Зал был исполнен в стиле японского минимализма. Соломенные циновки, бумажные ширмы. Из декора – разноцветные веера и стилизованный чайный сервиз на крохотном столике.

От обычного студийного зала этот отличало наличие здоровой деревянной перекладины под потолком.

Пока Наташа, задрав голову, изучала странный элемент, из-за ширмы вышел мужчина средних лет, одетый в черные штаны свободного покроя и рубаху, подпоясанную на манер каратистов веревкой.

– Ковбой, – представился он.

– Прозвище, – пояснил Елизар Наташе, – все известные мастера имеют прозвище, это типа личного бренда.

– Ок, – сказала Наташа, – мне его так и называть?

Елизар кивнул. Наташе почему-то показалось смешным обращаться к человеку «ковбой». Но раз уж он сам так хочет – черт с ним.

Ковбой жестом пригласил Елизара за ширму, где на табуретке сидела связанная девушка. В обвязки ног, рук и спины вплетены были живые розы. Наташа была не слишком позитивно настроена к БДСМ вообще и к связыванию женщин в частности. Они и так много страдают по жизни: от родов, от болезненных месячных, от тяжелых пакетов, от кухонных ножей, от садистских косметических процедур вроде шугаринга… Зачем, скажите на милость, их еще пороть, вязать веревками и невесть как изгаляться?

Но, пришлось признать Наташе, девушка изумительно смотрелась в обвязке. Как она сама относится к своему положению, оставалось тайной – на склоненное лицо падали волосы. Елизар не спеша установил свет, ширму за девушкой, чтобы обеспечить фон, обошел вокруг в поиске хороших ракурсов.

Ковбой разглядывал Наташу. И было в его разглядывании что-то, не сулившее ничего хорошего. Его темные пристальные глаза будто искали на ее теле места, куда руки хотят положить веревки. Чтобы поскорее сделать Наташу послушной, неподвижной – беспомощной. Она воспользовалась своим правом ассистентки – находиться рядом с Елизаром. И при случае с удовольствием за него спряталась.

Следующую обвязку Ковбой изготавливал на модели прямо на глазах фотографов. Его руки четко и изящно накладывали веревки, петля за петлей, делали узелки, плели и стягивали. Наташа подумала, шибари-мастер похож на паука, а девушка – муха, ненароком угодившая в красивые, но смертоносные сети. Елизар фиксировал и процесс, и конечный результат.

Искусство петель и узелков заворожило Наташу. В каком-то смысле человека, практикующего шибари, можно смело называть художником. Удивительные временные костюмы, что он создает на телах с помощью веревок, вполне заслуживают звания произведений; в чем-то они даже совершеннее картин или скульптур, ибо являют собою не копию реальности, а саму реальность, со всеми ее красками, эмоциями, – реальность преображенную. И художник не становится отстраненным создателем, когда произведение завершено, он не может отстраниться полностью, и на протяжении всего времени, пока девушка связана, покуда произведение существует, художник присутствует в нем как сила, одухотворяющая, неразрывно чувствующая и меняющая свое творение.

Наташа наблюдала за лицом девушки. Ковбой убрал назад ее темные глянцевые волосы и закрепил веревкой. По лицу модели бродило выражение сонного умиротворения, кажется, она даже улыбалась, но улыбка не превращалась в движение мимических мышц, а оставалась внутри – запертая, горячая.

– Надеюсь запустить сайт через неделю, – сказал Ковбой, – я скоро опять в Москву, хочу привлечь побольше питерских клиентов.

– Понял, постараюсь обработать вне очереди.

– Я плачу хорошие деньги.

Ковбой говорил с Елизаром, но смотрел, не отрываясь, на Наташу. Она подумала, что именно такой взгляд мерещился князю Мышкину в смуте петербургских улиц. Тяжелый, вязкий, как черная смола.

Модель ничего не говорила. Вообще ни слова. Она молчала на протяжении всей фотосессии. Это тоже насторожило Наташу. Когда съемка кончилась и Ковбой развязал девушку, она нырнула в просторную майку и на цыпочках скрылась за ширмой. Не попрощавшись. Наташу не оставляла странная мысль, что Ковбой не разрешил девушке общаться с фотографами, и от этой мысли стыла кровь.

Елизар болтал с Ковбоем, расставляя студийное оборудование по местам, делился соображениями по поводу раскрутки в соцсетях, целевой аудитории и прочего. Ковбой дружелюбно и вполне приятно ему улыбался. Когда Наташа и Елизар собрались уходить, страшная метаморфоза произошла снова. Ковбой чуть помедлил в дверях зала, пожимая Елизару руку. А на Наташу посмотрел темным обволакивающим взглядом и, кивнув в сторону груды веревок на полу, обмякших мертвыми змеями, спросил:

– Хочешь попробовать?

– Что? – не поняла Наташа, чувствуя холод паники, поднимающийся откуда-то из живота.

– Шибари. Это только выглядит жутко. – Ковбой улыбнулся. – На самом деле очень приятно. От давления веревок на кожу тело начинает вырабатывать эндорфины… В большом количестве.

Наташа застыла. Не сводя с нее размягчающего, расплавляющего взгляда, Ковбой убеждал ее, уговаривал.

– Ты познаешь глубокое расслабление… В больших городах так важно иметь островок спокойствия. И наслаждения…

«Соглашайся, все равно заставят», – щелкнуло в голове. «Тебе это не надо, беги на фиг», – морозило в животе.

– Тебе понравится, давай, возьми мою визитку. – Голос Ковбоя связывал похлеще джута. Наташа уже открыла рот, чтобы сказать «да»…

– Нет, – громко и чеканно произнес Елизар. – Она не хочет. Пошли. – Не успела Наташа сообразить, как он выволок ее в коридор.

– Извини, – сказал Елизар уже на улице, по пути к метро, – я не предполагал, что тебя триггернет. Некоторые так развлекаются. Разнообразят жизнь. Девушки платят Ковбою нормальные деньги за это.

– Подожди, так он просто хотел, чтобы я ему заплатила? – Наташа остановилась.

– Конечно. Он набирает себе в Питере клиентскую базу. Я ему сайт помогаю делать…

– То есть он не хотел меня заставить, – точно не слыша, повторила Наташа, – он просто хотел денег.

– Да, – Елизар смотрел на нее растерянно и чуть грустно, – такие популярные мастера, как он, не вяжут бесплатно.

– Я бы дала ему денег, – выпалила Наташа с прорвавшимся негодованием, – за то, чтобы отстал!

– Ты точно не его клиентка, – покачал головой Елизар, – поздравляю, кстати, с защитой.

– Спасибо, – Наташа рада была перевести тему, – я сказала научному руководителю, что собираюсь уходить. Никогда в жизни не чувствовала себя так хорошо, как в тот миг, когда он меня отпустил. Знаешь, я, кажется, поняла, что такое настоящая свобода. Понимать, что тебе нужно. Лишь решения и действия, подчиненные этому пониманию, могут приносить удовлетворение. А все остальное происходит зря. И просто отнимает твое время. Или мучает тебя.

До метро оставалось совсем чуть-чуть, метров двести. Перейти дорогу – и вот оно. Время для встречи, вытребованное у жизни, теснящей Наташу делами, важными и пустыми, со всех сторон, стремительно заканчивалось. Они остановились на светофоре. Елизар молчал, какие-то размышления явно смущали его.

Наташа решила, что он чувствует себя виноватым за инцидент с шибари.

– Как ты понял, кстати, что сама я не смогу уйти от мужика с веревками? Что мне нужна помощь? – спросила она.

– Догадался. По пульсации жилки у тебя на шее, – неохотно объяснил Елизар, – я видел, тебе было страшно. А напуганные люди часто совершают поступки, о которых потом жалеют.

– Я всегда на все соглашаюсь, даже если не хочу соглашаться, – зачем-то призналась Наташа, – спасибо, что ты меня там не оставил.

Елизар посмотрел на нее долгим пытливым взглядом.

– Пожалуйста. Я и сам не хотел, чтобы ты там осталась.

Наташа хотела спросить почему, но поняла: вопрос глупее некуда. В груди откуда-то появилось тепло.

Светофор зажегся зеленым, но они продолжали стоять на краю тротуара. Лишь сдвинулись в сторону, пропуская толпу.

– Ты знал, что я не смогу отказать тебе?

– Ты про фотки без платья? – Он улыбнулся уголком рта.

– Черт возьми. Ну ты и нахал. – Это прозвучало глупо и нежно, как в романтической комедии. Наташа улыбалась. Она и сама не знала, сердится она или ей смешно. Тепло в груди росло, разливалось по всему телу, закипало на кончиках пальцев и на губах.

– Ты так смотришь, точно сейчас проглотишь меня.

Елизар в шутку побежал от нее, она побежала за ним… Фотоаппараты на плечах мешали обоим. Конечно, он ей поддался. Хотел быть пойманным. Догнав, Наташа схватила его за куртку и развернула к себе. Притянула ближе. Воздух, которым они дышали, стал общим. Мгновение повисло. Вселенная сфокусировалась прямо на них. Мимо шли люди, спешили, толкли мартовское снежное пюре. А двое на тротуаре так и стояли в кадре у вечности, не шевелясь. Елизар не отстранялся, но и не делал ничего сам. И Наташа поцеловала его.

Первые недели после защиты были посвящены решению организационных вопросов. Наташа сама написала стенограмму, заполнила несколько анкет для ВАК, накупила пакет канцелярии для ученого совета (секретарь обмолвился, что ее не хватает). У Егора тоже тянулась какая-то запара. Занятость обоих позволяла тлеющему конфликту между супругами не переходить в острую фазу.

Но Наташа оставалась настороже. Она знала, что муж все так не оставит.

Она ждала, что он спросит, и он спросил:

– Ты позвонила тому профессору, другу Георгия Алексеевича?

– Нет. – Наташа сделала вид, что сосредоточенно разбирает бумаги.

– Ты же собираешься устраиваться к нему на работу. Я правильно понимаю?

– Пока слишком много других дел, – Наташа продолжала копаться на столе, не глядя на мужа, – я не думала об этом.

– О чем ты тогда думала? – воскликнул Егор.

«Почему Елизар стал писать реже». Но мужу об этом явно знать не стоило.

– Надо определить твое будущее, – дополнил Егор с нажимом, – я хочу, чтобы ты как можно скорее позвонила тому профессору насчет нового направления.

– По-моему, очевидно, разговор про новое направление был просто уловкой, чтобы спихнуть меня с текущего места. Тот профессор наверняка уже сидит и придумывает отмазку, почему он меня не берет. Я бездарный биолог.

– Получается, ты не собираешься ему звонить? – язвительно осведомился муж.

– Нет, – подтвердила Наташа, стараясь оставаться спокойной. – Я раздала долги. Маме, тебе тоже. Я свободна. Вы хотели, чтобы я защитилась. Получите и распишитесь. Большего я не обещала.

– Ты должна посвятить свою жизнь науке! Логично, имея степень кандидата, продолжать исследования! Ты заложила такой фундамент! Зачем? Чтобы все бросить?!

– Не надо вести себя как коллектор, у которого проценты растут произвольно и непомерно. Долг выплачен. Все.

– Кстати, о долгах. Ты обещала маме теплицу еще в том году. Откуда ты возьмешь деньги, если не устроишься на новое направление?

Егору удалось поймать Наташу за кончик чувства вины. Он всегда безошибочно нащупывал эти кончики. Наташе до сих пор стыдно было за ложь и опрометчивые обещания перед полетом на фестиваль. Не дав ей продохнуть, Егор продолжил наматывать пойманную ниточку на свой палец:

– Деньги не самое главное, – произнес он меланхолично, – мне ты обещала, что займешься наукой и перестанешь дурить… Больно скоро ты отказываешься от своих слов…

Наташа приготовилась к обороне. Как бы не так! Больше она не позволит собой манипулировать.

– Более того, – продолжал Егор, – я тут на днях в обеденный перерыв загуглил твой фестиваль. И узнал, что дорога для участников платная. Получается, ты меня обманула?

Наташа похолодела. Прежде никогда Егор не интересовался ее творческими вопросами, воспринимая все исключительно с ее слов.

– В чем еще нельзя тебе верить? Ни в чем? – Егор встал со стула и приблизился к Наташе. – Я обнаружил у тебя на ноутбуке какие-то левые папки, полные фотографий. Кто все эти люди? Что это вообще?

– Ты рылся в моем компьютере?

– Он такой же мой, как и твой. Моя вещь, купленная на мои деньги. Я тоже могу им пользоваться. Что тебя возмущает?

– Ноутбук – личная вещь.

– Мы семья. В семье не должно быть ничего личного. И вообще, не перетекай на другую тему. Ты не ответила, что это за папки.

– Ничего особенного. Просто картинки из Интернета… – Наташа понимала: ложь звучит нелепо, но ничего другого не приходило в голову.

– Картинки, значит… – Егор хмыкнул, не поверил, ясное дело. – Держишь меня за дурака? – Он резко приблизился и заглянул Наташе в глаза взглядом, полным ненависти. А потом протянул руку ладонью вверх и потребовал: – Дай мне телефон. Я проверю историю твоих транзакций.

– Нет! – вскричала Наташа, вжимаясь в стену. – Ничего я тебе не дам! Ты не имеешь права! Никакого права! Ты как моя мать!

Страшный призрак в налипших комьях жирной земли и мокрых раскисших листьях окончательно слился с образом стоящего перед нею мужа – в голове у Наташи прояснилось от вспышки негодования, точно от молнии.

– Она вздохнуть мне не давала! Она обыскивала мои вещи!

Егор подошел к столу и взял ноутбук. Наташа хотела продолжить обличительный монолог, но что-то в его движениях показалось ей угрожающим, и она умолкла.

Егор открыл окно.

– Что ты собираешься делать? – спросила Наташа, делая шаг по направлению к мужу.

– Я должен наказать тебя.

Егор выглядел спокойным, но в глазах его плескалась чернота.

Весенний холод, идущий от окна, добрался до Наташи. Она ощутила его кожей ног.

Егор взял ноутбук и медленным, красивым движением, будто предназначенным для кино или спектакля, выкинул его с шестого этажа.

– Нет! – воскликнула она, прижимая ладони к лицу. – Нет!

– Да, – удовлетворенно произнес Егор, – надеюсь, теперь ты действительно перестанешь дурить и станешь меня слушаться.

Наташа не могла пошевелиться. В ее голове разом всплыли все страшные репортажи про мужей-маньяков, запирающих своих женщин в подвалах, отрубающих им руки, убивающих их и расчленяющих. Егор таким не выглядел. Он производил хорошее впечатление. Зрелый мужчина. Деловой, положительный. Готовый помочь бабульке с чемоданом на лестнице в метро. Тесть души в нем не чаял. Подруги были уверены, что рядом с ним Наташа в безопасности. Что же с ним произошло? Почему его суть обнажилась только сейчас? Будто бы кто-то выдернул пробку, и кошмары, долгие годы надежно запертые, запечатанные, полезли наружу, толкаясь и перегоняя друг друга. Прежнего Егора больше не существовало. Перед Наташей, плотоядно прищурившись и расслабленно опершись одной рукой о подоконник, стояло чудовище. Беспринципный и безжалостный, упивающийся своей властью маньяк.

Наташа лихорадочно вспоминала все советы жертвам насилия, залетавшие в ее информационное поле. «Молчать и не провоцировать дальнейшую агрессию». «Подождать, пока агрессор успокоится, взять документы, детей, необходимые вещи и бежать». «Сделать вид, что вы согласны с агрессором, чтобы выиграть время и найти выход…»

Егор закрыл окно и пошел к Наташе. Встал вплотную, склонился.

– Ты позвонишь профессору? – Она захлебывалась в его дыхании, как в кипятке, так близко находились их лица; ей не хватало кислорода.

– Да.

– Извини, – Егор отступил на два шага, – я не хотел применять такие жестокие меры. Но ты вынудила меня. Я должен был остановить тебя, пока ты не наделала глупостей. Я должен был воспрепятствовать тому, чтобы ты испортила себе жизнь.

Внутри Наташи все клокотало от злости, все бурлило и пенилось, поднималось – восставало против лицемерия, бреда и насилия. Но она сдержала себя во имя исполнения плана. Нашла в записной книжке номер профессора, которому не собиралась звонить.

– Слушай, – сказала она мужу, отправляя вызов. – Здравствуйте. Говорит Наталия, бывшая аспирантка Георгия Алексеевича…

За время пятиминутного разговора выяснилось, что ставок в лаборатории нет, но коль скоро при личной встрече внезапно откроется большая человеческая симпатия между завлабом и новой сотрудницей, «что-нибудь придумаем», руки нужны, работать некому, девочки сидят в декретах, мальчики бегают на подработки, ну и, понятно, рекомендация Георгия Алексеевича не пустой звук – она непременно будет учтена.

– Он пригласил меня на собеседование, – закруглив разговор, сообщила Наташа мужу.

– Замечательно. – Егор успокоился. Образ чудовища слинял с него скоро и совершенно, как принт с дешевой футболки. – Вопрос решен, теперь и чайку можно попить. – Он улыбнулся. И от этой его улыбки, спокойной и домашней, как всегда, у Наташи зашевелились волосы.

– Можно и чайку, – повторила Наташа.

Звук собственного голоса напугал ее. Как будто это не она говорила, а транслировал встроенный в нее репродуктор. Губы шевелились, слова громоздились в воздухе, но ее самой в них не было. Она притаилась где-то глубоко, где не появилось еще речи, спряталась. Она расставляла на столе чашки, блюдца, сахарницу, и в голове у нее ясно высвечивались, одна за другой, детали побега.

После чая Егор уселся в кресло читать статьи, как всегда, и Наташа под предлогом уборки прошлась по всем комнатам – нашла и сложила в сумку необходимые ей и Алёше вещи. Сумку она, воспользовавшись походом Егора в туалет, осторожно выставила из квартиры на лестничную площадку.

– Ты куда ходила? – спросил он. – Я слышал щелчок двери.

– Мусор вынесла, – ответила Наташа, изо всех сил стараясь отогнать панику, что металась по краю сознания, кидалась, как нечисть, как навь, хватала холодными цепкими руками. Свои кроссовки Наташа тоже предусмотрительно вынесла на лестницу. И теплый комбинезон Алёши.

Погода для побега не самая удачная. В окна прилетает гроздьями ледяной дождь, и сидеть бы дома, согревая руки чашкой сладкого какао и проникаясь жалостью к вымокшим с ног до головы доставщикам пиццы. Еще и сумерки; свет фонарей в полотне сырости похож на желтый дым. Может быть, остаться? До каких пор? На день, на два? Пока Егор не убедит ее, что работа у нового профессора интересная и перспективная? Пока не закроет Наташу еще на несколько лет в клетке своих убеждений? Алёша может простыть на дожде и весеннем ветре. Ерунда. Наташа не будет шататься по улице. Она возьмет такси и поедет к Ире. Лучшая подруга не выставит за порог. Тем более с ребенком.

– Я поднимусь к соседке на минутку, у нее тоже малыш, у нас градусника нет, а мне кажется, Алёша какой-то слишком горячий.

– Он со сна просто, долго спал, дай его сюда, – деловито проговорил Егор, – что же ты такая растяпа! В доме все должно быть. Сколько раз я тебе говорил… но ты все не слушаешь, мечтаешь о чем-то, что ли, пока я распинаюсь…

Наташа поднесла Алёшу мужу. Тот положил руку на головку младенца.

– Да обычный он! Хватит уже людей будоражить. Сиди дома.

Наташа будто услышала, как внутри нее, треща, рушатся опоры самообладания, как перекрытия в горящей избе. План А провалился, и срочно нужен другой.

– У тебя рука безошибочно определяет температуру? Если она субфебрильная, рукой не поймешь.

– Он не горячий. Успокойся, пожалуйста. Я посижу с ним. Хочешь, иди погуляй.

Наташа падала в бездну вместе со своим планом, точно с оборвавшейся веревочной лестницей. А если Егор понял, что она хочет сбежать? Понял, но молчит. И намекает, что если она от него уйдет, то больше не увидит сына?

– Я могу пойти погулять с ним.

– Но он же больной!

– Ты же сам сказал, что здоровый.

Алёша, вокруг которого ничего не менялось, не двигалось, и только скучные взрослые что-то обсуждали друг с другом, недовольно захныкал. Егор поморщился и протянул его Наташе.

– На, капризничает, покорми его.

– У нас смесь закончилась. Пойду, попрошу у соседки немного.

– Ничего у тебя нет, – проворчал муж, – как так можно жить, с дырой в голове, ничего не держится, там забыла, тут забыла, не купила, закончилось…

Наташа, пользуясь моментом, вышла с Алёшей в прихожую. У нее участился пульс, жар прихлынул к лицу. Она была в одном шаге от вожделенной свободы. Напряженность момента пьянила.

– А это что? Не смесь? – раздался из кухни голос Егора. Мгновение спустя он вышел следом, держа в руках початую коробку, которую она, волнуясь, забыла на столе.

– Она просрочена, – проговорила Наташа, чувствуя пульс горлом.

– Ты спишь на ходу, что ли? – фыркнул Егор. – Никакого порядка в вещах, в продуктах, в режиме дня. Зачем держать просроченную смесь? Понятно, почему тебя привлекают художники, поэты, прочие тунеядцы. Которые пьют по ночам и спят до полудня. И спокойно смотрят на голые тела. Когда нет порядка, нет и развития. Нет вектора, нет цели. Есть только бесконечная и бессмысленная суета. Пошлость, порок и деградация.

«Скоро все закончится, скоро, – говорила Наташа себе, – эти бесячие нотации, это навязчивое воспитание. Мне достаточно. Я выросла, дорогой». Она ждала, что муж наговорится и уйдет обратно в комнату. Но он, как назло, продолжал стоять в прихожей и нудеть, вальяжно раскачиваясь с пятки на носок.

– Тунеядцы, кстати, от слова «втуне», то есть «зря», – проговорил он с наслаждением, ожидая произвести эффект своим глубокомыслием.

Наташа смотрела на мужа и не могла понять, когда и как все могло так сильно измениться. Егор был прежним: те же глаза, волосы, скулы, волевая ямочка на подбородке… Но куда же пропали все ее чувства? Где та огромная любовь, от которой она, казалось, могла задохнуться? Долгие годы Наташины глаза застилал морок, и теперь он спал. Она любила в Егоре продолжение своей матери и его же ненавидела. Она вышла замуж, чтобы обмануть смерть. Но смерть обмануть нельзя.

И человек, стоящий перед нею, на самом деле ни в чем не виноват. В силу особенностей характера он умудрился свить вокруг нее плотный кокон отношений, в которых ей казалось, что все по-старому, что смерти нет. И Наташа сознательно выбирала этот кокон. Вместо самостоятельности, вместо ответственности, вместо взрослых решений. Так сказала психологиня Инесса. И Наташа не сразу сумела это принять.

Ее побег заденет Егора за живое. Клюнет в самую сердцевину его существа, в нежную, теплую, пульсирующую мякоть гордыни. Возможно, Егор попробует ее вернуть. Чудовища не любят упускать добычу. Наташа должна быть готова.

– Что же ты со мной не споришь? Не защищаешь своих художников? Помнится, прежде ты так на меня смотрела – казалось, сожжешь сейчас. – Егор облокотился на дверной косяк. Вид у него был вполне благодушный, нисколько не подозрительный. Наташа изо всех сил пыталась вести себя как обычно.

– Надоело говорить одно и то же. У каждого свои глаза. И там, где один видит жопу, другой видит искусство.

Алёша захныкал. Наташа качнула его на руках.

– Он голодный, иди уже, – сказал Егор миролюбиво. И улыбнулся. – Пусть тебе мерещатся цветы там, где я вижу жопы. Я все равно тебя люблю…

У Наташи заныло сердце. Никак невозможно было определить, разгадал ли муж ее план и коварно нацелил оружие или верил в то, что говорил. Нет, ты же видела его глаза, когда он выкинул твой ноутбук!

Сейчас глаза Егора были совершенно другими. Они гладили Наташу по лицу, по плечам. Они источали тепло и радость.

– Ты самое дорогое, что у меня есть. Я умру, если с тобой что-то случится.

Наташа почувствовала, как решимость быстро покидает ее, точно вода – треснувший сосуд.

Ты должна была запомнить его глаза, чтобы никогда не забывать.

– Я благодарен судьбе за встречу с тобой.

Еще немного, совсем немного, и Наташа останется. Еще минута. Еще пара нежных фраз.

– Мы с тобой как два пазла, совпавшие выпуклостями и впуклостями!

Если бы Егор не ляпнул эту банальную нелепость, Наташа осталась бы. Точно. Но смешное слово «впуклость» вызвало раздражение, всего на миг. На секунду. И этой секунды оказалось достаточно, чтобы спастись из сладкого морока наведенной нежности.

Егор ушел в комнату – читать статьи, как собирался. Вечерами будней он читал их, и ничто не могло нарушить устоявшийся миропорядок.

Наташа вышла за дверь. Обулась, подхватила припрятанную сумку и вызвала такси. Над двором висел синеватый вечерний сумрак, голые ветки, подсвеченные фонарями, казались трещинами в небесном куполе, в кожуре мироздания. Одинокие жирные капли то ли с деревьев, то ли с крыши громко стучали по серой мокрой ледяной корке.

Смотря в непроглядную тьму и непогодь, Наташа снова начала сомневаться в своем решении.

Она стояла под козырьком, прижимая к себе ребенка, втайне надеясь, что такси не придет, что Егор выглянет в окно и все поймет – что явится любая внешняя причина, способная все отменить… Но такси пришло.

– Детского кресла у меня нет, – рявкнул водитель в оконную щель.

– Я могу… я могу не ехать, – пробормотала Наташа несмело. Будто в очередной раз спросила судьбу: быть или не быть?

– Черт с ним, садитесь, штраф с вас, если что.

В обволакивающем тепле машины, под успокоительную музыку, тонкой струйкой сочащуюся из автомобильного приемника, Наташа почувствовала себя увереннее.

Она написала Ире, что едет и нужно срочно поговорить. Та удивилась, но не отказала. За окном скользили городские огни – точно кто-то тряхнул небо и звезды осыпались, как дешевые стразы, покрыв землю густым слоем. Алёша на руках у матери пригрелся и задремал. В какой-то момент, краем глаза прочтя надпись на проскользнувшем мимо щите «Все только начинается» – это была реклама какого-то фильма, – Наташа окончательно осознала себя в новом качестве. Она свободна. Больше нет никого, кто сказал бы ей, что следует делать и чего не следует. Нет никого, кто отругал бы ее за неправильное решение. Нет больше дела, которым она занималась из-под палки. А есть только город, покрытый ледяной коростой. И холодный весенний дождь. И туманная надежда на поддержку подруги.

Такси свернуло во дворы и захромало по разбитому асфальту. «Вы приехали», – сообщил навигатор приятным женским голосом.

– Привет, ну и погодка! – Ира не поленилась выскочить из подъезда. – У нас домофон сломался, проходите скорее.

Подруга пахла домом, уютной теплой комнатой, пледом, домашней едой и стиркой – той устроенной жизнью, под какую просится пошлое обобщение «женское счастье». Наташу, теперь подвешенную над бездной, это и завораживало, и отвращало. Она провожала подругин затылок задумчивым взглядом. Кто знает, с чем приходится мириться Ире во имя существования этого лампового мирка? Кто знает, что терпит она от партнера? И долго ли это продлится? А может, Ире действительно комфортно в ее отношениях. И это Наташа рассуждает как жертва насилия, видит везде подвох и притаившихся за шторами монстров.

– Привет, – поздоровался из комнаты Ирин муж, – какими судьбами?

– Мне тоже очень интересно, но сначала – горячий чай. Ты просто не представляешь, что там творится! Кто же пытает гостью с порога. Согреется, перекусит и все нам расскажет.

Из кухни вальяжной походкой выступил пушистый серый кот. Он гордо нес свой хвост, держа его вертикально, – будто павлин, у которого от всего великолепия осталось единственное, но, без сомнения, восхитительное перо.

Наташа достала телефон, предусмотрительно поставленный на беззвучный. Пять непринятых от Егора. Он уже заметил ее исчезновение. Она не ожидала, что это случится так скоро. Что он будет делать? Пойдет к соседке? Выше этажом действительно жила Маша с девочкой, ровесницей Алёши, вот только Наташа с ней на самом деле практически не общалась. Пару раз погуляли с колясками возле дома. Мамские темы Наташе быстро наскучили, а на новый уровень отношения с соседкой не вышли, остались на внешней орбите разговоров о погоде и «привет-привет». Не с каждым человеком даже в случае симпатии происходит дальнейшее движение к близости. Наташа много размышляла, отчего так. «У электронов в атоме, чтобы они встали на одну орбиталь, должны быть противоположные спины, а у людей – сходные беды с башкой», – шутил Елизар.

Телефон опять завибрировал. Наташа быстро убрала его, чтобы не заметила выходящая из кухни Ира.

– Проходи давай! Чай на столе.

Наташа присела на край кухонного диванчика, посадив рядом Алёшу. Одной рукой придерживая ребенка, чтобы он не уполз, второй Наташа взялась за теплую ручку кружки. Алёше новая обстановка пришлась по вкусу. Обнаружив бахрому, свисающую со скатерти, он ухватил ее и принялся обсасывать.

– Вы надолго? Ты так и не объяснила, что случилось. Ты как будто нервничаешь? Все в порядке?

– Не совсем. У тебя можно развести смесь? – Наташе мучительно неловко было просить о помощи. Как могла, она оттягивала этот момент.

– Конечно! Какой разговор! – Ира загремела посудой, подбирая кастрюльку для стерилизации рожка и соски.

– Я ушла от мужа, – выдохнула Наташа, собравшись с силами.

– Ты серьезно? – Ира застыла посреди кухни с чайником в руках. – Как тебя угораздило? Побил, что ли? – Подруга смазала Наташу сочувственным взглядом. – Почему раньше не говорила? Мой бы его вразумил. У вас же ребенок. Как так-то?

– Да погоди… Не бил он. Ты же знаешь… Моя работа в институте, кандидатская. Я никогда этого не хотела. Все с его подачи. Я честно собралась уйти. А он опять на собеседование заставил записаться, куда я не хочу.

– Так это ж хорошо! – огорошила Ира. – Я вот постоянно своему пеняю, что он не мотивирует меня на развитие. Сама я ленивая жопа. И вечно жду хорошего дружеского пинка. А кто еще, кроме мужика родимого, его выдаст? Ты давай не дури. Как сына без отца растить собираешься?

– Он разбил мой ноутбук. Это достаточный повод?

Ира шумно выдохнула.

– Что ты натворила? Пьяная, что ли, пришла? Гульнула?

– Я? – Какое-то чувство внутри подсказало Наташе, что подруга задала ей неправильный вопрос. Неадекватный. Такой вопрос уместен был бы, наверное, но в каком-то другом мире, в котором она жить больше не хочет. – То есть если бы твой муж схватил твою вещь, в которой вся твоя жизнь, твои записи, твои наработки, и швырнул в окно, как хабарик, то это допустимо было бы? За какой-то условный грех?

Ира замялась.

– Я не знаю… Да этого и не могло бы быть. – Она выпрямилась, как будто обрела вдруг опору, и продолжила бойче, звонче. – Я бы не спровоцировала такое отношение. Я не напрашиваюсь никогда. Непростая наука – семейная жизнь. Иногда нам, женщинам, и помалкивать стоит, и уступать. Мудрой надо быть тоже, мягкой… Не пилить мужика, не чепушить, голодным не держать… Под горячую руку не лезть.

– Получается, ты думаешь, я это заслужила? – Наташа ужалила подругу кривой ухмылкой. Ира отвела глаза.

– В семейной жизни конфликты надо сглаживать, а не раздувать. Особенно, если дети…

Наташа будто бы хотела возразить, но сглотнула и отвернулась. Кипяток поспел, Ира собралась лить из чайника в рожок:

– Сколько?

– Сто двадцать.

Технические реплики чуть ослабили напряжение.

– Хочешь, мой муж с ним поговорит? Хочешь, я поговорю? – примирительно предложила Ира. – Я уверена, не существует проблем, которые невозможно решить диалогом. Можно пересмотреть траты, переехать в другую квартиру, если тебе некомфортно, я не знаю, конечно, что там у вас… Можно обсудить и интимную жизнь… что не устраивает. Если делать шаги навстречу, любой конфликт раскладывается на одну или несколько уступок. С твоей стороны. И с его…

– Наш конфликт экзистенциальный, а не бытовой, – пояснила Наташа с горькой усмешкой.

– Это как?

– Он видит жопу там, где я вижу искусство. И наоборот.

– Ну-у… – протянула Ира. – Такое вообще не должно влиять на жизнь. Важны вопросы, которые вам совместно предстоит решать. В какой садик отдать сына, в какую школу. Занятия с логопедом, бассейн. Ипотека… Отпуск. А всякие высокие материи… Их и задвинуть можно подальше. Ради актуальных вещей. У меня пара знакомая есть. Она верит в Бога, такая вся православная, в церкви молится, постится, а он – нет, атеист. И ничего, живут…

В кармане у Наташи снова зажужжало. Она знала, что это муж. Но доставать телефон при Ире не стала. Карман набухал холостым гудением; оно росло, становилось гуще, норовило вылиться из кармана и наполнить Ирину кухню; гудение распространялось по телу Наташи, входило в каждую клетку. Ей казалось, она вся прошита много-много раз, туда и обратно, зигзагом на машинке «Зингер», так долго длилась молчаливая пытка входящим вызовом.

– Отношения всегда лучше сохранять, чем разрушать, – сказала Ира.

– Даже если они разрушают тебя?

– Что тут у вас, девочки? – В кухню запросто вошел Ирин муж в трусах. Он прошел мимо плиты, взял со сковородки кнель и размашистым движением отправил в рот.

– Не хватай, на тарелку положи, – проворчала Ира.

А Наташа вспомнила, что она ничего не ела. Кажется, с самого утра. Ирин муж с удовольствием жевал кнель, стоя у стола. Следом он отправил клочок вырванного из батона мякиша. На нем были боксеры, и он весь был в них ясен, как античная скульптура. И от этого стало как-то неловко и неприятно.

– Ты ешь как бомж, уйди, – сказала Ира, очевидно желая прогнать неуютное чувство от трусов.

– Секретничаете? Ну ясно. – Выходя, муж прихватил со сковородки еще одну кнель. Наташа была благодарна, что Ира не стала развешивать ее жизнь перед своим благоверным. Не стала просить мужа поговорить с Егором, как предлагала вначале. Не стала делать из личного общественное.

– Знаешь, сколько раз мы ругались? Но после каждой ссоры я смотрю на него и будто снова влюбляюсь.

В контексте трусов и бесцеремонной расправы с кнелями Ирино романтическое откровение прозвучало забавно. И опять стало неловко.

– Мы завтра уезжаем, – сказала Ира, пряча взгляд в мелких хлопотах с чаем, – сегодня ночуешь у нас, это не обсуждается. Льет как из ведра. А потом…

– Я разберусь, – Наташа сунула Алёше рожок, – спасибо тебе.

Неизвестно, правда ли Ира собиралась уезжать вместе со своим античным мужем или просто не готова была брать на себя роль приюта для жертв насилия. Скорее второе, но Наташа не обижалась. Наивно было бы с ее стороны полагать, что кто-то, пусть и лучшая подруга, примет ее, свалившуюся как снег на голову с вещами и младенцем.

– Хочешь кнели? – предложила Ира, будто бы извиняясь. Вероятно, за то, что не хочет быть приютом.

– Хочу, – радостно согласилась Наташа.

Хотя бы один вечер можно не тревожиться о крыше и желудке. Уже позитивная новость. А там она что-нибудь придумает. Сама.

За окном рушился дождь. В кухне было тепло, сонно и горела желтая лампа.