе, будет топорщиться – сразу заметно.
Бутылочка, полная сцеженного молока, стояла тут же, на раковине.
Жертвы не решают, решает талант. Жертвы ничего не решают. Пожертвовала и проиграла. Так бывает.
Наташа отжала футболку, выплеснула молоко в раковину.
Куда же его еще, господи помилуй…
Щелкнула дверь. Это пришла Полина.
– Ты помнишь? Сегодня вечером встреча в шатре фотографов! Дадут задание.
Вот черт! Наташа совсем забыла. Поглощенная своей болью, она совершенно выпала из контекста. А жизнь шла. Своим чередом. И надо было явиться. Раз уж записалась. Хотя Наташе никуда не хотелось идти. Лечь. Свернуться в запятую. Смотреть в стену.
– Ты там навечно? – Полина стукнула костяшками пальцев в дверь санузла. – Мне ополоснуться надо.
– Выхожу, – буркнула Наташа.
Раньше Полина не видела ее в белье. Она задумчиво проводила компаньонку глазами.
– А у меня тоже будет такой живот, если я рожу ребенка?
– Какой «такой»?
Наташа остановилась, непроизвольно опустив взгляд. Живот как живот. Вчера был такой же. И позавчера…
– Ну… такой… – Полина смутилась, она не могла найти слов и уже осознала, что ляпнула не то.
Но Наташа все поняла. Мгновенно прошило ее острой, горячей обидой.
Уродливый!
Уродливый живот!
– Женственный, – вышла из положения Полина. На кровати лежала Наташина сумка, из нее испуганно торчал носик неприкаянного портрета. Полина воспользовалась этим, чтобы перевести тему.
– Покажи!
Наташа вытащила рисунок, повертела его, разглядывая. Он ей нравился еще меньше, чем вчера, еще меньше, чем утром. Он ей вообще не нравился. Казался совсем плохим. Ведь мастер выбрала не ее… Мастер вернула всем сданные рисунки: зачем ей? Бездарные работы ворохом ложатся ей на стол каждый день, как сухая листва на тротуар.
Наташа молча протянула немного погнувшийся в сумке лист компаньонке.
Парень с портрета глядел на Полину мягким, задумчивым взглядом. Какие же скулы! Господи, зачем такие? Какой подъем лба, господи… Какие точные линии. Единственно возможные. Их нельзя провести иначе. Провести лучше. Линии-лезвия. Смотреть и резаться. Резаться до крови…
Полина на пару секунд застыла, любуясь.
– Это тот чувак из вашей группы, который пытался соблазнить мастера, чтобы попасть в Digital design studio? Похож! Офигенно похож.
– А он… пытался? – вырвалось у Наташи. Хотя сплетни она ненавидела, что-то кольнуло, засвербело.
– О, боже… Ты все пропустила! Да! Это был лютый кринж! Он за ней ходил, на пляже перед ней вертелся и так и сяк, вот он я, мол, весь твой, смотрел томно… Но она молодец, раскусила его. Кремень. Уважаю. Никакого секса. Только искусство.
Полина елозила по портрету взглядом. Видно было, что ей действительно нравится. До зависти.
– Может, подаришь?
– Забирай, – пожала плечами Наташа.
В шатер фотографов народ продолжал набиваться, хотя, казалось, куда? Но новый человек приходил и, как по волшебству, находил себе пятачок. Некоторые сидели на полу – стульев на всех не хватило. Было прохладно от работающих на пределе кондиционеров.
Несчастная пчела гудела, словно крохотный вентилятор, и без устали врезалась в туго натянутую ткань шатра.
– Друзья! – заговорила в микрофон милая девушка с волосами, покрашенными в радугу. – Завтра фестиваль заканчивается, и у вас будет совсем немного времени, чтобы сделать фото, но в этом и фишка нашего кастинга. Мы просим вас снять красиво то, что обычно считается некрасивым. Переубедить зрителя. Работы присылайте в наш телеграм-чат. Количество снимков – не больше трех от одного человека.
Наташа осматривала своих предполагаемых соперников. Подавляющее большинство пришло с техникой: то там, то здесь взгляд Наташи встречал холодный, чуть переливающийся, как нефтяное пятно, глаз объектива.
«Вот и зачем я пришла? Что мне тут ловить? У меня и фотоаппарата нет. И пользоваться я им не умею. Дура. Надо было в номере сидеть».
У Наташи щипало в груди. И опять не было впитывающих вкладышей.
«Поскорее бы уже выбраться отсюда».
– У меня нет фотоаппарата. Могу ли я участвовать? – спросила Полина.
«Вот это молодец. В каждой бочке – затычка».
– Конечно! – приветливо отозвалась в микрофон девушка-радуга. – Мы ищем идеи, снимать можно хоть на мобильник. Не стесняйтесь!
Наташа вытащила из сумки свой битый айфон-6s. «Даже так… Никаких шансов. Был бы хоть чуть помоложе. Тут вон с тринадцатыми сидят».
Перевернув телефон, Наташа грустно взглянула в одинокий круглый глазок фотокамеры. Егор купил ей в подарок айфон-6s на прошлый день рождения на «Авито» за семь тысяч. И считал это королевской щедростью.
В главном шатре накрыли столы по случаю завершения Фестиваля. Угощение было простенькое – мини-бутерброды, печенье, фрукты, – но в изобилии. Безлимитный чай и растворимый кофе.
Нечто похожее Наташа видела в институте во время проведения конференции.
Одноразовые бумажные тарелки, хлипкие стаканчики, сминающиеся в руках, вилки, гнущиеся от втыкания в яблочную дольку, уродливые чашки с маленькой неудобной ручкой на самом краю…
Парень, похожий на Андрея, но не Андрей, уминая рулетики из лаваша с каким-то паштетом, как ни в чем не бывало заигрывал с двумя девчонками. По-видимому, уже были забыты и любовная трагедия, и непризнание таланта.
Запустив пальцы в свои темные волосы, он сдвинул непокорные пряди с высокого лба, рассмеялся, демонстрируя крупные здоровые зубы, чуть-чуть прозрачные по краям, как костяной фарфор.
Наташа отвернулась. Неподалеку стояла мастер. Она разговаривала с другими преподавателями, изящно отпивая из убогого стаканчика. Наташа заметила, что, случайно натолкнувшись взглядом на не-Андрея, мастер тоже отвернулась сразу, намеренно, и лицо ее, такое спокойное обычно, на мгновение будто покрылось ледяной корочкой… Определенно, у каждого своя жертва.
Полина порхала от одной компании к другой, в своем черно-оранжевом наряде похожая на бабочку-шашечницу, пила вино из термоса, принесенного ее приятелем в панаме с пальмами, душевно обнималась с какими-то девчонками и ребятами.
Завтра утром самолет. Наташе было пусто и одиноко. Зачем только она пришла? Осталась бы в номере… Это все Полина. Вытащила, выманила и бросила одну посреди гомонящего множества чужих людей.
С каждым вздохом вокруг нее все плотнее сжималось кольцо отчаяния.
Разворошенные, лишенные невинности столы смотрелись неаппетитно, значительная часть печенья и бутербродов развалилась, чайные пакетики валялись где попало.
Наташа выбросила свой стаканчик в черный пакет на выходе.
Все. Хватит. Егору было сказано, что в последний раз. Она не нарушит слово. Она закрыла эту главу. Она не художник. Она вернется домой и попробует с этим жить.
Наташа медленно шла вдоль фестивальных шатров.
Солнце садилось, девочки фотографировали небо, розово-оранжевое, как персик. Делали селфи вдвоем, втроем, компаниями. Сублимировали пространство и время. Превращали чувства в посты.
На уютной веранде прибрежной кафешки шла дискотека. Ветер шевелил газовые занавески, перехваченные лентами.
Я хотел бы не знать тебя, но это так обязательно, ведь без этого всего мы бы были другими…[11]
Подняв вверх зажигалки, ребята и девушки качались, разделяя ритм грустной мелодии, обнимались, брались за руки.
Если б прошла по касательной, не умирал бы из-за тебякаждую ночь… Но такие, как ты, проходят навылет.
Протолкнувшись между танцующими, Наташа вышла из бара с другой стороны. Спустилась по деревянным ступенькам на пляж. Мягкий вечерний зной пользовался популярностью. На гальке толпились лежаки, море пенилось от тел.
Наташа не слишком думала, куда и зачем она идет. Просто в движении становилось чуточку легче.
Она и не заметила, как ноги принесли ее к красно-белой ленте, куда она забрела вчерашним утром, к табличке «ПРОХОДА НЕТ».
И здесь люди млели на лежаках, пили охлажденное пиво. Возились на мелководье дети. Никому не было до нее никакого дела.
Наташа поднырнула под ленту.
«До будущего лета надо будет найти где-то семьдесят тысяч. Наверняка Алёшу простудили без меня. Георгий Алексеевич завалил письмами по-любому».
Чайка лежала там же.
Смутное чувство заставило Наташу остановиться. Приглядеться. Мертвые перышки чуть подрагивали на ветру.
Наташа присела.
Кровь из раны на птичьей шее вымыло прибоем.
Подсвеченные золотистым светом заходящего солнца, вздыбленные перышки обрамили птицу удивительным сиянием.
Наташа достала телефон, примерилась, сделала несколько кадров.
Она ни на что уже не надеялась.
Просто у нее была странная привычка доводить любое дело до конца. Не любила она пропадать, подводить, сходить с дистанции…
Раз уж зарегистрировалась, раз уж пришла в шатер, раз уж добавилась в чат…
Она подождала, пока фотография прогрузится.
Блямк. Зеленая галочка.
Она выполнила свой долг перед искусством. Все.
Можно идти жить жизнь и ни о чем больше не думать.