Дома ничего не изменилось.

Егор даже не спросил, где она пропадала.

Он будто даже и не заметил, что Наташи не было весь день.

Холодная яичница, которую она поставила ему утром, так и стояла на краю рабочего стола. Наташа унесла ее в кухню и со вздохом вывалила в мусорный пакет.

Свекровь поручила ей «создавать мужу комфортную обстановку». Что же, Наташа привыкла делать как велено. Она готовила. Мыла посуду. Варила кофе в турке. Бегала в магазин, приносила по привычке чеки и складывала в коробочку из-под овсяных хлопьев, стоящую в шкафчике над раковиной.

– Может, все-таки поешь? Так нельзя… Заболеешь же.

– Не отвлекай меня! – рявкнул Егор. – Не смей!

Потом издал какой-то совершенно нечеловеческий звук, то ли рык, то ли хрип, впился ногтями в поверхность стола и весь затрясся от злости.

«Псих», – подумала Наташа с равнодушным отвращением. Точно о чужом, случайном человеке. И опять ушла в кухню: разложить на столе свой ноутбук, потеснив посуду, коробочки со специями, всякую всячину, и заниматься диссертацией. Защита близилась, сроки сокращались, оправдания перед самой собой больше не работали.

Наташе не раз приходили в голову мысли, что в их с Егором отношениях что-то не так. Но постоянно находились причины, почему это или вполне приемлемо, или временно, или не так уж важно. Наташа убеждала себя, что раздувает из мухи слона.

Но теперь все изменилось. Будто в Наташином мозгу щелкнул тайный тумблер. Она начала верить сама себе.

Если тебе кажется, что в отношениях что-то не так, то, скорее всего, тебе не кажется.

Насилие и абьюз традиционно ассоциируют с побоями, оскорблениями, сексуальной грубостью, эмоциональными качелями с амплитудой от бриллиантов, ресторанов и букетов до пощечин и ударов ножом.

Ничего этого не было. Было только постоянное давление, которое Наташа не могла определить словами, мягкое, медленное, почти ласковое. Егор беспрестанно делал все, чтобы она чувствовала себя слабой, беспомощной, недостаточно зрелой или некомпетентной в вопросе, неспособной принять верное решение. При этом он никогда не формулировал фразы так, чтобы они звучали намеренно грубо или унизительно. Он просто слишком часто указывал ей на оплошности. Он просто любил читать ей длинные лекции о том, как надо делать, о том, какой ей надо быть… Он делал все в тактичной форме, и потому его нельзя было ни в чем упрекнуть. Егор выглядел заботливым, он выглядел человеком, который хочет для Наташи только добра.

– Я говорю это тебе, чтобы ты стала лучше, – Егор любил завершать свои нотации этой фразой, – я ведь очень тебя люблю!

Он считал, что любовь – это воспитание. Каждый по-своему понимает любовь… Что же делать, такой человек! Наташа вздыхала и мирилась. Егор поругал ее, но ведь и мама ругала – ругают тех, кого любят, потому что хотят, чтобы любимые не делали ошибок… Будто детство не закончилось. Егор так же, как когда-то родители, говорил Наташе, что они будут делать на выходных, куда поедут; как-то незаметно, исподволь муж совершенно лишил ее самостоятельности; она вынуждена была постоянно сообщать ему, куда и с кем идет, чтобы избежать длинной лекции… Ездили и ходили они только туда, куда хотел пойти или поехать Егор. Даже с папой Наташа общалась редко, потому что постоянно находились какие-то дела мужа, в которых она должна была участвовать вместо того, чтобы общаться со своими друзьями или близкими. Егор занял собой всю Наташину жизнь. Поначалу, в первый год после потери матери, такое положение вещей устраивало Наташу… Казалось, так даже правильно, необходимо. Тотальное заполнение жизни новым человеком помогало не чувствовать боль. Комплименты Егора, его усердная опека и сексуальное внимание помогли Наташе увидеть берег затхлого болота депрессии.

Главенство Егора представлялось чем-то абсолютным и неоспоримым. «Я же мужчина, я решаю», – говорил он ультимативно, уверенно, веско. И Наташа ничего не могла возразить. Никогда не могла возразить. Потому что это аргумент. А все ее аргументы Егор быстро и умело обесценивал. Они отлетали, как горошины, от непрошибаемой стены его уверенности в собственной правоте.

Ютясь на кухне за неудобным столом и боясь произвести лишний звук, Наташа думала о том, что как-то ненавязчиво и постепенно у нее были отняты простые человеческие права, базовые: находиться дома с комфортом и в покое, пить чай, не смущаясь, что ложка стучит слишком громко, ходить, не прислушиваясь к тому, как звучат ее шаги, пользоваться туалетом, прости господи, не вздрагивая от шума, с которым уносится вода; право тратить свои деньги, тоже базовое, кстати (Егор часто любил говорить, что все деньги общие и все траты необходимо обсуждать, даже чашку кофе по дороге домой). За случайные и «неправильные» траты Егор распекал Наташу, проговаривая долго и со смаком, как трудно достаются деньги и сколько всего полезного можно было бы купить на эти N рублей, которые «ты просто выкинула на ветер». Думая обо всем этом, вспоминая, сопоставляя, Наташа начала нащупывать, точно грузди под слоем прошлогодней листвы, те связи, которыми оглушали и огорошивали ее на сеансах многочисленные психологини: Анюта, Инесса, Виорика, Алиса, Лия… Только теперь их слова начали прорастать в сознании, как семена с первым теплом, наблюдениями, неожиданными выводами, маленькими открытиями каждый день.

«Смерть матери могла бы пойти тебе на пользу, – говорила психологиня Инесса, – но ты была не в состоянии взглянуть на нее правильно – как на возможность повзрослеть наконец, ты отвергла эту возможность, найдя матери замену в виде мужа. Ты предпочла остаться ребенком. И потому не удивляйся, что у тебя нет свободы принимать решения. За детей их принимают родители. Кто твой родитель? Ты сама его выбрала».

Тогда слова Инессы показались Наташе категоричными и жестокими. Она прекратила консультироваться с ней и оставила гневный отзыв на «Профи. ру».

Как же теперь стало за это стыдно! Наташа даже пыталась искать Инессу и свой отзыв, но напрасно. И то и другое исчезло, как исчезают все эфемерные, неустойчивые, внезапные связи в Интернете – без следа.

Бедный Алёша. Не сильно ему повезло: вселенское лотерейное колесо вместо осознанной, ответственной и адекватной матери дало ему нестабильную и зависимую, не успевшую покончить с собственным детством.

Проблемы родителей отпечатываются в детях, как переходит на чистую страницу блокнота текст, написанный ручкой с большим нажимом. Никто не хочет этого, но так получается. Как ни стараются родители отгородить детей от своих зависимостей, навязчивых идей, пороков, те все равно просачиваются к ним, в будущее, как табачный дым с лестничной площадки, как холод из-под рамы, как свет из-под двери в ванную. Дети алкоголиков вырастают ведомыми, тревожными и пассивно-агрессивными, даже если не пьют. Дети невротиков вырастают невротиками, истерят, манипулируют, тиранят своих близких. Дети людей с расстройствами пищевого поведения рано или поздно встречают в зеркале искаженное злобной ухмылкой лицо дисморфофобии.

В жизни нет черного и белого. Вина и ответственность перемешаны в отношениях, как цвета в эмблеме тай-чи. Наташа позволила Егору выбирать, и он выбрал то, что любил сам. И у него не было никаких сомнений, что она тоже это полюбит.

После смерти матери Наташа впервые захотела уволиться из института, начать заново. Но Егор убедил ее остаться. Он сказал, что это просто шок. Что Наташа опустошена, разрушена, дезориентирована. Что в таком состоянии нельзя принимать решения. И тогда она поверила ему.

Егору удалось восстановить значительную часть данных. К нему вернулся аппетит, и вместе с ним – относительная адекватность.

Наташа начала оформлять презентацию к защите, навела порядок в кухне, выпотрошила барахло из ящиков, оставив в шкафах только нужное, отмыла до блеска старенькие фасады, столешницу и подоконник.

– Наташа! – позвал муж из комнаты. Она привыкла подходить тут же, стоило ему позвать. Чем бы она ни занималась, она прекращала свое занятие и шла. Егор полушутя-полусерьезно говорил, что неплохо бы устроить колокольчик, чтобы ему не кричать. Наташа оставила недомытую чашку в раковине и пошла в комнату.

– Что?

– Сходи за маковым рулетиком.

– Я планировала немного поработать над презентацией.

– Пятнадцать минут ничего не решат. Ну сходи. Пожалуйста. Перекусить захотелось.

– Я приносила тебе суп и салат.

– Не лезло как-то… Извини. Сладенького хочется. Это же такой пустяк. Для любимого человека нетрудно ведь сделать маленькое одолжение…

– Нетрудно. – Наташа глубоко вздохнула, словно собралась запеть: – Ты меня любишь, так?

– Люблю, – с готовностью подтвердил Егор, – конечно, люблю.

– Тогда тебе тоже несложно будет сделать маленькое одолжение.

– Какое? – насторожился Егор.

– После защиты я уйду из НИИ. И ты не будешь мне препятствовать.

– Что за бредовые идеи? Любимая, пожалуйста. Выйди на улицу, проветри голову. Заодно и рулетик купишь.

– Егор, я в порядке. И это не бред, это мое решение. Зрелое и взвешенное. Я больше не хочу там работать.

– Но это же глупо! – У Егора от возмущения задвигались крылья носа, но голос звучал ровно. – Ради чего ты будешь защищаться тогда? Уход из института все обессмысливает! Всю твою работу над диссертацией!

– Нельзя обессмыслить то, в чем никогда не было смысла, – сказала Наташа.

– Мы потом поговорим, – отрезал Егор, посапывая от возмущения, – я найду слова, которые тебя отрезвят, – а пока сходи за рулетиком. Я же его жду.

Наташа не сдвинулась с места.

– Ты понимаешь, – он слегка повысил голос, – все твои усилия пропадут даром.

Возможно, аргумент и подействовал бы на Наташу, если бы что-то или кто-то не катализировали в ее голове реакцию взаимодействия реальности с сеансами психотерапии. «Часто внутри некомфортной ситуации нас держит не один только страх неизвестности, но и потраченные ресурсы, – говорила психологиня Алиса, – деньги, время, усилия. Нам трудно бросить на полпути, даже если дальше идти невыносимо. Особенно сложно бросить, когда кажется, что до цели осталось совсем чуть-чуть – последний рывок. Но иногда этот рывок требует от нас большего, чем весь путь, пройденный ранее. И при таком раскладе выгоднее послать все к чертям. Но немногие способны на это…»

– Ну и что. Мне не жалко моих усилий. Если подумать, куча вещей на свете делается напрасно. Мы рождаемся, чтобы однажды умереть, если на то пошло.

– Нет… – Егор встал со стула и заходил по комнате. – Не могла ты сама додуматься до такой дичи. Уйти из института! Сразу после защиты! Это всё твои психологини. Они тебя надоумили, да?

– Ты совершенно отказываешь мне в возможности мыслить самостоятельно? Меня обязательно должен кто-то надоумить?

– Нет, я не это имел в виду. Просто ты ведь человек разумный… точно разумный. И тут вдруг такая глупость! Просто выходка какая-то невменяемая! Уволиться из института… Уму непостижимо!

– Твоему – нет. А моему – вполне. – Елизар как-то посоветовал Наташе во время споров глубоко дышать, и это работало.

– Будь деликатнее, Наташа. Я же общаюсь с тобой уважительно.

– Назвать мое решение дичью – огромное уважение!

– Извини, не сдержался. Но меня можно понять. – Егор приблизился к Наташе. Его глаза светились искренней озабоченностью, нежностью покровителя, но было в них и еще что-то – жесткое, холодное. Желание удержать контроль. Во что бы то ни стало. – Пойми, ты самое дорогое, что у меня есть, – продолжал он, протягивая руки, чтобы коснуться плеч Наташи, – ты мое сокровище, мое утешение. Я умру, если с тобой что-то случится! – Он говорил и говорил; казалось, такими словами можно опутать какой угодно разум, усыпить любую бдительность. Он говорил и говорил: он клялся в своей жертвенной безумной любви – такому мужчине, казалось, можно простить что угодно – даже украденную жизнь…

Насилие это или нет? Когда ты рядом с человеком просто не принадлежишь себе?

«Нас учат отказываться от чего-то плохого, от наркотиков, от агрессии, от бесполезных вещей, – говорила психологиня Инесса, – но никто не учит нас отказываться от доброты и любви. Хотя иногда это необходимо».

Многие ужасные вещи в этом мире делаются во благо. Благо похоже на пластилин – вроде бы оно универсально, но лепят из него кто во что горазд.

– Если ты действительно любишь меня, ты позволишь мне самой решить, остаться в институте или уволиться, – повторила Наташа.

– Ната… Конечно, я не могу тебя заставить. И не буду заставлять. – Егор проникновенно втянул носом воздух, точно собирался плакать. – Но посуди сама: что ты будешь делать? Куда ты пойдешь?

– Да куда угодно, Егор. Официанткой, уборщицей, кондукторшей в трамвай!

«Дыши, дыши глубже. Чем больше кислорода получит мозг, тем легче будет ему формулировать мысли, тем больше шансов на победу».

– Это забивание гвоздей микроскопом. Кто угодно может тереть полы и разносить рыгающему быдлу пиво. Для этого не нужно образование, какое ты получила. Для этого не нужны ни ум, ни творческое начало. Ни талант.

– У меня нет таланта к науке. Так сказал Георгий Алексеевич.

– Он не мог так сказать! Недавно встретил его в коридоре. Он передавал тебе привет. Говорил, что ты молодец.

– Естественно! А что он еще тебе скажет? Он говорил кому-то, не знаю кому, что я бездарна, будучи уверенным, что я не слышу. А я стояла за дверью.

– Ната, – продолжал Егор, положив руку ей на плечо. Почувствовав, что она не отстраняется, он положил на другое плечо другую руку, – мое солнышко. Ты веришь, что я не хочу тебе зла? Я хоть раз делал что-то, от чего тебе было плохо? Я тебя мучил?

Наташа хотела сказать «да». Даже не сказать – выкрикнуть. Так громко, что задребезжало бы стекло в старом серванте, который хозяева очень просили беречь. Выкрикнуть – достать голосом до меланхоличных фонарей за окном. До неба.

Но она уже знала: Егор спросит, как он обычно спрашивал (он любил точность, любил мелочи), что конкретно он сделал плохого, и она не сможет ответить… Заставил остаться в аспирантуре? Нет. Он не заставлял. Он уговорил. Он же не угрожал ей. Не издевался. Ни разу не ударил. Не оскорблял. Не насиловал. Она сама. Сама согласилась…

– Нет, – сказала Наташа, сглотнув сухой шершавый комок.

– Вот видишь! – просиял Егор.

Наташа почувствовала: она опять проигрывает. Формально Егор прав. Он не делал ничего плохого. Но как тогда объяснить, что Наташа страдает? Почему она несчастлива? Почему ей хочется вырвать эту жизнь из себя, вывернуть, как кисловатый комок рвоты? Где здесь кроется фатальная ошибка? Егор никогда не спрашивал, нужно ли Наташе то благо, которое он стремился ей обеспечить. Без сочувствия и вовлеченности добро бессмысленно, ибо крайне мала вероятность, что оно попадет в цель. Все равно что в полном автобусе предлагать всем подряд влажные салфетки. А вот человеку, споткнувшемуся на тротуаре, они будут очень кстати.

– Ты меня не понимаешь, – вздохнула Наташа, – не хочешь понимать. Ты в своей голове вообразил меня, и тебе этого достаточно. Такую влюбленную в биологию Наташу в лабораторном халате и нитриловых перчатках. Но это не я.

– Любовь придет, – сказал Егор примирительно, – если делать дело с достаточным упорством продолжительное время, втянешься, и будто бы даже станет нравиться.

– Нет! – Наташа ощутила, что ей не хватает воздуха. – Любовь не банковский счет! Это как жизнь и смерть! Нельзя быть живым наполовину. Или наполовину мертвым. Ты либо жив, либо ты труп!

– Наташа, не каждый может быть ученым. Ты умная, ответственная, трудолюбивая… Таких, как ты, на самом деле немного. Ты создана для чего-то большего, чем мести улицу или выталкивать из трамвая наркоманов, не уплативших за билет. Ты могла бы добиться высот!

(Лесть как вода – найдет трещинку.)

– Если у тебя есть способности, – продолжал Егор, – они задают курс твоего развития… Талант – это поручение, писал Баратынский, и это поручение нужно исполнить во что бы то ни стало.

– Можешь – не значит должен, во-первых. Во-вторых, нет у меня никаких способностей к науке! А вот к рисованию – есть! И тогда, следуя твоей логике, я должна быть художницей! Просто обязана! – Наташа так редко и неохотно произносила вслух слова «талант» или «способности» по отношению к себе и к рисунку, что всякий раз у нее учащался пульс.

– Кто тебе сказал? – Егор иронично прищурился. – Какие авторитеты признали тебя талантливой? Есть ли у тебя какие-то объективные достижения? Вот кандидатская есть. Она написана, скоро защита. Тебя готовы принять в научное сообщество. А в рисовании? Какая-то хоть грамота? Медаль? Диплом?

У Наташи зашумело в голове. Ей показалось, что пол под ногами шатается, как понтонный мост. «Он прав! Прав. Тысячу раз прав. Ты бездарна. Бездарна, – зашептал на разные лады, как рассыпчатое пещерное эхо, голос матери. – Бездарна!» «Дыши, – внезапно оборвал глухое трепетание эха покойницы твердый голос Елизара, – дыши глубже».

– Меня отобрали на Фестиваль художников, – сказала Наташа тихо.

– Ну и что? На такие мероприятия организаторам нужно народу нагнать. Чем популярнее событие, тем активнее через него власть рекламирует себя. Наверняка там полно было людей, которые и не художники вовсе.

Это была та самая фраза. Разрывная пуля, что, попав в цель, рушит тайные опоры психики, благодаря которым человек балансирует в своих обстоятельствах.

– Зачем ты это сказал? – спросила Наташа, с трудом сдерживая слезы. – Ты хотел сделать мне больно?

Страшной силой обладают не все фразы, сказанные для того, чтобы обидеть. Бо́льшая их часть, к счастью, отлетает от брони, что надевает на себя человек перед словесным поединком. Убийственным оружием становятся злые слова, в которых есть хоть крупица истины. Наташа видела мысленным взором сочинское побережье, закатное небо в нежных, как лепестки пиона, облачках, залитые красноватым светом галечные пляжи, кучерявые сады частного сектора; она слышала голоса и музыку; веселые люди были повсюду, и не все они были художниками, а уж действительно талантливыми из них были единицы…

– Нет. Я же люблю тебя. – Егор обнял Наташу. Она не противилась, болезненное воспоминание расплавило ее волю, как концентрированная кислота; Наташа уже не могла возражать. – Я хочу, чтобы ты поняла, что тебе лучше быть ученым. Чтобы эта дурь про искусство выветрилась из твоей головы! Тебе самой станет легче.

– Ты мне не мать! – воскликнула Наташа, отталкивая Егора.

– Я твой муж! Это то же самое! Я в ответе за твою жизнь! За твое счастье!

– Ты это себе придумал. Чтобы наслаждаться своей важностью. Никто не может быть в ответе за чужое счастье.

Наташа ощутила внутри себя силу, о которой прежде не знала. Минуту назад отчаяние бушевало в ее душе, как лесной пожар, но вдруг стало тихо. Так тихо, словно пламя погасло от одного дуновения, как свечи на детском празднике, и осталось бескрайнее пепелище – ни листка, ни травинки, ни птицы. Она больше не видела перед собой мужа. «Все твои отношения – продолжение отношений с ней». Наташа видела восставшую из гроба мать: в комьях земли, в нитях мха, в липких побуревших листьях. Бесформенный, похожий на перестоявший осклизлый гриб, уродливый призрак прошлого. Зло, произведенное благими намерениями. Ненависть, порожденную самой большой, самой чистой любовью, какая только бывает в мире.

– Никто не может знать, что нужно человеку, лучше, чем он сам! Даже мать! Пусть я бездарна. Если я хочу быть художницей, – Наташа чуть было не сказала фотографиней, но вовремя осеклась, – я имею право ею быть! Я имею право быть бездарной художницей и верить в свою мазню! Я имею право делать глупые, бессмысленные вещи, если мне кажется, что это сделает меня счастливой! Мне! А не кому-то!

– Ты не имеешь права разрушать свою жизнь!

– Имею. Даже на это. Человек свободен!

– Послушай меня, пожалуйста. – Егор сделал шаг по направлению к Наташе. Она отступила.

– Не приближайся.

– Не буду, не трогаю. – Егор поднял обе руки вверх. – Только обещай, что послушаешь меня. Я вижу, ты сейчас возбуждена. Ты не можешь воспринимать реальность адекватно…

– Да хватит уже гребаного газлайтинга! Я больше не попадусь на эту удочку!

– Это психологини тебя накрутили? Да? Выучили всяким новомодным словечкам? Посмотри на себя: я ничего не делаю, просто пытаюсь с тобой поговорить, а ты чуть ли не шваброй от меня отбиваешься. Разве это адекватное поведение? Спроси кого угодно!

– Ладно, валяй, – Наташа встала напротив двери в прихожую, – но если мне что-то не понравится или я начну чувствовать, что ты на меня давишь, я сразу уйду. Ок?

– Ок. Но ты меня не перебиваешь, хорошо?

Наташа хмыкнула, но возражать не стала.

– Думаю, ты попала под дурное влияние. Ты никогда раньше так себя не вела.

– Потому что я поумнела.

– Уверена? По-моему, просто тебе в голову ударила очередная блажь! Кто вообще такие психологи? Это не профессия! Кто угодно может сейчас возомнить себя психологом! Выйди на улицу, плюнь – в психолога попадешь. Развелось их. Потому что делать ничего не надо! Нашел дурака, сел ему на уши – и готово – стриги денежки. В книге «Программист-прагматик» есть такой совет: поставить на стол перед собой какую-нибудь игрушку, например резинового утенка, и в случае возникновения сложностей с решением задачи задать игрушке вопрос так, как он мог бы быть задан компетентному человеку. Точная формулировка вопроса содержит половину ответа. В сущности, психолог – тот резиновый утенок, не более. Он просто вкидывает тебе свежую формулировку того, что ты и так знаешь. И это – за твои деньги. За мои деньги! Ведь ты платила им? Много? Признавайся? Обработали они тебя как лохушку, да? Чтобы запустить клешни в мои карманы?

Егор так злобно прищурился, что холод заполз Наташе за воротник.

– Дай мне твой телефон. Я посмотрю историю твоих транзакций.

Страх зашевелился у Наташи в животе, как огромная скользкая змея. Фотоаппарат и билеты на электрички Наташа оплачивала картой. Все открылось бы, проверь Егор историю платежей. Паника сделала Наташу уязвимой для удара. И Егор, как опытный боксер, этот миг не пропустил:

– Я прощу тебе бессмысленные траты, если ты перестанешь гнать пургу и успокоишься.

– И не будешь смотреть историю транзакций? Она длинная… А тебе наукой нужно заниматься. – Как можно беспечней проговорила Наташа.

Она опять проиграла. Мужу удалось купить ее.

– Не буду, – согласился Егор, плавя Наташу страшным, нежным, но с холодной и твердой сердцевиной, взглядом, – ты так себя ведешь, как будто тебе есть что скрывать.

Наташу будто кинуло сначала в парилку, потом – в прорубь.

– Нет, нет… – пробормотала она. – Я правда просто хочу сберечь твое время.

– Вот и славно. – Егор воодушевленно вскинул плечи. – Значит, ты больше не будешь городить ерунду, которую мне придется опровергать. Я же тебя ни к чему не принуждаю, зачем сразу воевать. Зачем обострять, нагнетать. На ровном месте. Я всего лишь пытаюсь тебя убедить, что глупо бросать начатое. В институте ты уже многого достигла! Репутация, знакомства – не те вещи, которые запросто можно швырнуть судьбе в лицо, как мужу найденные при уборке чужие трусики! – Егор захихикал, восторгаясь своей метафорой. – Умения, знания, которые ты накопила, публикации – неужели ты хочешь спустить весь этот багаж в унитаз?

– Хочу, – устало сказала Наташа. Она почувствовала, что разговор движется по кругу – так всегда бывало, когда Егор хотел ее в чем-то убедить, настоять на своем. Раз за разом он повторял одни и те же аргументы, облекая их в цветистые речевые обороты, а она выдавала одинаковые возражения – пока ей наконец не надоедали эти бесконечные циклы (у Егора терпения всегда оказывалось больше) и она не соглашалась с ним для вида, проглотив свое мнение.

Наташа опустилась в кресло и принялась ковырять ногти.

– Подумай хорошо. На новом месте тебе придется начинать все с нуля. Приобретать новые навыки, усваивать большие объемы информации. А сейчас ты готовый специалист. Разве тебе не жалко терять квалификацию?

– Егор, ты издеваешься? Квалификацию в чем? В том, чтобы подставлять воронку под обрубок крысиной шеи?

– Не утрируй. Неужели в аспирантуре ты ничему не научилась? Растворы готовить, анализировать данные?

– Может, и научилась. Но таланта у меня нет. У других гораздо лучше получается. Ловчее. Аккуратнее.

– Значит, у тебя ни к чему нет таланта, – заключил Егор, – человек либо во всем талантлив, либо ни в чем. Вон Женька патлатый. Он и как биолог – говно, и музыка у него – будто пивные банки гремят.

Сравнение с Женькой больно резануло Наташу – пустило кровь. Она хотела горячо броситься на защиту хорошего человека, но вовремя опомнилась – свою точку зрения она бы вряд ли отстояла, но точно положила бы начало новому витку мучительного разговора. Переубедить Егора, если он в чем-то уверен, – миссия невыполнимая. Он не отстал бы, не доказав ей, хотя бы формально, что Женька – ничтожество.

– Я такая же, как он, – повторила Наташа мужнину мысль, будто любуясь ею.

– Нет! Ты не можешь быть как Женька, – безапелляционно заявил Егор, – потому что тебя я люблю. А его, козла безбородого, терпеть не могу.

– Ты сам полминуты назад привел Женьку в пример, мол, если человек бездарен, то во всем! Ты противоречишь себе.

– Я имел в виду обратное! Как до тебя не дошло! Я хотел сказать, что если ты считаешь себя талантливой художницей, то и биологом можешь работать вполне нормально.

Наташа тяжело вздохнула, уронив руки вдоль тела.

– Ты просил маковый рулетик. Я могу сходить в магазин.

– Не уходи от разговора! Я что-то не припомню, чтобы полчаса назад ты собиралась выполнять мое поручение.

Наташа ощутила тоску и беспомощность.

– Мне нужно пройтись, подумать… Ты сам это предлагал.

– Сначала выслушай меня.

– Я уже слушала.

– Но не поняла! Какой толк в разговоре, если он не приводит к цели.

– А какая цель? Опять заставить меня? В очередной раз?

– Ната! Ну что ты такое говоришь! Никто тебя не заставляет. Я объясняю. Жаль, если ты не видишь разницы.

– Хорошо, объясняй.

Наташа прислонилась спиной к стене и прикрыла глаза. Если на свете есть совершенное орудие пыток, то, без сомнения, это разговор, который ты не можешь закончить по своей воле. Вспомнились описанные у Евгении Гинзбург[13] ночные допросы.

– Я просто хочу, чтобы ты осознала, какую ошибку совершишь, оставив институт и науку.

– Но если это не мое?

– «Мое», «не мое» – это все глупости. Люди работают и в шахтах, и на севере, на скважинах, на обжигающем холоде, и на мусоровозах, между прочим. Им точно тяжелее, чем тебе. И вряд ли они задают себе праздные вопросы типа «мое это или не мое?» Они просто работают, и все. Стиснув зубы.

– Ты хочешь, чтобы я работала стиснув зубы? Но зачем?

– Потому что биология – это достойное дело, я сам занимаюсь достойным делом и хочу, чтобы моя любимая женщина занималась достойным делом.

– Если я не люблю биологию, я все равно не смогу хорошо работать. Я буду неосознанно все портить. И чувствовать себя униженной.

Наташа вспомнила, как Аля просила ее помочь с экспериментом. Требовалось измерить поглощение плазмы крови пожилых пациентов больницы на определенной частоте. Потом в плазму добавлялся катализатор, и требовалось снова измерить поглощение. Потом еще раз ровно через минуту, чтобы увидеть, как идет реакция. Время имело очень большое значение, сдвиг даже на несколько секунд менял результат. Пробирок было тридцать шесть. При этом капать в каждую следовало чистыми насадками, после каждого вещества приходилось промывать стеклянную кювету для спектрофотометра. Время катилось к ночи, Наташа хотела спать, ее тошнило, потому что в ней уже жил крохотный, не больше фасолины, Алёша. К восьми вечера Наташа не сделала и половины работы. Она постоянно путала пробирки, торопясь, забывала включить или выключить секундомер, отчего не всегда соблюдала точность во времени, путала насадки для пипеток, разбрызгивала раствор, иногда не записывала результат, и приходилось перемерять, а один раз, когда стало лень перемерять, написала результат от балды, уж слишком хотелось поскорее уйти и лечь спать… Комната, где стоял прибор, была душная и без окон. От желтого линолеума в крапинку, похожего на размазанную рвоту, рябило в глазах. Наташа делала и переделывала, но при этом с каждым разом выходило все хуже. Пальцы как нарочно перестали гнуться и будто стали толще. Одинаковые глазки пробирок смотрели на Наташу вопросительно. Секунду спустя она уже забывала, в какую что накапала. Тонкая кювета регулярно выскальзывала из незрячих пальцев в перчатках и падала на пол. В конце концов разбилась. Наташа никому не созналась, спрятала осколки за плинтус. Еще никогда она не чувствовала себя такой неуклюжей и ущербной.

– Тебе нужно больше практики. И все начнет получаться. Талант придумали лентяи. Только самоотверженный труд ведет к успеху.

Больше всего на свете сейчас Наташа хотела, чтобы этот разговор закончился. Пусть ошибется дверью какой-нибудь курьер и Егор бросится отчитывать его за раздолбайство и пофигизм, склонять по всем падежам его менеджеров и компанию; пусть придут соседи снизу жаловаться на протечки; пусть начнет визгливо лаять собака соседей сверху (Егор терпеть не мог собак, его раздражал лай, и он всегда ходил разбираться, скандалил, регулярно грозил соседям полицией).

Наташа молитвенно призывала любую внешнюю причину, способную выдернуть ее из этого круга. Крыса не способна самостоятельно покинуть бак, в котором плавает. Только экспериментатор может вытащить ее из воды по истечении трех минут. Неизвестно, есть ли у крыс понятие о времени и насколько хорошо они усваивают опыт, потому невозможно утверждать, что крыса заранее знает о грядущем освобождении и ждет его и что рука экспериментатора каждый раз не представляется ей случайным событием, чем-то вроде чуда Господнего.

– Талант – это мотивация, – зачем-то сказала Наташа.

– Много других мотиваций. Деньги, например. Общественная польза. Престиж. Доброе имя. Отношение близких.

– То есть ты будешь хуже ко мне относиться, если я не буду заниматься биологией?

Егор ответил не сразу. Наташе даже показалось, что ей удалось его подловить.

– Я не могу ничего прогнозировать. Любимым мы склонны прощать глупость, даже предательство, жестокость. Я просто буду огорчен. Возможно, это станет самым большим разочарованием в моей жизни, если ты оставишь науку. Я не перестану любить тебя, нет. Но мне будет очень грустно.

– Тебе будет грустно от того, что я буду счастлива?

– Конечно. Потому что твое счастье будет ослеплением дурака, которое скоро пройдет. И ты увидишь свою новую профессию в истинном свете. Ты поймешь, что твои художества никому не нужны и, чтобы их продать, тебе придется регулярно подмазывать публику. Тебе придется платить за рекламу, раскручивать личный бренд, – Егор картинно махнул рукой, – ой, да что я тебе рассказываю. Фома и есть Фома. Пока его крокодил не съел…

– Фома – это из Библии, – фыркнула Наташа. Невежество мужа в каких-то общих вопросах раздражало ее до кончиков волос.

– Да какая разница! Стишок же был детский. «Ему говорят – аллигаторов тьма, но снова не верит упрямый Фома».

– По-моему, ты еще и неточно цитируешь…

– Не придирайся к мелочам, пожалуйста. Ты прекрасно понимаешь, о чем речь. Я кандидат наук, между прочим. И старше тебя. Проявляй уважение.

Наташа не раз слышала выражение «круги ада», но впервые задумалась: а почему, собственно, круги? Отчего закольцованный ад представляется страшнее, чем всякий другой? Вероятно потому, что в любом другом случае можно надеяться, что мучения прекратятся. Но круг – фигура, непременно возвращающая тебя в точку, откуда ты начал.

– Тебе стоит прислушаться ко мне. Как минимум у меня есть жизненный опыт. Я был на твоем месте. В юности все мечтают о профессиях, овеянных богемным романтическим флером. Но в жизни получается, что один из тысячи преуспеет, а остальные погрязнут в нищете и пороке.

Адская карусель сделала полный оборот. Надежда, что она остановится, мизерная. Время катания оплачено на вечность вперед.

– Ты уже это говорил, Егор. Ты повторяешься.

– Я буду повторять это, пока ты не поймешь.

«Пока ты меня не заставишь», – проговорила про себя Наташа.