Наташа поднялась пешком. В груди разливалось приятное тепло. Как прибой где-нибудь на южном берегу, с каждым ударом сердца оно накатывалось, прибывало.

Сегодняшняя съемка удалась. Наташа получила массу переживаний не только творческих, но и человеческих. Эмоции до сих пор вскипали, дыбились, как пенка на молоке. Что немаловажно, это был полностью ее проект. Она придумала сделать его в память о матери. Наташа снимала женщину, борющуюся с раком. Планировалось отснять несколько серий с разными жертвами страшной болезни. Писать этим женщинам было очень стыдно и страшно. Будто бы дразнить смерть. Будто бы подглядывать за нею в щелку. «И смерть расстегнет свой корсаж, откинет с лица капюшон…»

Но самоназвание «фем-фотограф» работало. С ним Наташа чувствовала себя уверенней. Точно оно было магическим артефактом, вроде лунной призмы Сейлор Мун[12], и вместе с ним приходили к Наташе и идеи, и профессионализм, и талант.

У дверей она вспомнила, что нужно спрятать фотоаппарат. Муж уже дома. Сегодня она припозднилась. Из-за двери донеслось нетерпеливое требовательное вякание сына. Значит, свекровь принесла его. Как давно? Полчаса? Час?

Приятные впечатления сдуло резким порывом тревоги. «Егор рассердится на меня».

Воспоминание промелькнуло, пронеслось по краю, тронуло холодной, как из гроба, рукой кончики мыслей.

Вечер у подружки, люстра выключена, две свечи, девочки, усевшись на полу в круг, вызывают духа… Жутко интересно. Невозможно оторваться. Иголка на нитке, повинуясь неведомой силе, останавливается напротив букв, написанных на бумажном диске. Девочки читают хором.

«Я»

«З»

«Яз!»

«Д»

«Е»

«С»

– Я здесь!

– Он тут, в этой комнате, дух пришел! – восторженный шепот. Ужас щекочет ладошки. Наташа порывисто хватает за руку свою соседку.

– Что мы спросим?

– Что мы у него спросим?

– Любит ли меня Андрей? Духи все знают.

– Он может отказаться отвечать.

– А мы спросим, пусть ответит.

Наташа чувствует, как трепыхается сердце. Что скажет Ире дух? Любит Андрей Иру или нет? Ира блондинка, у нее длинные волосы, Наташке свои растить еще и растить, у Иры волосы до самой талии, если распущенные, цвета сухой травы. Иголка на нитке дергается, но никуда не идет.

– Держи ровнее, – ругает Ира Надю, которая отвечает за нитку. – Любит Андрей меня или нет?

Тишина. Никто не дышит. Иголка медленно начинает вращаться. Скоро все станет известно. Ира потирает потные ладошки.

– Ну давай уже, останавливайся, – шепчет она иголке. Наташа чувствует, как в кармане джинсов вибрирует мобильный. Это мама. Кто же еще? Она заигралась и совсем забыла о времени. Наташа отодвигается от подруги и украдкой смотрит на экран телефона. Без пятнадцати девять! Девять вечера! Если она сейчас побежит бегом, то может еще успеть. Или уже все? Она не успеет. И мама… Мама приготовит ей взбучку.

Мама никогда Наташу не била. Она считала свое воспитание прогрессивным. Бить – фу. Это же прошлый век. Мама была куда более изобретательной. Ее наказания всегда оказывались неожиданными. А это как шоколадное яйцо с сюрпризом. Только наоборот. Три в одном. Сюрприз, игрушка и угощение. Неизвестность, мучение и расплата.

Наташа срывается и бежит. Она спотыкается в темноте о чью-то ногу, быстро встает, хватает в прихожей куртку.

– Ты куда?

– Мне пора, пока!

В дверях она замирает. Минуту, еще минуту. Скажет ли дух? Любит Андрей Иру или нет?

– Что она крутится? – возмущается Ира.

– Не останавливается. Дух не хочет отвечать.

Наташа с грохотом скатывается по лестнице. Наташа в отчаянии. Сердце болтается на последней нитке. Вот-вот оторвется. Не разбирая дороги, она бежит темными дворами. Ботинки и куртка в брызгах холодной осенней грязи. Наплевать… Все равно она не успеет. Не успела. Стоя под дверью, Наташа глотает склизкий соленый ком. Мама открывает дверь. В руках у нее ножницы.

– Сколько времени?

Наташа ничего не отвечает. Она всхлипывает, опустив голову. Влажные волосы соскальзывают на лицо.

– Садись на кухне, я постелила газеты.

Опоздание вечером без предупреждающего звонка – самое страшное преступление против мамы. «Ведь я же волнуюсь! Ты самое дорогое, что есть у меня, моя девочка…» Мама права. Поздним вечером можно попасть в руки маньяка. Быть избитой или изнасилованной пьяной шантрапой. Нужно быть осторожной и приходить домой строго до 21:00. Иначе… Мама пощелкала в воздухе ножницами. Один проступок – минус пять сантиметров волос. Минус пять сантиметров надежды. Почему дух не ответил? Любит Андрей Иру? С едва слышным шуршанием волосы падают на газету. Как листья в осеннем лесу. Лязгают ножницы. Иру никто не стрижет. Ни в наказание, ни просто так. Дух просто не знает ответа. Андрей точно любит Иру. Ведь у нее такие шикарные волосы. По щеке ползет, щекоча, как божья коровка, непрошеная слеза.

Но волосы – не единственный повод для зависти. И не главный. Подумаешь, волосы. Они отрастут. Мама чмокает Наташу в макушку. Мама любит Наташу, даже когда наказывает.

Ира ходит в художественную школу. «Для общего развития», как говорит Ирин папа. Ира рисует ужасно. Люди у нее сгибают конечности как роботы или несчастные паралитики. На их лицах застывают похожие брезгливо-удивленные гримасы. Даже когда они улыбаются. Ира не чувствует пластику. Не считывает лицевые мышцы. Она безнадежна. Преподаватели ухмыляются ей в спину. Но Ира ходит в художественную школу. А Наташа ходит на дополнительную биологию.

Один раз Ира взяла с собой Наташу в «художку». За компанию.

Преподавательница придержала Наташу за рукав, когда уходили, шепнула: «Приходи еще, у тебя получается». Наташа понурилась, Наташа знала: больше она не придет… Прогулянная биология и так выйдет боком.

Наташа спустилась к соседке. Позвонила. Подождала минуту, две. Позвонила снова. Никто не открыл. Наташа бегом поднялась на самый верхний этаж, чертыхаясь и пачкая одежду, забралась по шаткой чердачной лесенке, сквозь кошачью дыру просунула новый дорогой фотоаппарат в пыльное темное пространство…

Наташа надеялась, что ей повезет и она вернется за своим сокровищем раньше, чем его обнаружат бомжи или дворник.

Она спустилась и замерла перед дверью собственной квартиры. Слышалось недовольное кряхтение младенца и сердитый бубнеж мужа. С колотящимся сердцем Наташа достала ключи. Руки холодные. С трудом она вставила кривой ключ в старый замок. И когда уже Егор что-то с этим сделает? Ему вечно некогда. Он же ученый. Великие идеи бродят у него в голове, как молодая медовуха. Такие мелочи, как замок, не стоят его внимания. Ключ повернулся не сразу. Застрял. Изнутри послышались шаги.

Наташа почувствовала свой пульс в горле. Мысленно проговорила версию про сложный эксперимент в Петергофе, на базе СПбГУ, и опоздание на электричку. Дом – самое безопасное и доброе место на свете. Не должно быть страшно возвращаться домой.

Через минуту Егор, в растянутых спортивках, босиком, распахнул дверь.

– Не прошло и года, – проворчал он, уходя на кухню с младенцем под мышкой. Я так тут задолбался с ним. Орет он и орет. Как перфоратор. Мозги все просверлил мне. Где ты была?

Четверг, 15:00.

Время, когда Егор в институте. Обязательно.

Наташа возвращалась с прогулки в приподнятом настроении, предвкушая два свободных часа на обработку фотографий. Покопавшись в замке, скользнула в затемненную прихожую. Остановилась, услышав звуки с кухни. Вздрогнув, быстро вернула фотоаппарат в корзину коляски и прикрыла грязным пакетом. Сонный с улицы Алёша повозился, но глаз не открыл.

Вселенная, как говорится, умеет удивить. Наташа застала невообразимую картину: Егор, по жизни демонстративно осуждавший пьяниц и гордящийся тем, что умеет выпивать только две банки пива и только в субботу, восседал за столом с пивом в руке, а возле ножки стула стояли еще четыре таких же банки – уже с оттопыренными ключами – пустые, значит.

– Ты представляешь, что учинил этот упырь?! – Егор неловко повернулся и взглянул на жену. В его глазах плескалась такая глубокая и искренняя скорбь, что Наташа опешила.

– Что случилось?

– Не просто случилось. – Егор залил в себя пиво, запрокинув голову. Наташе некстати пришла мысль, что он делает это очень киношно. – Не просто случилось, а вся моя жизнь… вся жизнь… к чертовой матери теперь… обрушена!!!

– Мне кажется, ты драматизируешь. – Подойдя, Наташа попробовала положить руку мужу на плечо. Егор дернулся:

– Ты даже меня не выслушала!

– Я слушаю, слушаю…

– Этот упырь, Женька… Зла на него нет, господи! Знаешь, что сделал?

– Опять плесень вырастил в холодильнике? – Наташа попыталась улыбнуться.

– Тебе смешно, что ли? Реально смешно??? Хоть бы и плесень!!! Черт с ней, с плесенью!

Пьяная экспрессия мужа обескуражила Наташу. И насторожила. Никогда раньше она не видела его таким.

– Сейчас все гораздо страшнее! – продолжал Егор, проглотив большой глоток пива и рыгнув с непривычки. – Он испортил мою таблицу с данными эксперимента! Полгода я копил эти данные! Полгода, черт возьми. Чтобы этот недоносок одним кликом все пустил насмарку!

– Ты уверен, что это он?

– А кто же еще? Я сам его попросил внести новые результаты, сдуру. Думал, он понял, как таблицей пользоваться. Я же объяснял ему. А у него в одно ухо влетает, в другое вылетает. Он спешит в гараж бренчать со своими выпоротками длинноволосыми. Спирт, секс и рок-н-ролл, блин!

– Что он сделал-то?

– Да не знаю я! Нажал куда-то! И данные все перемешались… – Егор уронил голову на стол. – Полгода работы! Полгода! Навязался на мою голову, бездарь! Таким биофак – чтобы в армию не ходить! Отчислить его к черту! И побрить! И в сапоги! Урод!

– Егор… Послушай. Голословно обвинять человека тоже нехорошо. Может быть, свет отрубили неожиданно и данные как-то повредились… или вирус в вашем компьютере…

– Ты как будто его защищаешь? – Егор вскинул голову и посмотрел на Наташу с такой жгучей ненавистью, что она невольно отступила на полшага. – Оправдываешь!

Наташа молчала. Ей показалось, что сейчас любая ее фраза может спровоцировать скандал.

– Где ты была, кстати? – вспомнил Егор.

– Гуляла. С Алёшей.

Это была правда, и потому Наташа чувствовала себя в безопасности. Почти.

– Ты что-то скрываешь, – произнес Егор значительно. – Мама сказала, что слишком уж часто сидит с ребенком. А ты всё куда-то ходишь. Георгий Алексеевич спрашивал, как продвигается твоя работа. Редко ты, оказывается, к нему заглядываешь…

У Наташи пересохло во рту. Сердце заворочалось под теплой кофтой, которую она не успела снять.

– Я заканчиваю… нужно получить… важные данные.

Не было готовой версии. Не было заученных слов. Удушающая паника набросилась на Наташу, полоснула по лицу черными крыльями – как летучая мышь в старом сарае. Она не справится с импровизацией. Она ляпнет какую-нибудь ерунду. Допустит нестыковку, неточность. И все откроется.

А может, Егор уже все знает. И просто мучает ее. Ждет, когда Наташа сознается сама. Играет с ней.

– Давай сейчас не будем говорить на сложные темы. – Наташа сделала усилие над собой, чтобы казаться спокойной.

– Ты считаешь, что я слишком пьян?! Да? Скажи, ты ведь так думаешь?! – Егор поднялся со стула и пошел на Наташу.

– Я этого не говорила, – прошептала она, пятясь. Отец, когда выпивал, становился гротескно добрым, растерянным, виноватым. Он выворачивал карманы и дарил Наташе все монетки, которые в них оказывались. «На мороженое». Но иногда он замыкался, мрачнел. И если в таком состоянии мать принималась его распекать, отец в ответ начинал гнать на нее. Кричал, что она его душит. Что жизни ему не дает. Что она как жаба, которая села ему на грудь и не слезет. До самой смерти не слезет…

Егор, натолкнувшись на выдвинутый стул, неловко заграбастал двумя руками воздух и упал. Поминая чью-то неблагочестивую мать и всех ее дочерей, он начал подниматься, медленно, как солнце из-за горы.

– Ребенок там один, – сказала Наташа, застыв. Дверь на лестницу осталась незапертой; оставленный в коляске Алёша какое-то время уже хныкал. На секунду он умолк, взял дыхание, чтобы зайтись неистовым ревом.

– Чего же он у тебя плачет-то? – ядовито осведомился Егор. – Ничего ты нормально не умеешь сделать! Ни мать из тебя никакая, грудью кормить – так все пучило его, он орал, смесью – так повсюду эти соски валяются, полный дом сосок, в ванной вечно горы каких-то тряпок, хотя и машинка стиральная есть, и все тебе! Жрать вечно нечего! Взяла бы, как нормальная баба, дом в руки, так нет ведь… Черт знает что…

Наташа смотрела на мужа широко раскрытыми глазами и не видела его. Вместо Егора в ненавистной тесной кухоньке стояла восставшая из гроба мать. Роняя комья свежей, жирной земли, прилипшей к одежде, махала она руками, выкатывала желтые страшные белки глаз, высказывая претензии… Бесконечные претензии. «Все твои отношения – продолжение отношений с ней», – проговорил в голове голос психологини Виорики. Наташа сморгнула и побежала на лестницу – успокаивать Алёшу.

– Э! Куда рванула-то? – прогремело из кухни. По дороге Наташа споткнулась о пакет. В пакете что-то треснуло и развалилось. Она вспомнила, что это пробы для эксперимента коллег, которые ее попросили отвезти в другой институт. «Позорище, господи… Что теперь им сказать? Вся российская наука сотрясается от моей невезучести и никчемности!» Подбегая к коляске, Наташа уже решила, что будет делать. Выхватив Алёшу, она пустилась с ним по лестнице вниз. На площадке Егор махал руками, что-то кричал. Проверять, на что он способен в такой кондиции, совсем не хотелось. Пусть проспится.

– Ира? – набрав подругу, Наташа держала телефон плечом, качая напуганного сына. – Можно я у тебя переночую? Один разок? Я потом объясню… Вы уехали? Как? Куда? Извини, пожалуйста, за беспокойство. Ничего, найду выход. Увидимся. Пока.

Наташа набрала папе. «Абонент недоступен».

Не зная, что еще можно предпринять, Наташа побежала в институт. Там она точно не останется без крыши над головой. Повезет – коллеги приютят. Двадцать минут пешком утром, после сытного завтрака, в приятном темпе – это прогулка. Двадцать минут почти бегом, с плачущим ребенком, завернутым в одеяльце, и постоянными остановками, чтобы отдышаться, – испытание.

– Вы куда? – спросила бабушка на вахте.

– Вы меня не узнаете? Я здесь работаю.

– Приложите карту, пожалуйста, – проворчала вахтерша.

– Нет у меня карты. Пустите, пожалуйста. – Наташа почувствовала, что сейчас не выдержит – заплачет.

– Не положено, – отрезала бабушка, – если вы работаете, то карта должна быть.

– В чем тут дело? – спросил высокий длинноволосый парень, возникший с обратной стороны турникета.

– Мне нужно войти, – прошептала Наташа, прижимая к груди младенца.

– Да ради бога. – Парень протянул длинную руку и прислонил к турникету свою карточку.

– Что вы делаете? – взвилась вахтерша. – Из какой вы лаборатории? Как ваша фамилия?

– Лошадиная у меня фамилия, – ответил длинноволосый и заржал.

Задорно шагая через две ступеньки, он взлетел по лестнице и, нагнувшись, прокричал Наташе в пролет:

– Чаю хотите? Я чайник включу.

Время кормления Алёши уже прошло: Наташа ощутила, как сердце наливается тяжелой вязкой виной: ох, горе-мать! Хорошо, хоть успела захватить из коляски вместе с фотоаппаратом «дежурную» сумку: там у нее припасены были чистая бутылочка, маленькая емкость со смесью, памперсы, пеленка, присыпка, гель для рук… Длинноволосый гостеприимно распахнул перед ней дверь в небольшую комнатку рядом с лабораторией, куда она обычно заносила обед для мужа.

– Вас ведь Женя зовут?

– А я уже знаменит, походу. – Он расплылся в улыбке.

– Егор… Петрович о вас рассказывал, – пояснила Наташа.

– Интересно, что…

– Что вы музыкант… – Наташе стало неловко; она возблагодарила чайник – закипев, он дал ей право отвлечься от разговора.

– Оу, а я думал, что я бездарь! – снова залившись смехом, произнес Егор. – Думаете, я не знаю, что он про меня говорит? Я так спросил, для веселья. Весь институт уже в курсе, что меня надо побрить и в сапоги вставить, как ручку в колпачок. И все будут счастливы, вся российская наука. Давайте помогу. Отдохнете немного.

Заметив, как Наташа, переложив ребенка на одну руку, второй пытается наливать из горячего чайника, Женька сгреб со стола прямо на пол какие-то бумаги, отчеты, книги – расчистил площадку, чтобы удобно посадить малыша. Наташа расправила одеяльце, развернула, как конфетный фантик. Алёша потянулся, почуяв волю, вытолкнул изо рта соску и скривился, захныкал. Наташа ощутила в этот момент, какое же блаженство – свободные руки… Она расправила плечи, глубоко вдохнула. Почувствовала, как кровь разбегается по уставшим мышцам. Свобода дается всегда ненадолго, всегда горстями – и именно потому так невозможно сладок, желанен ее вкус. Дай больше – и человек сам не выдержит, откажется, открестится, сам себя загонит в новый силок, в новые рамки…

– Привет. Ты кто? – спросил Алёшу Женька, склонив к нему патлатую голову. И Алёша передумал кукситься, разулыбался: беззвучно, но всем сердцем, как умеют только младенцы, – ответил. И, глядя на то, как два парня, девятнадцатилетний и восьмимесячный, улыбаются друг другу, Наташа вдруг почувствовала радость. Радость от того, что она дала жизнь человеку. Сыну.

– Давай переоденемся, где тут у нас памперсы? – Быстро и ловко Женька распаковал Алёшу, воркуя, как не умела Наташа; она всегда молчала во время проведения сыну необходимых процедур. Она не знала, что можно говорить младенцу, и говорила с ним редко. – Ах, какие у нас толстые ляжки! – восторгался Женька, поглаживая и легонько похлопывая голенького Алёшу, что радостно сучил ножками, вскидывал ручонки – казалось, готов был от удовольствия выплеснуться сам из себя, вовне.

– Вы так хорошо ладите с детьми!

– С первого курса бэбиситтером подрабатываю. Подрабатывал, точнее, пока практика не началась. Сейчас времени мало. А заказы разные бывали. В том числе и к таким вот пузатикам. – Женька поставил рожок с кипятком в кастрюлю, наполненную холодной водой, чтобы остудить быстрее. – Я в этой кастрюле сосиски варю себе. И пельмени. Когда после пар не успеваю поесть, тут готовлю. Или когда денег нет. Бывает, приду, поем тут, посижу немного и бегу на репетицию, к ребятам. – Чтобы Алёша не возмущался, пока остывает рожок, Женька качал его на руках. Одно за другим вспоминались Наташе все нехорошие слова, сказанные Егором про Женьку, и за каждое становилось стыдно, так стыдно, что хотелось скрежетать зубами. Стыд за близкого человека – ужасное чувство, безысходное. Ведь ты не можешь никого заставить быть другим… Короткий стук, и в комнатку заглянул дядька, похожий на Деда Мороза. Только красной шапки на нем не хватало.

– А Егор Петрович где?

– Нету его, Иван Дмитрич, – приветливо просияв, ответил Женька.

– Заболел, что ли? Он обычно раньше пяти не уходит.

– Не знаю, – ответил Женька, – он с утра какой-то лютый был, я пришел, он наорал на меня, на чем свет стоит отматерил, хлопнул дверью и ушел. Я понял, вроде в компе у него программа легла.

Дед Мороз засунулся обратно и прикрыл дверь.

– А чего она легла-то, не знаешь? – спросила Наташа. Женька пожал плечами.

– Я данные вчера внес, работало все, потом комп выключил и поехал на репу, как обычно, не знаю ничего.

Наташа взяла из кастрюли рожок, брызнула из соски себе на кисть: нормально. Можно разводить. Взболтав в рожке смесь, тщательно, чтобы разошлись все комочки, она протянула руки за сыном.

– Давайте я покормлю, – предложил Женька, забирая рожок, – а вы посидите. Тяжко с ним, небось, дни напролет. Меня одна женщина приглашала очень часто, каждую неделю раза три, на час-полтора, тоже к такому младенцу. Обычно няню вызывают и уходят куда-то. На вечеринку, в гости, на работу, по магазинам. А она просто садилась в кресло, надевала наушники и смотрела сериалы. Отдыхать – это важно.

Наташа вспомнила первый месяц Алёшиной жизни, когда он кричал не переставая, не ясно отчего, по ночам особенно, и ей приходилось носить его на руках, чтобы он не мешал спать Егору. Болела спина, затекали руки, а спать хотелось до того сильно, что Наташа переставала бояться смерти; слипались глаза, падала на бок голова, и, с невероятным усилием стряхивая с себя дрему, она представляла себе смерть просто как очень долгий сон без снов, как долгожданное избавление… А Егор будто даже не замечал, как ей тяжело. Не предлагал задержаться утром, чтобы она хоть немного вздремнула, не подменял вечером, приходя с работы. Жизнь Егора шла по укатанной колее, с появлением Алёши в ней ничего не изменилось, разве только добавилось граф в таблице, где велся семейный бюджет. Егор так же требовал заботы о себе, обеды и ужины, иногда укорял Наташу за беспорядок или ставил ей на вид, что слишком медленно движется работа над ее диссертацией… Он не казался при этом злым мужем, агрессором, от каких уходят без компромиссов; он высказывал свои замечания мягко, убеждал, а не приказывал, нудел, а не кричал… И от такого спокойного нечувствия, неучастия, обесценивания было только больнее. Егор не считал материнство сложной работой, так как Наташа выполняла ее практически незаметно для него, и ребенок представлялся ему миленьким полешком, которое она в течение дня просто перекладывала из кроватки на комод, с комода опять в кроватку, из кроватки в коляску… Он не вникал. Это был размазанный фон в клипе его жизни. Детально и красочно, в фокусе, существовали для него колонии в чашках Петри. О них он думал постоянно, даже вскакивал среди ночи, бежал к столу в трусах, чтобы сделать какие-то записи, корпел допоздна над таблицами и графиками…

«У мужчины главное в жизни – дело, – говорил Егор, – а у женщины – семья».

Наблюдая, как Женька внимательно, толково кормит Алёшу из рожка, Наташа чуть не плакала от благодарности.

«Культуры тоже живые, – говорил Егор, – к ним нужно с заботой. Кто о них не думает, у того плохо растут, только плесень процветает…»

У Наташи завибрировал мобильный. Она надеялась, что это папа. Но звонила свекровь. Не было желания отвечать, объяснять, что случилось дома, – не дай бог, их общая теперь, единственная на двоих с Егором мать захочет вмешаться… Но Женька кивнул в сторону телефона:

– Звонят вам.

И Наташе стало неудобно игнорировать вызов.

– Я слушаю. – Егор учил жену никогда не отвечать «да» по телефону, чтобы «мошенники не записали голос и не сняли деньги или не взяли на тебя кредит». Наташа не очень понимала, как можно снять деньги, используя запись ее «да», но мужа слушалась. Выяснилось, что свекровь уже осведомлена о семейной трагедии. Он сказала, что «Егорушка убит горем» и Наташе следует быть рядом. Алёшу, чтобы не мешался, можно, даже необходимо, привести ей прямо сейчас…

Наташа представила обратный путь до дома, подъем на лифте, квартиру, пропахшую мочой из-за проклятого камня в сливном бачке, развороченную кухню, пивные банки на полу, и тоска охватила ее. Навалилась усталость. Сильнее прочего придавливала необходимость утешать Егора, что-то ему говорить, жалеть… Отказать свекрови? Послать ее куда подальше? Невозможно. Никак. Невестка обязана слушаться свекровь, говорил Егор. Отказывать Наташа вообще разучилась, кому бы то ни было… А уж сильным ее мира, тем, от кого она зависела, и подавно.

Противоречие скручивало душу, как бабушка – холодное белье на роднике.

– Далеко вам? Я могу сумку понести.

Женька сочувствовал. Не словами – действием. Участвовал. Вникал. И делал, что необходимо. Совершенно посторонний парень включился в Наташу так, как не включались родственники.

Наташа прошла в обуви. В квартире было тихо, непривычно тихо. Егор спал. Одетый, поверх одеяла. Высшие силы, если они все-таки существуют, не могли бы в этот момент сотворить для Наташи более желанного чуда. Она пошаманила на кухне, сложила банки в пакет, протерла стол, сполоснула посуду. Прошлась по квартире, собрала белье, поставила стиральную машину. Помыла пол.

Села в коридоре на пол, прислонившись спиной к стене. Не зажигая свет.

Достаточно ли она сделала?

Наташа встала, налила и поставила на тумбочку возле кровати стакан воды.

Блямкнуло сообщение. Экран телефона, лежащего в коридоре на полу, задумчиво глянул в потолок.

Наташа протирала подоконник и не обратила внимания.

Она смотрела на улицу, туда, где сумерки занавешивали город сиреневой органзой, убирали его, разукрашивали, готовя к таинственному балу фонарей.

Наташа села на подоконник.

Из форточки, нежно свиваясь на ее коленях, сочился почти весенний уже сквознячок. Во дворе просигналил таксист, кто-то крикнул «люблю», во весь голос, хрипло, отчаянно.

Такси уехало. Город жил.

Высокая и тонкая тоска, вселенская, дотронулась до Наташиного сердца. Мир прекрасен и бесконечен. В мире есть все, чтобы быть счастливым, и все, чтобы быть несчастным. Люди делают выбор, а потом не могут смириться с ним. Люди загоняют себя в невыносимые ситуации и обвиняют в этом других. Люди думают, что кто-то должен прийти и сделать им хорошо. Мудрость снисходит после боли, как солнечный свет после дождя.

Наташа вспомнила, что папа так и не перезвонил. Она слезла с подоконника и пошла в коридор за телефоном.

macho_bez_machete: [10 прикрепленных изображений]

Залпом перелистав фотографии, Наташа аж дышать смогла не сразу: от восхищения, от зависти, от очарования самой собой, вылепленной из теней и света легко и безупречно, увиденной какими-то другими, нездешними, неотмирными глазами. «Гений, чертов гений». Она и не думала никогда, что может выглядеть так роскошно.

Время будто подчинялось Елизару. Делалось пластичным, податливым, тянулось как капрон, позволяя ему засечь и вырезать лучшие моменты.

Наташа вернулась к окну. Фонари расплывались вдали, словно пятна акварели на мокрой бумаге. Шуршали по ледяной корке падающие с крыши капли. Склонилась к Наташиному окну, одному из миллионов одинаковых окон, будто вся целиком подошла и встала за тонким стеклом туманная ночь, полная подсказок, намеков, таинственных ниточек, тропок, возможностей изменить себя, изменить жизнь.

Наташа положила на стекло руку.

Хрупкое радостное чувство захватило все ее существо.

Она еще немного посидела, наслаждаясь редким ощущением абсолютного присутствия во Вселенной. Под облаками и звездами, которые ее слышат. Дышат в одном ритме с нею…

Аватарка со спиной и розой ожидаемо сорвала шквал лайков: от бывших одногруппников, от коллег, от каких-то давних знакомых, которых Наташа сто лет в обед не вспоминала, и даже от нескольких незнакомцев, не находящихся у нее в друзьях.

Устроившись в гостиной на диване, который уже почти стал ее постоянным местом для ночного сна, под пледом, Наташа скроллила соцсети.

Она ждала, что Елизар пришлет еще что-нибудь. Постоянно обновляла профиль, медитируя на время его последнего визита, до минуты совпадающее со временем отправки фотографий.

Почему он ни словечка не написал? Это случайно или это что-то значит?

Наташа осознавала, что она загоняется, как влюбленная дура, но ничего не могла с собой поделать.

В экран ткнулось сообщение.

Dron_Remont: ава пушка, как дела?

Nat97: Норм, спать собираюсь.

Dron_Remont: может ну его? Го тусить?

Dron_Remont: грусно чето

В девятом классе Наташа вскочила бы, подкинув плед до потолка, закружилась бы по комнате от восторга, получи она от Андрея подобное послание. А сейчас? Говорят, мечты сбываются в тот момент, когда мечтающий ослабляет внутри себя их важность… В настоящем случае важность давно уже упала в ноль, и никто не собирался ее реанимировать. Спать, однако, Наташа все равно не смогла бы, не получив сообщения от Елизара и не дозвонившись до папы.

Nat97: Ладно, го.

«Будет хотя бы не так нервно ждать».

Андрей сидел на трубе. Издали – черный силуэт на фоне неба – он был похож на букву из детской считалки. Загадочную букву чужого далекого языка.

При приближении Наташи он и не подумал слезать, только повернул голову:

– Залезай давай. – И хлопнул ладонью по месту рядом; труба будто бы глухо кашлянула, как чудовище, до поры до времени позволяющее восседать на его спине.

В мягкой темноте, разбавляемой только неприятно холодным светом одинокого фонаря на стройке, ощущение реальности теряло остроту, оно будто бы тоже размывалось, смазывалось, как контуры предметов, и предлагало измышлять реальность заново, оживляя тени, превращая деревья в ведьм и русалок, давая дорогу чудесам… Андрей закурил. Оранжевая точка тлеющей папиросы заливала его лицо расплавленным золотом, углубляла черную тень от пряди на лбу.

– Че делать-то будем? – спросил он, философски заглядывая в опрокинутый котелок ночного неба.

Наташа пожала плечами.

– Как Вика поживает?

На самом деле ей, конечно, было все равно. Кроме ревности к Викиной стройности, Наташа ничего не испытывала.

– Только вот про нее не надо, ладно? Не хочу портить себе ночь.

– А что такое?

– Да ничего. Все.

– В смысле? – Наташа украдкой посматривала на телефон, не прислал ли чего Елизар. Время его последнего визита не менялось.

– Ну все мы, расстались.

– Что-то случилось? – Наташе стало интереснее.

– Да ничего. Надоела она. Если у меня нет, ходит по друзьям, ищет дурь, потом ни хрена себя не контролирует под ней, не пойми где, не пойми с кем… а я сиди, как идиот, пиши эсэмэски, на которые она не отвечает. Наркоманка она, вот что.

Наташа сочувственно вздохнула:

– Бывает.

– Знаешь, чем наркоман от нормального человека отличается? Вот я тебе скажу. Наркоману важнее всего – дурь, а человеку – люди. Она так крепко подсела, что всё, кроме дури, стало ей…

Андрей махнул рукой и непечатно обозначил степень Викиного безразличия.

– А раньше? Ты разве не замечал, что она употребляет?

Наташа пыталась включиться в Андрея, беда же у него, но все равно думала о своем и стыдилась этого.

– Я много раз ей говорил. Но все опять повторяется. Она сначала пропадает на неделю, потом возвращается вся такая виноватая… Ну а я чего? Я мужик. Я прощал… Только теперь точно все уже.

Андрей сказал и будто затвердел весь.

Помолчали.

Андрею кто-то позвонил. Он полез в карман, достал розовый айфон и спокойно скинул вызов. Пульнул сообщение кому-то:

«я занет»

– Это же не твой? – Наташа помнила: когда она гостила у них, айфоном щелкала Вика.

– Мой, – невозмутимо возразил Андрей, – я его Вике покупал в подарок и забрал, потому что она не заслуживает.

Наташа не ожидала такого объяснения. Оно показалось ей до того несуразным, что она едва не рассмеялась. Да и брутальный самец, какого Андрей из себя корчил, с розовым айфоном – такое себе, забавно.

– Мне на стройке горбатиться не один месяц на эту фиговину, – объяснил Андрей, потрясая айфоном, – а она будет по нему левым чувакам звонить, да?

– Зачем вообще люди покупают вещи, которые заведомо не могут себе позволить…

– Бабы потому что хотят дорогие подарки, ясное дело. Зачем же еще. Мне вот это говно на хрен не нужно. – Андрей опять потряс телефоном.

Наташа снова, невольно и горячо, по-женски, позавидовала Вике; простой парень со стройки, не задумываясь, купил ей подарок значительно более дорогой, чем было бы разумно. От всей души. Разве только в романическом сне Егор, собирающий чеки, выговаривающий Наташе за бензин, за купленные на десять рублей дороже пряники, мог купить ей новый, хорошенький, в коробке, не битый, не покарябанный айфон. Да даже чахлую розочку из киоска у метро. Сам, без напоминаний и намеков, Егор вообще ничего Наташе не дарил. Не считал нужным… Он был скуп. И скупость эта касалась не одного только кошелька; она затрагивала материи куда более глубокие и важные, чем деньги; Егор точно так же жалел на жену времени, эмоций, сил. Она чувствовала себя одинокой, находясь с ним в одной комнате, когда он тупил в компе или читал статьи про свои культуры. Наташа вдруг ощутила свою жизнь единым комом слез, стоящим у нее в горле. Комом ошибок и разочарований… Ей остро захотелось сказать Андрею, какой он хороший, замечательный.

– Тебе больно? – спросила она, сдержав порыв.

– Да не. А что?

– Разве ты не чувствуешь разочарования?

– Ой, да ну. Знаешь, сколько таких Вик у меня может быть.

– Знаю, – сказала Наташа почему-то, глядя на его профиль, на линию лба, невероятно точную, честную линию, которую нельзя, просто нельзя провести лучше, чем есть.

– Хочешь секрет счастливой жизни? – вкинул Андрей в Наташину медленную печальную мысль о сущности прекрасного. – Не париться, да и все. Ни о чем.

– Как? Есть же серьезные вещи, работа например.

– Нет серьезных вещей. Кроме смерти. Это ты себе придумала. Знаешь, сколько раз меня выгоняли с разных работ? Замучаешься считать. Я делал чувакам ручкой, да и все.

– Ты ничего не создаешь.

– Почему же? Я перетаскиваю мешки. Я создаю цемент. В итоге чуваки будут жить в доме. Все что-то создают.

– И работники «Пятерочки»?

Андрей почесал за ухом.

– И они. Они создают удобство.

– Я имела в виду другое. Все что-то создают в буквальном смысле, в бытовом, но это не то. Цемент – не творчество. Он не уникален.

– Да и хрен с ним. И пусть.

– Но нужно же стремиться, нужно пытаться… Создать свое… Выразить себя.

– А зачем?

Вопрос поставил Наташу в тупик. До сих пор стремление к творчеству было основой ее мировоззрения, непреложной ценностью; ей не приходило в голову, что кто-то может так запросто вычеркнуть его из списка жизненных приоритетов. Наташа задумалась. Действительно, а зачем? Она никогда не задавала себе такого вопроса. Зачем она рисовала? Зачем теперь фотографирует? Для чего сохраняет хрупкую красоту, рожденную глазами и сердцем, ускользающую. Это нужно? Кому? В чем смысл творчества? Цель? Стать знаменитой? Зарабатывать деньги? Нет. Не то. Совсем не то. Но тогда – зачем?

– Мы надеемся в созданном нами спастись от смерти, – сказал Андрей, – но это невозможно. Солнце станет красным гигантом и все спалит. К чертовой матери. И то, что Пушкин сочинил. И то, что Рембрандт нарисовал.

– Рембрандт писал, – поправила Наташа, скривившись.

– Да какая разница-то… Все сгорит, что вы, высоколобые интеллигенты, намудрили за все века. Вся ваша макулатура. А те, кто не парился, ничего не потеряют. Потому я так и живу. Так выгодно жить. Так хорошо. Вот пошли пивка дернем. И шавы поедим.

Влажная предвесенняя ночь окутывала двоих; дрожащий красноватый свет папиросы, очерчивая губы Андрея, нос, безупречные скулы, придавал всей ситуации оттенок волшебства, а произнесенным словам – силу откровения.

Наташа подумала, как же просто и верно сказано про солнце – точно это была ее собственная мысль, выраженная Андреевыми устами.

Знакомый лоток с шавермой, застекленный от пола до потолка, в темноте походил на маленький аквариум. Беззвучно, как рыбы в золотой воде, внутри двигались немногочисленные поздние клиенты. Продавец шавермы наливал пиво в пластиковые стаканы до самых краев; крутые шапки пены покачивались на них в такт шагам, как головы пенсионеров на концерте в районном ДК. Андрей откусил шаверму – вскрыл ее душистое разноцветное нутро. Наташа без охоты отхлебнула пустого, по вкусу похожего на горький снег пива.

– Чего загрустила? – спросил Андрей, тремя глотками прикончив полстакана. – Я типа пошутил, что все бессмысленно. Это как ты сама себе решишь, так и будет. Твой смысл в твоих руках, вот.

Елизар не писал, Наташа проверила, пока Андрей пропадал у стойки. От папы тоже ничего. Она смотрела на пузырьки, отрывающиеся от дна стакана и стенок, поднимающиеся наверх. Стоит ли дорожить переживаниями, стремиться увековечить их? Ведь, по сути, они банальны; они повторяются – любой человек проходит извечный круг потерь, обретений, очарований и разочарований – никому не избежать его. Крыса, вынутая из бака и посаженная в клетку, готова была бы бесконечно делиться впечатлениями, как глубок и страшен бак, если бы могла, хотя другие крысы плавают в нем же; ведь нет у нее иного мерила, кроме скудного умишка в маленькой голове с бархатными круглыми ушами, которую совсем скоро срубит нож гильотины. Творчество нужно, чтобы не чувствовать себя одиноким. Не так важно увековечить ощущения, как передать их, рассказать другим… Чтобы другие нашли внутри себя то же, чтобы у них заболело, отозвалось.

Андрей по-хозяйски прихапал стакан Наташи, в котором оставалось больше половины. Она не возражала. В пиве немало калорий. Пущай идут мимо…

– Го, покажу тебе кое-что, тут недалеко, – объявил Андрей, заглотнув остатки горючего.

Туман уходил. Проявлялись в зыбящейся влажной мгле загадочные сталинки с могучими колоннами, резными балконами, барельефами, арками. Прокисшая от колес снежная каша хлюпала под ногами. Наташа не ждала ничего особенного, просто, как всегда, стеснялась сказать прямо, что ей надоело и пора.

– Смотри туда, – указал Андрей.

В арке, выходящей на набережную Невы, полностью помещался Смольный собор, находящийся на другом берегу, в темноте он нежно сиял подсветкой: голубой и белый, облака и небо – метафора рая; глядишь – и тебе простым и понятным кажется путь к Богу, к свету, к истине…

– На рассвете еще лучше, – сказал Андрей, – и днем. Я часто прихожу сюда. Просто сижу, курю…

Вид собора в арке захватывал сознание, очищал мысли, смахивал, как снег с ветрового стекла, бестолковые ценности повседневности. Наташа чувствовала это как художник – красота возвышает. Красота исцеляет – Андрей чувствовал это как простой парень со стройки. Двое, принадлежащие разным социальным слоям, имеющие разный бэкграунд, застыли на расстоянии двух шагов, глядя в арку, по одной и той же причине.

Желания имеют свойство сбываться. Науке неизвестен принцип, по которому мечта, просто однажды придуманная человеком, воплощается в реальность, причем даже в том случае, когда человек не прилагает к этому усилий. Этот принцип подробно описал в своей феерии Грин; все знают о его существовании, но никто так до конца и не понял, в чем тут дело. Вероятно, как травмирующие события ходят по кругу, потому что их закручивают в жизни конкретного человека какие-нибудь загадочные торсионные поля, так же вертятся подле человека и его желания, а реальность иногда подкидывает шансы их осуществить.

Много лет назад Наташа стояла с Андреем вот так, рядом, под небрежно брошенными на ветер капроновыми лентами облаков, под морозными звездами, после дискотеки, возле школы. Андрей ждал, когда выйдет Ира, но Наташа не знала этого – и ей выпали пять минут абсолютного счастья: стоять и верить, что Андрей тут ради нее. Она не пыталась с ним говорить, просто смотрела на лицо, вылепленное из тьмы жидким светом мобильника, в особенности – на губы.

Вселенная повернулась вокруг своей тайной оси, вернув почти все, как было: петербургскую ночь, холодную, вышитую облаками; и не звезды, но фонари смотрели на них двоих с высоты.

Наташа взглянула на Андрея. Он взглянул на нее.

И обоим им стало ясно, что Вселенная вернула их в эту точку не напрасно, что у нее был план; или они сами чего-то раньше не сделали, не сказали друг другу, не завершили…

Андрей поднял руку и осторожно, двумя пальцами, коснулся виска Наташи.

– Прости меня. Скажи, я могу что-то исправить?

– Нет, – сказала Наташа, – в жизни как в раскраске. Провести линию фломастером можно только раз.

– Ты не простила меня?

– Наверное, нет. А стоило. Самой бы жилось легче.

Андрей склонился, и лицо его оказалось на расстоянии дыхания от Наташиного. Это было чудесное мгновение: пока поцелуй не состоялся, а лишь возникла из бесплотной субстанции грядущего его таинственная вероятность. Пробирающая до мурашек.

Вселенная любит тех, кто умеет ждать исполнения мечты сколь угодно долго, не предавая, не обесценивая ее, не переставая мечтать. Таким дарит она совершенно особенные, феерически счастливые моменты. Ослепительные. Как небо. Как солнце в разорванных облаках. Как рай.

А тем, кто не дожидается, достаются лишь скорлупки от возможного неземного блаженства, ссохшегося до тусклой золотинки, прилипшей к пальцу, до жалкого лепестка, упавшего с пышного свадебного букета.

Наташе не хотелось, чтобы Андрей целовал ее, и она отстранилась, пока он не успел предпринять никакой попытки.

Но произошедшее между ними что-то изменило. Самое важное происходит внутри, а не снаружи. Гештальт, о котором говорила психологиня Анюта, закрылся. Пустая скорлупка распалась, крохотная золотинка покружилась на ветру и улетела.

Но.

Наташа больше не была отвергнутой.

Наташа больше не была жалкой.

Вселенная повернулась, и Наташа стала той, кого хотел поцеловать Андрей.

В молчании вышли на набережную; раскинулся во всю ширь авантюриновый разлив Невы, полной дрожащих огней. Захватывающий вид на арки Большеохтинского моста, бело-голубой Смольный и многоярусные тучи над горизонтом позволял и дальше ничего не говорить. Это пришлось кстати: говорить стало не о чем, точно неслучившийся поцелуй разом выпустил смысл, как воздух из шариков, из всех слов, которые были и еще только будут сказаны между ними двоими. Должно быть, Андрей чувствовал то же. Метров пятьсот прошли по набережной вперед, поддерживая каждый в себе созерцательное настроение, а потом он сказал:

– Хочешь, я вызову такси?

Наташа кивнула и, пока машина не прибыла, не стесняясь, лазала в телефоне, обновляла профиль, чтобы в очередной раз утыкаться сонными глазами во время последнего выхода в сеть Елизара, которое так и не изменилось.

В такси Наташа написала первая, не выдержала, сорвалась. Над содержанием не думала особо, набрала, что вертелось в мыслях.

Nat97: Как думаешь, в чем смысл творчества? Зачем творить?

Ответ пришел ближе к утру, когда она уже спала, одетая, под тонким пледом, тревожно подобравшись на узком диванчике в гостиной.

macho_bez_machete: Чтобы оставаться человеком – единственным творением, стремящимся превзойти Творца.