До городского кладбища можно было дойти с коляской примерно за час.

Уже полгода Наташа жила в квартире отца, но еще ни разу не отважилась навестить мать. Ей казалось, среди могил неуместна коляска, будто бы демонстрировать продолжающуюся жизнь перед мертвыми невежливо или вроде того, хотя жители окрестных районов так привыкли к кладбищу, что гуляли по нему, как по парку, или срезали через него путь к автобусной остановке. Ранним осенним утром после чашечки ароматного кофе, всем телом ощущая бодрость, кайфуя от своего здоровья и сил, поучительно лишний раз вспомнить о бренности существования во плоти.

Наташа несколько раз проходила половину пути или чуть больше, но потом возвращалась. Каждый раз ее побуждало повернуть назад ощущение нечистоты собственных мыслей. Во что бы то ни стало она хотела преодолеть расстояние до кладбища, думая о матери только хорошее, храня к ней легкость в сердце и улыбку в душе.

Она старалась смотреть на вращающееся колесо коляски, иногда это помогало придать мыслям нужный окрас.

День – ясный, сухой – выдался из тех, в какие особенно хочется жить и накатывает трогательное сочувствие к мертвым, что они уже не видят всего этого. Солнечный свет играл на спицах колеса, свиваясь в невесомую золотую пряжу, несуществующую, зыбкую, как воспоминание…

Мать брала Наташу с собой в лес, сажала в развилку корявой сосны и кормила с ладони теплой земляникой, нежной, как свет между деревьями. Наташе было три, и она полнилась любовью, как полнился ею лес с его цветами, грибами, мхом, птицами. Наташа купалась в счастье. Наташа сама была счастьем. Она видела. Так, как мама смотрела на нее, можно смотреть только на счастье. У мамы были самые мягкие руки, когда она сажала Наташу на дерево, мама улыбалась светло и ярко, выпавшие из-под панамы мамины волосы сверкали.

На памятнике немного вырос мох. Никому не было до него дела, и мох чувствовал себя в своем праве. Памятник был старый, его ставили еще бабушке. Мама хотела лежать со своей мамой, и урну, как она и просила, прикопали сбоку, под плиту.

Живая мама в воспоминаниях Наташи сменилась грустной картинкой заброшенной могилки.

Убедившись, что Алёша спит, Наташа поставила коляску на тормоз и принялась разгребать сухие листья вокруг памятника общественными граблями, стоявшими неподалеку у оградки. Эта монотонная работа приглушила мысли. Тишина на кладбище какая-то особенная, поневоле чувствуешь трепет. И не хочется говорить. И не приходят на память мирские дела и пустяки.

Венки рябин с оранжевой листвой обвили небо над Наташей, будто фоторамка.

В кармане завибрировал телефон.

Неизвестный номер. Спамеры, конечно. Кому Наташа еще нужна? Ни такта, ни совести. Никаких границ. Врываются со своими косметологиями-стоматологиями и в родильный зал, и в церковь, и в супружескую постель, и в баню, и в морг.

Наташа положила телефон на скамеечку. Он продолжал вибрировать.

Настойчивость! Может, это адвокат, которого свекровь грозилась подключить к разводу?

Наташа протянула руку, собираясь сдаться, но звонок прекратился. Номер заканчивался на три восьмерки, почему-то это запомнилось. Наташа подержала телефон в руках, будто ожидая, что позвонят снова.

«Если это адвокат, газовик или еще кто-то, у кого дело, а не мозгосверление, он наберет снова».

Никто больше не позвонил.

«Тем лучше».

Наташа положила телефон в карман. Пользоваться им на кладбище ей тоже казалось неуместным, как и приходить с коляской. Она взяла грабли и продолжила сметать в кучу листья: свежие, яркие, глянцевые, как открытки, и прошлогодние – неузнаваемые, полуистлевшие, похожие на горелую бумагу.

Мамина фотография запылилась, и чтобы четко увидеть лицо, Наташе пришлось протереть гладкий выпуклый овал салфеткой.

На фото маме было лет сорок, и она улыбалась, как всегда улыбаются мертвые люди на кладбищах, – по негласному обычаю живые всегда выбирают самое жизнерадостное из лиц для памятника, не странно ли…

Наташа присела на корточки. Провела пальцами по холодной эмали. Потрогала нежный, как плюш, островок мха на неотшлифованном срезе камня.

В чем из этого больше теперь матери? В фотографии? Или во мхе? Или в юной совсем рябинке, не толще шариковой ручки, выглянувшей из-под могильной плиты?

А может, ее здесь вообще нет?

Наташа подняла глаза наверх, где между деревьями сияло невозможной своей глубиной нежно-синее небо.

Мамины руки поднимают Наташу, сажают на плечи, и так идут они из леса через поле. Трава маме по колено, иногда по пояс. Справа и слева плывут, качаются в такт материным шагам пышные, как обрывки облаков, головки лабазника, тонкие камышики тимофеевки, розовые метелки иван-чая – вдали его столько, что он сливается в сплошной нежный свет, словно небо с утра позабыло на поле кусок зари…

Наташа уже сонная, она держится за мамину голову и смотрит вперед, вдалеке маячат дачные дома, еще одна маленькая роща, серебристые фантики речных затонов. Наташа парит над этим миром. Ей кажется, она так высоко, выше всех. Солнце наползает из-за края панамки, как огромная добрая черепаха…

«Я люблю тебя, мамочка», – шепчет Наташа, обнимая материну голову.

«Я тебя тоже, моя девочка». – Мама целует голую Наташину коленку с болячкой от падения со стула.

«Навсегда?»

«Навсегда».

Наташа медленно идет по тротуару вдоль кладбища, толкая перед собой коляску. Мысли ее далеко. Она не сразу возвращается в реальность, ощутив вибрацию мобильного в кармане.

«Ну кто опять?»

В углу рта появляется и исчезает недовольная складочка, как запятая.

Косметология? Или стоматология?

Номер заканчивается на три восьмерки.

Этот человек уже звонил. Адвокат? Газовик?

– Слушаю вас.

– Здравствуйте. Наталия? – Мошенники и спамеры всегда так спрашивают. Может, пошутить, сказать, что зоопарк или цирк. А у клоуна сегодня выходной… Славик любит с мошенниками шутить и рассказывает потом на обеде. – Меня зовут Лера, я контент-менеджер молодого глянцевого интернет-издания, – бодро продолжала звонящая девушка. – Наше руководство заинтересовал ваш блог. Особенно проект «Красота некрасивых женщин». Мы хотим заключить с вами контракт! Скажите, пожалуйста, интересно ли вам предложение?

– Сколько это стоит? Мне нужно будет что-то платить?

– Не очень поняла вопрос. Или я не туда попала? Вы автор фотографий женщин, больных раком, бездомных, женщин, занимающихся тяжелым физическим трудом?

– Я, – подтвердила Наташа.

– Отлично! Мы предлагаем вам сотрудничество!

– Серьезно? – До сих пор Наташе казалось, что звонящая или мошенница, или прикалывается.

– Конечно!

– У меня нет денег на дорогу. У меня маленький ребенок… Я не могу никуда ехать.

– Мы можем оплатить вам билеты, – заверила звонящая, – это совершенно не проблема! Ребенок тоже, не думаю, что большая помеха.

– Вы меня так усердно убеждаете, будто хотите заманить в какой-то сомнительный блудняк… Если бы это действительно было настолько выгодно, к вам бы очереди стояли…

– В том-то и дело, – продолжала назвавшаяся Лерой несколько удивленно, – нам не нужны очереди, нам нужны именно вы! Ваш взгляд, ваш стиль, ваши идеи!

Понемногу, точно сквозь запотевшее стекло, которое постепенно отогревается, снова обретая прозрачность, до Наташи начало доходить, что именно ей предлагают.

– Точно не надо будет никаких вступительных взносов?

– Никаких! Ну так вы согласны?

До сих пор Наташа думала, что такие звонки полным неудачникам с предложением чумового контракта бывают только в кино и в книгах. Это же классика: вот бедный честный герой, страдавший в течение всех двух часов фильма, метавшийся от одной надежды к другой и всюду осмеянный, в отчаянии, на самом дне, и тут появляется внезапно, в тихом сиянии купюр и пузырьков шампанского, бог из машины в виде какого-нибудь контент-менеджера…

– Да, – сказала Наташа. У нее были еще сомнения, у нее тряслись руки и коленки, ей казалось, что назвавшаяся Лерой сейчас рассмеется или отключится. Или произойдет обрыв на линии и никто не перезвонит. Потому что чудес не бывает.

– Спасибо. С вами свяжется мой коллега по поводу билетов.

Или бывают? Или, может быть, чудо – закономерный финал истории, в которой герой, страдая, но не сдаваясь, копит некую таинственную энергию, духовную валюту, что превращается потом в судьбоносный звонок? Кто знает…

Даже стоя на платформе с билетами в руках, Наташа не до конца верила в происходящее. Небо и листва казались ей слишком яркими, отсветы городских стекол, солнечные блики – слишком прекрасными, даже подсолнечная лузга и засохший голубиный помет на асфальте имели очарование и смысл. Запах вокзальной копоти, жирный, крепкий, соседствовал с запахом дешевого кофе и пережаренного масла. Наташа жадно и радостно вдыхала эту забористую смесь. Так пахли перемены к лучшему.

Алёша в новой курточке и компактной дорожной коляске выглядел не по возрасту серьезным и сосредоточенным. Он останавливал на лицах, ботинках, тарахтящих мимо чемоданных колесиках нездешне мудрый взгляд круглых сизых глаз и не отводил, точно читал во всем вневременную горнюю суть, принесенную его душой откуда-то из-за грани бытия, из-за порога смерти.

Покачиваясь, точно в лодке, на полке плацкарта, убегающего в осенние леса необозримой родины, Наташа задремывала, обнимая Алёшу. Постукивала ложка в дорожном стакане соседа, шелестели чьи-то пакеты, пахли носки и съестные припасы. А где-то в неведомой дали светило щедрое летнее солнце. Шмель пристраивался к склоненной чашечке марьянника, жарко и лениво становилось от его монотонного гудения.

Во влажной низине изумрудным пухом покрывал землю полевой хвощ. Лютики, морковник, тысячелистник, мышиный горошек, луговая герань, сныть в солнечных пятнах уже просохли, а в тени стояли сонные, тихие, в прохладном дыму росы. От леса начиналось поле, и было оно необозримое, за ним ничего будто не было, встречалось оно с туманом, как с брюхом уснувшего облака.

Мать стояла на краю поля и смотрела на Наташу. Обе не говорили ничего, в том пространстве не существовало слов. Они говорили тем, что было прежде речи. Между ними являлось все ясно и просто, как часто является во снах.

Мать пошла вперед по полю, изредка оглядываясь и легким жестом руки приглашая с собой Наташу. Ее болоньевые штаны, в которых она обычно ходила в лес, чуть слышно шуршали, соприкасаясь со стеблями травы, и это был единственный звук.

Мать остановилась и обернулась.

Наташа подняла руку в прощальном жесте. Щекотные метелки лугового мятлика отбрасывали тени на ее голые ноги.

Мать склонила голову и глядела на Наташу с нежностью и сожалением. Потом она повернулась и пошла, и звук касания травы с болоньей удалялся, становился тише, тише.

Мать уходила, и туман, постепенно сгущаясь вокруг удаляющейся фигуры, делал ее тающей, нечеткой. Уже нельзя было наверняка сказать, кто это там, вдалеке, в панаме, в темно-синих штанах с длинной палкой грибника. Мать исчезала.

Наташа стояла на краю леса и не шла за ней.