– Проходи, – Андрей, раздвигая рукой сигаретный дым, точно тюлевые занавески, приблизился к окну и открыл форточку, – слышьте, абобусы, не курить здесь, на лестницу валите, поняли, девушка пришла с ребенком.
На ковре у дивана по-турецки сидели два кудлатых парня без футболок. У каждого в одной руке был джойстик от игровой приставки, в другой – банка пива. Рядом стояла огромная миска с хабариками, валялся пакет из «Пятерочки», в котором угадывались очертания доброй дюжины пивных банок. На диване возлежала Вика, флегматично щелкающая знакомым розовым айфоном. Между тонюсенькими, ослепительными пальцами тлела тонкая сигаретка, предоставленный сам себе пепел падал прямо на диван.
– Тебя это тоже касается, кис. – Андрей склонился к дивану, нежно забрал у Вики окурок и потушил его, жестоко ткнув алой мордочкой в миску.
Наташа мялась, не садясь и не снимая слинг, – не решалась становиться частью особенной жизни этой комнаты. Впрочем, когда ночевать негде, привередничать не приходится.
– У нас в шкафу есть матрас, его богатые соседи летом в хорошую погоду на помойку вынесли, и я сразу забрал, так что не бойся. – Андрей добыл откуда-то потертую простынку с больничным штампом и постелил на дальнем от Вики краю дивана. – Вот, для ребенка, мы в машинке стирали, ты не думай. – Казалось, не воспользоваться столь самоотверженным гостеприимством – грех. Едва ли здесь нашлось бы нечто более чистое, чем предложенная подстилка. – Все лучшее – детям, – с удовольствием заключил Андрей.
Размотав слинг, Наташа поняла, что Алёша обкакался.
– Ванной воспользоваться можно?
– У нас тут всем все можно, – королевским тоном провозгласила Вика, изящно закидывая ноги на спинку продавленного и облезлого дивана так, словно находилась она не в зачуханной коммуналке, а в люксе отеля «Риц», – у нас тут типа хиппи-коммуна…
– Живи сколько хочешь, – пригласил Андрей, – только не жри много. Со жрачкой напряг у нас. – И заржал.
Наташе постелили за шкафом, игравшим роль естественной перегородки в огромной комнате, но это не спасало. Всю ночь до нее долетал пьяный смех, мелодии из игр и бестолковая возня – ходили курить, по одному и скопом, шаркая, препираясь; кончилось курево, собрались в ларек, но никак не могли найти Викину кроссовку, потом, часов около трех, пришел еще один гость, судя по всему тоже не слишком трезвый. Его провели, усадили, угостили, потом собрались провожать кого-то и опять что-то пропало и искали. В довершение всего около пяти или шести утра решили сварить на всех гречневой каши. Гремели, звенели, громко матерились – отчищали кастрюлю, в которой подгорело что-то неделю назад, – сквозняком Наташе принесло тухлую вонь; потом кастрюля была-таки заправлена крупой и унесена в кухню на плиту, и все сели играть в приставку и про нее забыли – понесло гарью. Алёша ворочался, вздрагивал от резких звуков; сама Наташа почти не спала, проваливалась время от времени в зыбкую дрему, сотканную из звуков и запахов комнаты; они прорисовывались на грани сна и яви и тут же исчезали, как узорчатый полет гимнастической ленты.
Обитатели комнаты жили без распорядка, без плана, без обязанностей. Такую жизнь в некотором смысле можно назвать счастливой, поскольку ни одна неприятность не напрягает сама по себе, без связи с прочими обстоятельствами и временем. Подгоревшая гречка, похмелье и вечно занятый душ представляются проблемами, когда нужно бежать на работу, но если работы нет, можно сварить гречку еще два раза подряд и дважды же ее подпалить, можно поставить стул возле двери в ванную и восседать на нем до победного, можно вообще не рыпаться, ничего не варить и никуда не ходить, лежать на продавленном диване, большими кусками хватая из вселенского эфира дзен и запивая его холодным кипятком из мутной литровой банки.
Наташа проснулась глубоким днем: в комнате бродил жидкий свет, Алёша настойчиво ревел, лохматое облако заглядывало в окно, как седой бородач в женскую парную. Погода была какая-то мутная, и оттого в комнате тоже было мутно, сумрачно и лениво. Викина нога, Викины волосы и сонная Викина рука свешивались с края дивана, как подвядшая ботва. Андрей закатился в изгиб; клубочком на другом краю пристроился еще один чувак, и с ними со всеми диван походил на булочку для хот-дога, начиненную черт-те чем.
Внезапный стук сотряс массивную дверь комнаты.
– Эй, вы, там, хватит дрыхнуть! Чуть квартиру не сожгли! Уроды! Нарики!
Вика томно приложила ладонь ко лбу.
– Ох, там кто-то пришел… Разберись, Андрейка… Мне что-то плохо…
Стук повторился с нарастающей силой.
– Думаете, я так просто отстану? Пока не уберете, не слезу с вас!
Андрей, привалившись к спинке дивана, месил собственное лицо ладонями, точно это было свежее тесто. Растопыренными пальцами он убрал назад челку, фыркнул и ступил на пол, хрустнув некстати подвернувшейся банкой из-под пива.
– Э-э-эй! Я сейчас дверь сломаю! – Сосед матерился сплошной струей, как из огнемета. Андрей какое-то время стоял на пороге и вежливо слушал, а потом просто закрыл дверь с каменным лицом, как дверцу пустого холодильника. Щелкнул замок. Снаружи обрушилось несколько ударов. Сосед бесновался в коридоре, но вскоре утих.
– Андре-е-ейка… Сходи мне за со-о-оком, – протянула Вика.
– Денег нет, – мрачно констатировал Андрей.
– Пива не осталось? – спросил чувак, поднявшийся из-за спинки дивана. Он выглядел так, будто его прополоскали в сточных водах и высушили в аэротрубе.
– Утихни, нет. – Андрей сделал жест рукой, и чувак снова осел вниз, как зомби, успокоенный крестным знамением.
Вика расчесалась найденным на полу обломком гребня и вернулась додавливать диван.
– Что же так хрено-о-ово…
– Давайте фильм посмотрим, – предложил Андрей.
– Было бы пиво, – тоскливо вздохнул чувак.
У Наташи завибрировал телефон. Она убрала его под матрас. Наташа никого не хотела слышать. Дважды уже звонила Ира. Убеждала подругу поговорить с Егором. Интересовалась, понимает ли Наташа, что значит воспитывать ребенка без мужчины. Стращала бедностью и беспросветным одиночеством, потому что «разведенки с прицепом никому не нужны, сама понимаешь». Возможно, и сейчас звонит она.
Подруга, называется. Почему люди вообще так любят друг на друга давить под предлогом любви и добра? Не лучшее ли добро – оставить человека в покое? Чтобы у него в голове наконец осел весь мусор, вздымаемый сквозняками чужих советов, он расслабился и понял, что ему действительно нужно?
Наташа кормила Алёшу из рожка, сидя на матрасе. Фоном продолжался какой-то разговор, но для нее будто бы на минимум выкрутили громкость мира, превратив его в гудение на грани слышимости. Мощный поток мрачных мыслей затопил ее разум. Пульс сбился, затрепетала жилка на шее, как маятник на зеркале машины, мчащейся по бездорожью; перед глазами взорвался черный салют, на лбу и висках выступил липкий пот. На мгновение Наташе показалось, что она умирает. Инфаркт? Инсульт? Усилием воли она заставила себя рассуждать трезво. Паническая атака. Всего лишь. Вполне ожидаемая реакция организма на события последних дней.
За секунду Наташа овладела собой и приказала себе глубоко дышать.
Одна. В городе. С ребенком. Без ноутбука, вместе с которым разбились вдребезги творческие планы на ближайшие месяцы… Хорошо хоть, фотоаппарат цел. Так и лежит у соседки снизу.
Пока Наташе не за что уцепиться в жизни. Нечем убаюкать пронзительный ужас перед бесконечностью вариантов. Что-то заставило ее уйти от Егора, из института, вырваться из удушающих объятий будничных привычек, оказаться здесь… Она не могла подобрать этому название, найти определение, но оно гнало ее вперед. Оно пока ничего ей не давало, оно разрушало, а не созидало, это тайное нечто, но, как ни странно, оно вселяло надежду, и в этом заключалось ощутимое преимущество нынешнего положения перед всем, что происходило до.
– Завтра я схожу на работу и принесу денег, – сказал Андрей, – а пока так сидим.
Реплика, вырванная из контекста, вернула Наташу к действительности. В самом деле, надо отблагодарить ребят. Они оказали ей посильно радушный прием. Не все, как выяснилось, на такое способны.
Через крохотную потаенную прорезь из подкладки куртки Наташа вытащила мятую пятисотрублевую купюру. С собой она прихватила остатки «продуктовых» денег, выделенных Егором на месяц. В телефоне со вчерашнего дня лежали зловещие СМС: «ты сбежала и ограбила меня», «подумай, на что ты будешь жить», «ты же ничего не умеешь», «все, чего ты достигла, я оплачивал своим горбом», «голод не тетка, быстренько прибежишь».
Купюры, не пересчитывая, Наташа засунула в куртку, вспоров ее в одном месте маникюрными ножницами. Бабушка так делала от воров в девяностые годы. И почему-то на стрессе, не думая особо, так же сделала Наташа. Денег было мало, вряд ли они стоили грозных слов, брошенных вдогонку мужем, но что для успешного человека пустяк, плата за скромный ужин – для научного сотрудника средней руки вполне себе состояние. Наташа сняла с купюры приставшие к ней волокна курточного утеплителя.
– Держите, – она протянула деньги Андрею.
– Ух ты, – просиял чувак, – сходи в «КБ», купи десять нашего, по акции.
– Мне соку, – сказала Вика.
– Он прав, если потратимся на сок, пива меньше будет, – проворчал Андрей.
Вика, надувшись, отвернулась к спинке дивана.
– Уже уходишь? – спросил Андрей Наташу. И в его голосе пробилось сожаление, теплое и какое-то тяжелое, вязкое.
Наташа не понимала до конца – почему, но знала точно: ей нужно уходить. Ей нужно искать новое место, двигаться. Пока вертится внутри это маленькое колесико надежды на лучшее. Пока никто не пихает в него палки и не выставляет перед ним камни. Пока есть дорога и желание идти.
Наташа слушала длинные гудки, а после них вежливый комментарий оператора, что абонент не отвечает (будто бы сам звонящий тупой и не догадывается об этом), и так же, как и вчера, как и позавчера, отец не отвечал. Наташа готова была заплакать. Сменил номер? Хронически нет денег? Или там, в его новой счастливой деревенской жизни, мобильный телефон вообще бестолковый лишний аксессуар?
Ключи от папиного жилья Наташа в горячке не подумала взять с собой. Они лежали в ящике коридорной тумбочки в квартире Егора.
Оставалось нагуглить какой-нибудь женский кризисный центр. Или позвонить Елизару. Прежде он никогда не отказывался ей помочь. С машиной, с обработкой фото, просто утешить удачной шуткой. Но после поцелуя общение поутихло.
Да и просьба, с которой Наташе предстояло к нему обратиться, тянула на целую жизнь, на ответственность, на отношения.
Нужно ли ему это?
Судя по всему – нет.
«Если бы я нравилась Елизару хоть чуточку, вряд ли один поцелуй спугнул бы его. Но я совсем не жалею. Пусть мне горько сейчас, этот поцелуй подарил мне ощущения, каких я раньше не знала. Я поцеловала того, кого выбрала. Выбор стоит дорого – я рада за него заплатить… Потому что иначе я бы не узнала, что в моей жизни все было не так, потому что выбирали за меня. Я бы не узнала, что счастливой могу стать, только выбирая сама…»
Наташа с восхищением и нежностью думала про Татьяну из «Евгения Онегина»: в те далекие пушкинские времена, когда не было феминизма, когда для женщины существовало лишь два пути: замуж или в монастырь, а репутация и выбор жениха определяли всю дальнейшую жизнь, – какой же надо было быть исключительно отважной, чтобы написать мужчине письмо с признанием в любви! А эти болваны-девятиклассники, как всегда, ничего не поняли.
Почти месяц жила Наташа в квартире отца, вскрытой с помощью грубой физической силы сочувствующего соседа. В металлической двери и хороших замках жилище родителя никогда не нуждалось: ломаная мебель и тараканы – совсем не то, на что могли бы польститься воры.
Быт постепенно налаживался: Наташа купила на «Авито» манеж, чтобы обеспечить Алёше маленький островок чистоты среди хлама и плесени. Она выносила мусор мешками, вымыла полы и окна, разобрала кухню и вызвала сантехника, чтобы прочистить трубы.
За работой ей пришла мысль, что можно такого попросить у Елизара, не навязываясь, не становясь обузой и ни на что не намекая.
Ноутбук. Раз он программист, наверняка в технике понимает и сможет нарыть ей какой-нибудь старенький, простой, в долг, конечно, чтобы она могла иногда работать – находить клиентов и снимать их за деньги. Почему-то сейчас, полуголодной, практически раздетой (до сих пор она не отважилась забрать у Егора свои вещи), без ясных перспектив и планов, сидящей в запущенной квартире с тараканами и грязными вещами, Наташе казалось, что она сможет.
Все сможет. Сама.
Елизар, прочитав длинное и, естественно, не один раз перенабранное, всячески отполированное сообщение, ответил почти сразу.
Пообещал все сделать. Извинился за долгую холодность в сообщениях, написал, что болели родственники. Какие, не уточнил.
Егор, видимо, отчаявшись вернуть Наташу, прислал счет за пломбы, поставленные ей стоматологом в прошлом году.
«Если ты меня бросила, то у тебя не должно остаться ничего, купленного на мои деньги!!!»
Уже через три дня ноутбук был добыт, Елизар назначил Наташе встречу, чтобы его передать.
Сославшись на занятость, он предложил ей приехать к нему.
Жил Елизар в новостройке, к которой пришлось пробираться через поплывший уже под весенними дождями пустырь. Наташа считала жителей новых домов более успешными и целеустремленными. По ее наблюдениям, так и выходило. Среди них куда меньше было пьяниц, вредных пенсионеров и унылых жалобщиков, какими полнились родной НИИ и окрестные пятиэтажки. Еще бы, когда тебе нужно зарабатывать вдвое больше, чем тебе хватало бы на жизнь, чтобы выплачивать взносы по ипотеке, это о-го-го как мотивирует.
Не ясно, в чем было дело: в тайном ли брожении соков, начавшемся в темных, мокрых, неподвижных древесных стволах, в игре ли мягкого света на поверхности парковых луж, но, несмотря на зимний совершенно пейзаж – голые ветви, плотную снежную корку на газонах, – ни у кого не оставалось сомнений: кругом весна!
И тело отзывалось весне: легче вставалось по утрам, больше, казалось, стало сил на повседневные пустяки…
И было еще кое-что.
От предвкушения встречи с Елизаром у Наташи щекотало в груди, в животе, по всему телу – будто лопались под кожей бесконечные пузырьки лимонада.
Так было на каникулах в девятом классе, когда Ира с девочками пригласили в гости парней и спрятали Наташу в шкаф, просто так, пошутить. Андрей пришел с парнями, все сидели на диване, пили дешманский «Колокольчик», хи-хи, ха-ха. А потом Андрей вдруг сказал:
– А Наташка где? Тухло без нее как-то… – И сердце взорвалось радостью, и под кожей пошли рождаться сверхновые, искря и рассыпаясь. Наташка едва не вылетела из шкафа. Но раньше времени нельзя было – испортила бы шутку… И сидела она – как заряженный конденсатор, как теплая бутылка шампанского, как соленый томат: чуть тронь кожицу – брызнет сок.
Во взрослой жизни у Наташи такого больше не было. Ни с юношами на курсе, ни потом, с мужем. Ее чувственный дар спал ледяным сном и воскрес лишь теперь – нежданно, неосторожно, некстати.
Ноутбук оказался мощный и почти новый.
– Даже не думай отказываться, – сказал Елизар, – на плохом ты не сможешь обрабатывать фотки. И он будет все время ломаться.
– А этот не будет?
– Не исключено. Но ты всегда сможешь позвонить мне.
– То есть ты не хочешь слишком часто меня видеть? – пошутила она.
– Я хотел бы видеть тебя каждый день, – сказал он серьезно и отчего-то грустно, – идем, прогуляемся немного.
Он кивнул в сторону «Лахта Центра», видимого из его микрорайона очень хорошо, захватившего полнеба.
День был пасмурный, пепельный – Всевышний выдохнул затяжку. Величественные громады туч толпились вдалеке, над заливом. Острие башни «Газпрома», этот памятник тщеславию царей земных, изо всех сил тянулось, стремилось, тщилось стать для своих повелителей лестницей во дворцы небесные, чьи прохладные призрачные ступени казались такими близкими – вот-вот достанешь, шагнешь со стали и стекла на невесомые облачные ковры.
Продрогнув, зашли в пекарню, притулившуюся в крохотном чуланчике на углу циклопической новостройки.
Елизар, не спрашивая, сунул Наташе высокий, приятно согревающий руки стаканчик.
Продолжили путь. Казалось, они прошли уже так много, что давно должны были дойти до башни. Но она будто оставалась на том же месте.
Финский ветер ставил дыбом длинные и острые, точно осока, пряди волос на голове Елизара.
– Куда мы идем? – спросила наконец Наташа.
– Никуда, – просто сказал он и остановился. – Ты замерзла? Хочешь домой?
– Мне пора уже, – смутилась Наташа, – я сына оставила с подругой.
– А-а-а.
С неба упало несколько капель. Елизар набросил капюшон. Погода намекала – пора прощаться.
Елизар стоял, смотрел на Наташу, точно собирался что-то сказать, но все никак не решался.
– Я понимаю, самобичевание мое ничего не исправит, – начал он наконец, – но я действительно вел себя как мудак. Я позволил себе, нам, зайти слишком далеко, заигрался.
Наташа стояла посреди тротуара, вцепившись обеими руками в стаканчик «кофе с собой», уже почти пустой и остывший, точно он мог удержать ее, если вдруг она начнет скатываться в бездну…
– Ты была замужем, и я подумал… Кто же знал, что все так повернется. Общение с тобой доставляет мне огромное удовольствие, Туся… Но я женат.
Наташа почувствовала, как внутри поднимается отчаяние.
Вот в чем подвох.
Экспериментатор безжалостно швырнул в ледяной бак успевшую расслабиться, пригревшуюся в ладонях крысу.
Елизар женат.
Теперь он просто развернется и уйдет, домой, к жене, возможно, к детям, оставив ее ни с чем, пустой и новой, прозрачной, потерянной; ведь почти все, что в ней было, он пересмотрел и растряс, но ничего не предложил взамен.
– А если я не справлюсь? – спросила она. Уже ничего не стесняясь и почти шмыгая носом.
– Не справишься с чем? – В его глазах качнулись грустные блики, как в трамвайных окнах облачным днем.
– С фотками, с работой… С жизнью.
– Так никто с ней не справляется, – ответил он, продолжая улыбаться, – несет она и несет, а мы выруливаем, как получится. Ты уже смогла так много, я удивлен. Ты талантливая ученица и очень быстро растешь. У тебя большое будущее в фотографии. Думаю, больше моего собственного…
Наташа стояла, обнимая ладонями картонный кофейный стаканчик. Ей казалось – ледяной ветер срывает, закручивает и уносит реальность, как старые афиши, оставляя ее одну в черной холодной пустыне, даже без звезд.
Вот сейчас, именно сейчас, поняла Наташа, ей нужна, крайне необходима, жизненно та сила, о которой говорила мама, которую мама воспитывала в ней кислым яблоком вместо леденца, которую выпестовала настойчивостью и завышенными требованиями, – сила ростка, пробивающего асфальт, желание выживать, несмотря ни на что, умение оставаться позитивной, даже если получается не так, как хочешь.
Умение не сдаваться, когда все пропало.
Спасибо, мамочка.
Вечером, уложив Алёшу, Наташа открыла ноутбук. На «Яндекс. Диске» обнаружилось много давних бэкапов и один относительно свежий – исходники с фотосессии бабушки с тазиком.
На заре обучения Наташа прилежно бэкапила все, следуя совету Елизара, и сейчас до скрежета зубов жаль было, что потом она стала относиться к этой рекомендации более легкомысленно…
Сон не шел.
Туся. Этим ласковым и необычным производным от имени Наташу не называл никто. Туся.
Изображение на мониторе зарябило, расплылось.
«Общение с тобой доставляет мне огромное удовольствие, но…»
И, чтобы забыть о том, что произошло, чтобы не думать, не вспоминать, не расстраиваться, не загадывать, Наташа принялась обрабатывать странные, страшные, почти фантасмагорические фотографии сумасшедшей старухи.