Защита должна была начаться через десять минут. Наташа спешно завершала последние приготовления. Петляя между столами, расставляла бутылки с минеральной водой.
Разрывая мутную, плотную, как рыбий пузырь, пленку, в которую были упакованы бутылки по шесть, она сломала ноготь. Досадуя на себя, что поленилась поискать канцелярский нож, Наташа обнаружила на дне сумки завалявшийся медицинский пластырь. Вспомнилось, как ее наряжали в школу каждое 1 сентября. Мама особенное значение придавала праздникам и всевозможным торжественным мероприятиям. С дачи привозился огромный, одной рукой не обхватить, букет пионов, гладиолусов или георгинов. Мама вставала в шесть или даже раньше, гладила сверкающе-белую блузку, отпаривала складочки на серой школьной юбке, будила Наташу, чтобы соорудить у нее, еще сонной, на голове какую-нибудь замысловатую башню, увенчав ее объемным облачным бантом. На Наташу натягивались ослепительно-белые колготки, надевались новые лаковые туфельки, и не дай бог по дороге в школу встретится лужа и брызги невзначай оставят темные крапинки на всей этой совершенной белизне и зеркальном глянце! Однажды непоправимое случилось, и мама пришла в такое бешенство, что Наташа испугалась ее. Мама ругалась, страшно сверкая белками выпученных глаз:
– Какая же ты неряха! Шагу не можешь ступить, чтобы не вляпаться! Это же стыдоба! Что на тебя ни надень, все будет черным. Смотри у меня. Сошью рубаху из мешка из-под картошки, и будешь так ходить!
Мама выудила из кармана пальто влажные салфетки, согнулась прямо посреди тротуара и принялась, продолжая обличительный монолог, неистово протирать Наташины туфельки. Глянцевый блеск удалось спасти, но с колготками, увы, ничего нельзя было поделать. Даже после тщательной протирки на них остались чуть заметные сероватые разводы.
– Сама виновата. Весь праздник теперь испорчен, – пробурчала мама, комкая грязные салфетки.
Наташа вздохнула и закрепила саднящий ноготь пластырем. Не идеально. Буднично. Маме бы не понравилось. Такие важные события, как защита, непременно должны проигрываться без единой заминки, как мелодия, тысячу раз повторенная перед концертом на репетициях.
Оглядев столы с аккуратно расставленными бутылками воды, Наташа похолодела.
Боже, какая же она растяпа! Стаканчики! Конечно! Неужели уважаемые члены ученого совета будут пить из горла?
Защита проходила в здании незнакомого университета.
Где тут можно достать стаканчики?
«Ожидаемо, – сказал в голове мамин голос, – ничего не можешь сделать нормально!»
Наташа метнулась в коридор. Беспомощно она посмотрела в одну сторону, в другую. Мимо прошли, смеясь, две юные студентки. Рыжая и блондинка с пушистыми волосами. Из приоткрытых дверей аудиторий на вытертый линолеум вытекал молочный свет дня.
Наташа вспомнила, что внизу есть буфет.
Времени на размышления не оставалось. Наташа, в нарядном бледно-голубом платье с белым воротничком, ровным, точно вырезанным из бумаги, смешно прыгая через две ступеньки, как пятиклассница, покатилась вниз. Началась пара, и народу за столиками не было. Только один парень, лохматый и в берете, как Че, спешно дожевывал макароны по-флотски.
Буфетчица расставляла в витрине красный компот, разлитый в вожделенные пластиковые стаканчики.
– Можно мне стаканчиков? Двадцать штук!
– Компота? Или сока? – не поняла буфетчица. Ее нос при ближайшем рассмотрении был похож на незрелую клубничину.
– Пустых!
– Пустые не продаем, – отрезала она путь к спасению.
– Пожалуйста! У меня защита. Через десять минут.
Наташа продолжала стоять у прилавка и глядеть на буфетчицу, занятую теперь расстановкой салатов. Буфетчица вела себя так, точно в буфете никого нет. Отчаяние постепенно заполняло Наташу, как вода дырявую лодку. Вдруг она услышала за дверями знакомый голос.
– Георгий Алексеевич! – Наташа выбежала из буфета. – Георгий Алексеевич! Простите… Я забыла стаканчики, а в буфете… В буфете их не продают!
– Да что вы? – видя ее смятение, переспросил научный руководитель с успокоительной улыбкой. – Пойдемте разбираться. – Едва он переступил порог, буфетчица отвлеклась от своих салатов. Она могла игнорировать Наташу, но не уважаемого человека, профессора видимо. Георгий Алексеевич облокотился на прилавок и в своей добродушно-шутливой манере спросил стаканчики.
– Пустые мы не продаем, – упорствовала в ереси буфетчица. Но голосом заметно смягчилась.
– Я член ученого совета, – уточнил Георгий Алексеевич.
– Я понимаю, – буфетчица ничуть не смутилась. – Но администрации университета мы не подчиняемся. При пищевом комбинате мы.
Вот она, власть маленького человека. Наташа почувствовала, что ее легонько потряхивает. В буфет вошел ученый секретарь совета.
– Пойдемте скорее, нас все ждут. Что случилось?
– Ст… стаканчики… – выговорила Наташа прыгающим от нервного напряжения голосом, – нам их не продают!
– Конфуз, – улыбнулся Георгий Алексеевич.
Секретарь ученого совета решительно направился к прилавку. Происходящее неуклонно скатывалось в фарс. Стаканчики были потребованы в третий раз. Как известно, в русских сказках на третий раз обычно происходит чудо. Вытягивается невод с золотой рыбкой, избушка на курьих ножках поворачивается передом.
Наташа облегченно вздохнула, увидев в руках у ученого секретаря ребристую трубку из вставленных друг в друга стаканчиков. Пока поднимались по лестнице, Георгий Алексеевич что-то еще пытался напоследок ей втолковать про конкурентное ингибирование. Больше всего он боялся, что защита пойдет не по сценарию, кто-нибудь из совета спросит что-то чуть шире обозначенной темы, Наташа запаникует, собьется и ляпнет чушь… Текст, сопровождающий презентацию, был выучен наизусть, как в школе стихотворение «Отговорила роща золотая» – от зубов отскакивал. Наташа могла начать его с любого места. Как объясняла первая учительница, знать надо так, что даже если вас разбудить среди ночи… Выучены были и ответы на вероятные вопросы. В последние дни перед защитой Наташа повторяла про себя текст во всякую минуту, когда ее мысли не были заняты чем-то насущным. Он звучал на репите в ее мозгу перед сном. Он преследовал ее в стуке колес метро. Она почти не боялась. Она знала, что сделает все зависящее от нее. Выдаст вызубренный материал без запинки. Остальное ее не касается. На большее она в любом случае не способна. А если так, то результат не зависит от ее усилий. Она просто поднимется на кафедру и произнесет свою речь. Ровно на двадцать минут. Страх провала не мучил ее так, как Георгия Алексеевича. Провал с ней уже случился. На Фестивале художников.
Наташу мучил один только страх: не оправдать ожиданий. Опозорить научного руководителя, который столько в нее вложил – сил, времени, идей… Обесценить его труд. Своей тупостью. Ленью. Нелюбовью… Георгий Алексеевич был к ней добр. В самом настоящем, человеческом смысле. Понимая ее ценность как ученого, он делал все, чтобы она была в институте на хорошем счету. Он честно выполнил обещание, данное ее матери. Он обеспечил ей место, оклад, степень. Возможно, за счет кого-то другого. Более талантливого. Даже если Наташе все это совсем не нужно, Георгий Алексеевич заслуживает самой теплой, искренней благодарности.
Пусть эта благодарность выразится в том, что Наташа выполнит свой долг. Она поднимется на кафедру и произнесет свою речь. Без запинки.
Защита диссертации – своего рода обряд, нечто вроде инициации, посвящения. И выглядит со стороны очень церемониально. Порядок в этой церемонии нерушим; все знают свои места, реплики и движения – как в церковной службе или в магическом ритуале. Председатель ученого совета – величествен и строг; как верховный шаман в массивном головном уборе из костей, перьев и драгоценностей, он наделен особой властью, данной свыше, и потому никто не может ослушаться команд, произносимых им в дышащей тишине. Он указывает, кому когда говорить, вставать или садиться; как дирижер, он управляет вверенным ему потоком времени, несущим в себе всех прочих, – он произносит заклинания – и массивное медлительное колесо заседания совета поворачивается, всегда в одном направлении, но каждый раз по-разному. И бледного, как надетая на нем сорочка, трясущегося с головы до пят претендента на ученую степень увлекает это вращение, тащит, подобно мощному водовороту. Как правило, все уже предрешено. Эксцессы случаются редко. Но от этого ничуть не меньше от страха заплетается язык, колотится сердце, потеют ладони…
Наташу немного качало, когда она заступила за кафедру. Педагог из школьного кружка художественного слова говорил: «Смотри поверх голов, поверх, и читай не им, а кому-то дальше, еще дальше, кому-то там!» Слово там произносилось с загадочным придыханием, простиралась вперед рука, чтобы показать, куда именно надо направить голос, и сам педагог, маленький, черненький, курчавый, как Пушкин, казалось, говорил с Богом и мог этому научить.
Наташа взяла дыхание, как оперная певица, и, чуть приподняв подбородок, устремляя взгляд туда, за стены аудитории, за проспект, за дома, столбы, антенны и крыши, начала говорить.
– Глубокоуважаемые председатель и члены ученого совета! Разрешите представить вам…
Слова расходились, ширились, как круги на воде, обрастали новыми смыслами в умах сидящих перед нею людей. Слова становились больше стен. Словам быстро становилось тесно. Аудитория раздвинулась, сделавшись городом, страной, целым научным миром.
Наташа поймала себя на том, что она горда и счастлива стоять здесь и говорить. Кто бы мог подумать! Она ожидала от себя чего угодно – тремора, ступора, стыда, – но не радости, не полета. Слова лились просто и свободно, как песня под душем, ничем не стесненные, крылатые. Когда Наташа представляла себе защиту, ей казалось, что она должна будет кого-то изображать. Надеть на себя личину. Но эта иллюзия рассыпалась. Еще никогда Наташа не была в большей степени собой, чем сейчас, на этой кафедре. Страх провала не был властен над нею, она выполняла свой долг, отстранившись от эго, отрешившись от мыслей, как самурай. И это возвысило ее. Пали внутренние стены, и целительное солнце любви воссияло в Наташином сознании. Она никогда не была так свободна в своем творчестве, потому что страх оказаться бездарной сковывал ее, а сейчас она знала, что она бездарна, она была уверена в этом, уверена неколебимо, и эта уверенность дарила безграничную власть. Потому что нет ничего больше пустоты. Что угодно пустота может в себя вместить и что угодно исторгнуть. Зияющая. Великолепная. Абсолютная.
Потом говорил ученый секретарь, зачитывались отзывы, бо́льшую часть которых Наташа писала сама. Георгий Алексеевич их проверял, а его уважаемые коллеги ставили под ними свои авторитетные подписи. В свою очередь, и Георгий Алексеевич получал на почту отзывы на работы аспирантов коллег и подписывал их, не особо вчитываясь. Отзыв, написанный на свою работу и предназначенный для подписи, носит неуклюжее название «рыба». Обмен «рыбами» – устоявшаяся традиция научного мира. Все об этом знают, глядя друг другу в глаза, молчат и улыбаются так, будто верят, что никакой «рыбы» не было и уважаемый и очень занятой профессор в самом деле прочел работу неофита и выразил искреннее восхищение его научной прозорливостью, трудолюбием и кругозором.
Читают в лучшем случае автореферат.
Люди, кому честно приходится прочесть работу от начала до конца, – это оппоненты. Их всего двое.
Вопросы от оппонентов самые важные, на них нужно дать исчерпывающий ответ даже в том случае, если ты его не знаешь, и даже если ответ не существует вовсе. В последнем случае необходимо заверить уважаемое научное сообщество, что ответ в скором времени будет получен и как раз на этом поле ведется плодотворная работа.
Впрочем, в большой науке, в отличие от школьного учебника, действительно есть области, где правильных ответов нет ни у кого. И это спасает.
Занятно – масштабное многоступенчатое бюрократическое действо, посвященное признанию научным сообществом неофита и присвоению ему степени, по сути, держится на авторитете оппонентов и научного руководителя. Они, образно говоря, берут его на поруки.
Наташа невероятно мучилась тем, что внутри чувствовала себя недостойной степени, которую ей собирались присудить. Но обретенная во время произнесения речи свобода открыла перед ней возможность взглянуть на это под неожиданным углом: а важно ли ее внутреннее ощущение? Ведь, вероятно, ритуал, принятый в научном сообществе, не требует от нее, как бой не требует от самурая, самостоятельного отношения к происходящему? И когда механизм взаимодействия авторитетов запущен, ее долгом становится не сделать достойное исследование, как в начале, а быть в этом механизме не более чем исправной шестеренкой.
Защита прошла: прозвучали ответы на вопросы, секретарь зачитал отзывы и комментарии, члены ученого совета высказались о работе. Председатель объявил о переходе к процедуре тайного голосования.
На это время Наташу попросили выйти. Тяжелая, солидная, с деревянными барельефами дверь конференц-зала защелкнулась. По коридору простучала тонкими каблуками девушка. Наташа смотрела на фикус, черным силуэтом вырисовывающийся на фоне оконного проема. Мыслей в голове не осталось. Они опали, став единым бесконечным сияющим покровом. Как тополиный пух в безветрие.
Неужели все закончилось?
Мама хотела, чтобы она защитилась.
Егор хотел.
Только она вспомнила о муже, дверь заскрипела и он выскочил следом.
– Поздравляю тебя, солнышко! Ты отлично держалась.
– Рано поздравлять, – вяло запротестовала Наташа.
– Да брось! Они не могут накидать черных шаров! Они в восторге! Ты говорила так убедительно и вдохновенно! У тебя глаза сверкали! Я, признаюсь, впечатлен. Никогда не видел такого выступления. Обычно все с синими рожами выходят и бубнят. А ты… ты вся светилась!
Наташа вздохнула и прислонилась к стене. В проеме двери, ведущей на лестницу, возникла запыхавшаяся, нарядная, как фуксия, Аля.
– Автобус до ресторана подъехал уже! – сообщила она, пылая румянцем, размахивая воздушными рукавами блузы. – Объявят, и надо спускаться. Вина «Черный доктор», сказали, нет, звонила в две винотеки. Пришлось взять другое. Но тоже, говорят, нормальное. И салат с языком не заказан, не получилось.
На лице Али изобразилось неподдельное огорчение. Наташе почему-то в эту минуту вспомнились разом и похороны матери, и свадьба с Егором. Тоже какая-то бестолковая суета, беготня, последние закупки, автобус, еда, выпивка, чужие люди, глаза мужские, женские глаза, жующие рты, напомаженные рты, жирные рты, говорящие рты – и за всем этим она не могла вспомнить никаких своих чувств.
– С шампанским что? – спросил Егор.
– Шампанское – ок, – успокоила Аля.
Солнце из окон кололо глаза. Не верилось, что выходить без куртки еще холодно.
– Слово предоставляется председателю счетной комиссии, – сказал председатель совета.
Странно, что существует целая счетная комиссия ради семнадцати бюллетеней. Вероятно, это тоже традиция.
Председатель счетной комиссии сказал, что из двадцати одного члена совета на заседании присутствовали семнадцать. Значит, существовал кворум и результаты голосования будут приняты. Председатель счетной комиссии огласил:
– Семнадцать бюллетеней «за». Ноль бюллетеней «против». Воздержавшихся нет. Единогласно.
– Единогласно, – повторил председатель совета. Заседание завершилось.
Георгий Алексеевич подтолкнул растерянную Наташу к кафедре, с которой она вещала:
– Пригласи!
– Прошу вас проследовать к автобусу до ресторана! – сказала Наташа. Но никто ее не услышал – техник успел отключить микрофон. Наташа возвысила голос: – Прошу вас… – Техник сконфуженно улыбнулся, вторая часть фразы тут же громыхнула на весь зал: – …к автобусу до ресторана!
Услышав слово «ресторан», кворум заметно оживился. Перетекли в коридор, потом на лестницу. Вспыхивали локальные разговоры на бытовые, далекие от науки темы. Эмоциональный накал постепенно оседал, как шапка пены на бокале шампанского, жизнь обретала привычные контуры.
Водитель автобуса курил на крыльце университета.
– Тут нельзя, – сказал ему охранник, – это образовательное учреждение.
Водитель автобуса мрачно хмыкнул. Он работал на машине «Специальная» раньше. И знал адрес детского морга. После этого, кажется, человеку можно простить что угодно. Но охранник, вооруженный своей правдой, был неумолим. Он просил затушить сигарету.
Водитель ухмылялся, незлобиво, загадочно. Ткнул сигаретой в гранитный парапет. Он так же великодушен, как пассажиры «Специальной».
На крыльце закипали остатки студентов после последней пары. Члены совета грузились в автобус. Наташа смотрела на облака. Бело-синие, крутые, крепкие, как свернувшийся в кипятке яичный белок.
В ресторане Наташа, ослепленная поздравлениями, смогла немного расслабиться и оценить старания Али.
На нескольких сдвинутых столах покоилась щедрая русская «поляна»: традиционные майонезные салаты в розетках, сырные и колбасные «розы», украшенные огуречными и помидорными кружками, компот в графинах, рыба в кляре. Царственно, будто ферзи, венчали убранство стоящие по центру темные пузатые винные бутылки.
Был добыт редкий брют «Новый Свет», с превосходным вкусом, свежим и чистым, как морской ветер, который, по словам Георгия Алексеевича, «не пьется – вдыхается, как у Ремарка».
Члены совета, стряхнув с себя магическую пыль причастности к вершению судеб, принялись кушать, причмокивая, беседовать с частично наполненными ртами и культурно выпивать. Даже на председателе слегка покосился воображаемый шаманский головной убор из костей и перьев.
Наташу посадили во главе стола, что показалось ей весьма неловким – она находилась на виду у всех, и значит, вполне могла стать мишенью для каких-нибудь вольных вопросов, связанных с ее научной работой, и, пусть уже неофициально, но попасть впросак. Она попыталась протестовать, когда ей протянули до краев наполненный, искрящийся золотистыми пузырьками бокал брюта.
– Что же это! – с пронзительным сожалением во взгляде, чуть склонив набок голову, посетовал Георгий Алексеевич. – Лучший повод выпить за всю жизнь, может, а вы в отказ…
Наташа взяла бокал и поставила рядом с тарелкой. Ладно уж. Она только немного пригубит. Чтобы спирт не конкурировал с жирами. «В соревновании за расщепление спирт неизбежно выигрывает, так как является ядом, – говорила мама, – а жиры оседают на бедрах. Потому с алкоголем никакой закуски – никогда».
– За тебя! – подняла тост Аля, перехватив Наташин взгляд.
Покосившись на свой отставленный в сторону бокал, Наташа сникла. Ее опечалило даже не то, что в день своего триумфа она не может позволить себе бокал шампанского, а то, что при любых обстоятельствах, связанных с едой, в ее голове заводится одна и та же дурацкая материна пластинка. Почему раньше это не раздражало ее самолюбие? За столом рассказывают какие-то истории, шутят, смеются, обсуждают свои и чужие научные работы, завернутые ВАК диссертации, нехватку лабораторной посуды и расходников для приборов после введения санкций и прочую насущность научных сотрудников. А она сидит, мысленно подсчитывая калории в салате. Когда же кончится это рабство?
Наташе пришло в голову, что она вряд ли запомнит что-то из этого дня, кроме закусок, если будет думать о них столько времени, не обращая внимания на происходящее вокруг. Закуски почти всегда и везде одни и те же. С некоторыми вариациями. А люди, разговоры, выражения лиц, глаз, улыбки – не повторяются. Мысль прошла навылет, оставив холод где-то между лопаток. Наташа вместе со всеми выпила шампанское. Ощутила в голове легкое кружение; приятная яркость осенила все предметы, будто их разом подсветили мягким золотым светом. Она решила, выбрав удобный момент, сказать Георгию Алексеевичу о том, что вскоре покинет институт. Больше нельзя тянуть. И вряд ли Георгий Алексеевич будет против. Ведь он знает все о ней и только притворяется, что верит в ее «научное будущее». Он знает, что она роняет посуду, загрязняет стоковые растворы, ломает пипетки, искажает данные (не намеренно, конечно, а просто в силу рассеянности и небрежности). Кому нужен такой ученый? Разве только отправить в командировку в Штаты – в качестве диверсии – разваливать американскую науку…
– Ты умница, Алечка! Такой стол! Мы не знаем, как тебя благодарить, – рассыпался Егор, нагружая в тарелку тяжелый, как глина, прилипающий к ложке салат «Столичный».
– Вы еще не видели десерт! – пококетничала Аля.
Наташа злобно подумала, что стоил этот стол примерно столько, сколько ее поездка на Фестиваль художников, но Егору не было жалко денег.
– Что же вы думаете дальше? – внезапно обратился к Наташе сам председатель совета, видимо, заметив, что она одна молчит. – Работа такая интересная, будете продолжать? Или есть курс на что-то новое? На самостоятельное плавание?
– Еще думаю, – ответила Наташа уклончиво, – возможно, и самостоятельное плавание. – Она решила, пока в ней играют вино и отвага, вероятно, взаимосвязанные, подготовить почву для дальнейшего заявления Георгию Алексеевичу. Тот поднял взгляд от тарелки, неподдельно заинтригованный.
– За границу подались, что ли? – продолжал интересоваться председатель. Георгий Алексеевич продолжал прислушиваться, легкая ухмылка скользнула по его сомкнутым губам. Наташу это царапнуло. Георгий Алексеевич ненавидит Америку, да и Европу вместе с нею; очевидно, он уже вообразил, как она мстит врагам, кокая у них дорогущие солевые кюветы, выращивая плесень в их холодильниках, смешивая не то не с тем…
– Нет, – развенчала Наташа надежды на скорое падение западной науки.
– Великолепно, – возликовал председатель, – всегда радуюсь, когда молодые остаются на родине. В Новосибирске знаете какие интересные исследования яичниковых тканей? Посмотрите их сайт обязательно!.. – Председатель будто не договорил – отвлекся на кого-то. Наташа не дождалась продолжения.
– Звать подавать десерт? – шепотом спросила ее Аля.
– Зови, – ответила Наташа без эмоций. Этот день должен был стать днем ее освобождения от гнета нелюбимой профессии и непрошеных благодеяний. Она сосредоточенно собирала свои чувства и слова для разговора с Георгием Алексеевичем. Судя по всему, он тоже рад будет от нее отделаться.
Когда вынесли торт, по радостному возбуждению, его сопровождавшему, можно было догадаться, что происходит нечто необыкновенное. Наташа подняла голову. Огромная крыса с тщательно вылепленной из белого шоколада шерсткой, с реалистичными глазами из красного мармелада, с округлыми ушками и даже с коготками на лапках лежала на блюде, обернув вокруг себя длинный хвост.
– Просим! – кокетливо вскричала Аля. Повариха поднесла торт прямо к сидящей Наташе.
– Просим! – В руках у Али возник длинный хлебный нож. Она попыталась всучить его Наташе.
– Просим! – вскричал Егор и захлопал в ладоши. К нему постепенно присоединились остальные. Со второй попытки Але удалось вложить хлебный нож, будто ритуальный меч, в руку виновницы торжества. Наташа стояла теперь над крысой с ножом, растерянная, как новообращенный рыцарь.
– Ну же! У нас слюнки уже потекли! – подначивала Аля. – Первый кусок – председателю совета.
Белая шоколадная глазурь под ножом нежно и жалко хрустнула, как хитин. Дальше лезвие пошло мягко. Вынув его, красное, блестящее, Наташа невольно отшатнулась. Кошмар колыхнулся перед ее глазами и исчез.
– Домашний джем и натуральное ягодное желе! – отрекомендовала Аля. – Очень вкусно.
Внутри крыса была вся красная, как настоящая. Члены совета, коллеги, гости спокойно грузили себе на блюдца это лакомство, достойное фильма ужасов, и нахваливали его с набитыми ртами.
– Мастерица в моем дворе живет, – хвасталась Аля, – каждый год у нее заказываем. И качество отличное, и вид – закачаешься!
– Что скажешь? – обратился Егор с улыбкой к бледной застывшей Наташе. – Как тебе сюрприз?
– Закачаешься! – отчеканила она с отвращением. – Шуточки у вас. – Положила нож на край стола и вышла из зала.
Солнечный город ударил в голову как прохладный душ. На открытых свету пятнах улицы и сквера было уже тепло и очень ярко.
Несколько членов совета вышли покурить. Они стояли возле панорамных окон ресторана, в которых отражалась улица, и они сами отражались тоже и оживленно обсуждали политику. Георгий Алексеевич зачем-то вышел с ними, хотя не курил. Наташа решила, что об увольнении стоит сказать наедине и лучшего момента может не представиться. Научный руководитель, она надеялась, заметит ее сам и подойдет. После защиты им пока не удалось перекинуться ни словечком, вероятно, ему было что сказать ей. Прежде ни одно выступление Наташи не обходилось без указаний на ляпы и ненароком обнаруженные громадные трещины и полости в ее научном кругозоре.
Наташа вышла в одном платье и вскоре начала зябнуть. Георгий Алексеевич что-то эмоционально доказывал высокому седому человеку, похожему на венгра из драмы Кубрика «С широко закрытыми глазами». Наташа решила, что лучше напишет электронное письмо: когда время не ограничено, вероятность найти нужные формулировки выше.
Из ресторана выскочил Егор:
– Ты куда пропала?
– А там чего интересного? – спросила она меланхолично. – Крысу доедать?
– Выпить, закусить. Как же свой день упускать-то! В свой день можно. Это прилично! – Наташа заметила, что муж немного навеселе, и почему-то испытала легкое отвращение – будто взялась за ложку в салате, а черенок ее тоже оказался вымазан майонезом.
– Друзья-товарищи! – неожиданно обратился к ним Георгий Алексеевич. – Все молодцы. Большое дело сделано. А сколько еще предстоит!
– Маленькими шажками на любую гору можно взойти, – патетически заявил Егор, – мы работы не боимся.
Наташе стало тоскливо и жутко. Если сейчас сказать Георгию Алексеевичу о своих намерениях, то Егор точно устроит концерт: поспешит перебить, уволочет за руку, объявит всем, что она пьяна и не понимает, что несет… А стоять и кивать – делать то, что она делала всегда: продолжать старое, потакать страху, принимать неприемлемое, плыть без надежды приплыть – по кругу.
– У нас открывается новое направление. Не в этом институте, в другом. Мой друг возглавит, – Георгий Алексеевич кашлянул слегка, будто чтобы прочистить горло, но Наташе показалось – чтобы замаскировать неловкость. – Я слышал, вы говорили о своих планах слегка сместить область научных интересов… – «Все куда проще! Он сам хочет от меня избавиться!» – пронеслась ликующая мысль. Наташа почувствовала, как радость долгожданного освобождения разбегается по телу приятно покалывающими точками, пузырьками шампанского. От предчувствия желанного исхода у нее скрутило живот. Она сама показалась себе в этот момент такой легкой, невесомой – улетит, если не будет держаться за ограждение.
– Да! Я немного устала от текущей темы исследования и с удовольствием рассмотрю другие проекты, если, конечно, вы отпустите меня, – ответила Наташа, расцветая роскошной, как бриллиантовая диадема, улыбкой победительницы жизни.
– Не смею подрезать вам крылья, – Георгий Алексеевич улыбался тоже, но будто растерянно, – рано или поздно ученики покидают своего учителя, как бы тому ни хотелось удерживать их подле себя. В добрый путь!
Он сделал движение вперед, и Наташа поняла, что сейчас он обнимет ее. Совершенно искренне она ответила на призыв бывшего с этой секунды руководителя, едва не повиснув на нем.
– Как же я вам благодарна! Спасибо! Спасибо за все! – шептала она, чувствуя, как глаза наполняются теплыми слезами. Хорошими. Слезами искупления. Георгий Алексеевич тоже выглядел растроганным; он решил, вероятно, что Наташа наивна, чиста и не поняла намека; он порадовался, что их намерения столь удачно совпали, и в человеческом отношении чувствовал к своей нерадивой ученице лишь симпатию и благодарность, как и она к нему.
Он всей душой любил биологию, но понимал, что другие имеют право не любить ее так, как он, и это не делает их хуже.
Возвращаясь в обеденный зал, Наташа спиной ощущала молчание Егора. Как раскаленный шар. Как сгусток темноты. Он все понял; он знал, что потерял контроль и теперь, даже если он сможет его вернуть, ничего уже не исправить. Наташа уйдет.
Из института и, возможно, от него.