Центр Питера – удивительное место. От любви до ненависти к нему – один шаг. Попади туда летней теплой ночью – приколдует тебя насмерть акварель неба и воды, тихая роскошь резных оград, пастель фасадов и перламутр оконных стекол. Застынешь, внимая. Поклянешься себе, что это лучшее место на земле. Подумаешь: если остаться навсегда, то только здесь. Раствориться в этих мягких красках. В этих стройных объемах. В тишине каналов.

А попади туда днем, да в будни, да с машиной… Вспомнишь все бранные слова, какие знал и не знал. Вслух поклянешься, что ни ноги твоей тут не будет, ни колеса. Никогда причем.

Маркович любил снимать в антуражных квартирах. Лепнина на потолках, огромные световые проемы, резные рамы со множеством мелких окошек, паркет, потемневший от времени, тяжелый, жирный, массивная дореволюционная мебель, изразцы и мозаика влекли его непредсказуемый, будто бы мрачный дар, и, конечно, девушки – раздетые девушки.

Марковичу не удалось избежать навлеченного популярностью флера богемности и гламура. Сходство с молодым Цоем изрядно ускорило процесс превращения провинциального мальчика с зеркалкой с «Авито» в столичную легенду. По чатам бродило, будто две модели, одна из Москвы, другая откуда-то из глубинки, пытались обвинить Марковича в домогательствах, но он ловко вывернулся. То ли доказательств не хватило, то ли сами девушки отозвали свои показания под давлением или польстившись на уговоры, то ли не было никаких домогательств вовсе, а случилась зависть конкурентов или злость бывшей жены, которую, тоже по слухам, Маркович выписал из квартиры и оставил ни с чем. Во всяком случае, когда о домогательствах заходила речь, он самоуверенно вскидывал бровь и отвечал что-нибудь обтекаемое. Сексуальная агрессия – штука такая, недоказуемая. И «пятно на репутации», как выражался Елизар, не только не позорило Марковича – оно делало его популярнее.

Наташа с любопытством осматривала других участников воркшопа. Кроме нее, женщин не было.

«Каждый заплатил за это десять тысяч», – думала Наташа, примеряя это знание ко всем троим. К пожилому, вихрастому, как Эйнштейн, к молодому, бритому, в цветных татухах, и к длинноволосому, бородатому, с похотливым взглядом, похожему то ли на священника, то ли на металлиста.

Маркович тоже оглядел паству. Казалось, при этом он скучал. На Наташе задержал взгляд чуть дольше и будто ухмыльнулся.

«Красивый, зараза».

Маркович небрежно провел рукой по волосам, блестящим, как капрон, черным, с яркими нитками седины.

Наташа ловила себя на том, что всякий раз, признавая мысленно случайного мужчину привлекательным, чувствует вину и стыд. «Женщина выходит замуж, и другие мужчины для нее перестают существовать». Мамино? Бабушкино? Из книг? Наташа уже не помнила, откуда в ее сознании сие унизительное табу. Отчего мужчины могут свободно глядеть по сторонам, примечая в толпе привлекательных девушек, без малейшего страха осуждения? А женщина, признающая красивым более чем одного мужчину, рискует оскандалиться и прослыть шлюхой?

Маркович усадил голых моделей на широкий подоконник. За их спинами умирал чахоточный питерский зимний день.

Девушки, худые, с кожей прозрачной и от холода будто чуть голубоватой, как снятое молоко, вызвали у Наташи щемящее чувство, похожее на жалость. Одна была кудрявая, рыженькая. Вторая – брюнетка с короткой стрижкой.

«Бедняжки. Подоконник же холодный. И дует наверняка…»

– Держи отражатель, – бесцеремонно велел Маркович Эйнштейну, вручив ему внушительный блин из чего-то, напоминающего серебряную фольгу.

Умудренный сединами Эйнштейн покорился ему безропотно, как мальчик. Потом отражатель по очереди держали татуированный и священник. Наташа участи одухотворенного штатива почему-то избежала. К ней Маркович ни разу не обратился, задавая по ходу работы наводящие вопросы, а ее реплики будто не слышал, предпочитая комментировать сказанное другими участниками.

– Почему он меня игнорирует? – шепотом спросила Наташа у Эйнштейна. Из присутствующих он вызывал у нее наибольшее доверие.

– Какой вы пакет покупали? Если «эконом», то в него ответы на вопросы не входят. Надо было брать «премиум».

Маркович тем временем согнал моделей с подоконника и велел им улечься рядом на кровати, а лица подсветить телефонами.

Каждый снимал по-своему. Эйнштейн восторженно прыгал вокруг моделей, нависал над, залезал под – он достал змеиным глазом своего объектива, казалось, все что можно; татуированный напряженно внимал и снимал точно с тех ракурсов, с каких советовал Маркович, – видно было, за свои деньги он хочет уйти максимально наполненным; а священник, казалось, вообще не слушал, он бродил по телам девушек мечтательным взглядом, изредка делая фото, будто вовсе пришел сюда не за мастерством, а погреть глаза у розоватого пламени юных грудей и ягодиц.

– Как же я люблю снимать в Питере! В Москве нет этого восхитительного вайба аристократической нищеты, – словив лирическое настроение, поделился с паствой Маркович, – пользуйтесь городом. Пользуйтесь роскошью и ветхостью. Пользуйтесь нелепостью сочетаний. Любая деталь может сделать ваш кадр шедевром.

Дальше он рассказывал о своих доходах, паблике, способах поиска моделей, еще о чем-то важном, терпеливо отвечал на вопросы «премиум»-участников.

– А где Серафима? В позапрошлом году позировала у вас на всех воркшопах, махонькая такая, с черным каре? – поинтересовался Эйнштейн. – Очень понравилась мне, думал, она будет.

– Дойки после родов отвисли, не снимаю ее больше, – отмахнулся Маркович, – еще вопросы?

Наташу передернуло от злости, но пакет «эконом» все равно не позволил бы ей высказаться, поэтому она только повернулась к Марковичу спиной, будто хотела ему этим досадить, отошла и попросила разрешения у девушек поснимать их отдельно.

– Мы уже одеваемся, – брезгливо процедила кудрявая, натягивая колготки.

– Дополнительный час – три тыщи, – поддержала ее стриженая подружка, торопливо, не одеваясь, закурив после двух часов позирования.

– Но у меня нет таких денег, – просительным тоном начала Наташа, – и я только чуть-чуть… мне не надо часа… Пожалуйста!

– Что ты паришь нам мозг. Мы коммерческие модели, – горделиво распрямившись, заявила рыжая с таким пафосом, будто она уже добилась никак не меньшего, чем Наоми Кэмпбелл или Линда Евангелиста, – мы не снимаемся бесплатно. Особенно у ноунеймов, как ты.

– Ни на шишечку, ни на полшишечки, – хихикнула стриженая.

– Да ну вас, – сказала Наташа в сердцах и сделала несколько кадров прямо так: запечатлела рыжую натягивающей колготки, а стриженую – упоенно сосущей сигарету.

– Какого хрена она делает? Гаврила! Она нас фоткает без оплаты! – заголосила кудрявая. – Не давай ей релиза!

– Вера, не истери. У нее его и так нет. Релиз включен только в пакет «премиум», – произнес Маркович так, будто Наташи не существовало. Едва сдерживая злые слезы, она сдернула с вешалки свою куртку, оторвав петельку, и вылетела на лестницу, дабы больше не портить своим присутствием картину мира прославленного мастера.

macho_bez_machete: Как воркшоп?

Nat97: Норм. Только модели хамоватые.

Роняя слезы на экран, Наташа набирала сообщение. Ей не хотелось обнаруживать слабость.

macho_bez_machete: Какие-то две троечницы из кулинарного техникума. Маркович на другом воркшопе про них рассказывал.

Nat97: Я им сочувствовала вначале, смотрела, как они дрожат на сквозняке от окна… Думала, такие бедные, бледные. А они… Не по-человечески как-то со мной.

macho _bez_machete: В мире фотографии немало острых граней. Обтачивайся:)

Придя домой, Наташа первым делом разделась перед зеркалом в ванной и критически осмотрела свою грудь. У модели Серафимы, понравившейся Эйнштейну, «отвисли дойки». Может быть, у нее тоже? Пусть недолго, но кормила же она Алёшу грудным молоком?

Наташа не особо помнила, как было «до». Не придавала этому значения. Но теперь она точно видела, что грудь изменила форму. Иногда говорят «потеряла». Печальное слово. С негативной окраской. Пусть уж лучше «изменила».

Наташа вздохнула. Повернулась в профиль, потом снова анфас. Подняла вверх руки. По-научному это называется «птоз». По-дворовому – «дойки отвисли». Как ни назови – огорчение…

Глядя на себя в зеркало и сокрушаясь, Наташа чуть ли не сожалела о настигшем ее материнстве. «Откуда эти двойные стандарты? С одной стороны, деторождение считается важнейшей миссией женщины, оно одобряется обществом, поддерживается государством, повышает ценность женщины в глазах окружающих; иные и вовсе мыслят деторождение смыслом женской жизни – но при всем при том изменения, какие оно производит в женском теле – набор веса, растяжение кожи, отвисание груди, шрамы и варикоз, – единогласно признаны отвратительными и ужасными?»

Холодные пальцы рассвета трогали окно. Ей так и не удалось заснуть. В голове играло стихотворение Ахматовой. «Вот и вторая свеча гаснет, и крик ворон становится все слышней…» Будто Наташа собирается на любовное свидание. В этом было что-то стыдно-сладкое. И что-то захватывающее.

Будто Наташа спланировала преступление. Она повернулась на бок и посмотрела на спящего мужа. В каком-то смысле так и было. Хотя это всего лишь фотосессия.

Егор бы точно не понял. И точно бы не разрешил. Поэтому ему лучше не знать. Пусть крепко спит. Пусть продолжает верить в отмазы про публичную библиотеку, визит в другой НИИ для проведения сложного эксперимента, консультации с экспертами и проч., проч. Чем дальше, тем вдохновеннее Наташа врала мужу. И уже почти не чувствовала себя виноватой, находя в этом какую-то болезненную отдушину. Потому что он заслуживал такого.

Отношения разрушают мелочи. Сколько раз может упасть со стола любимая чашка и не разбиться? Никто не знает. Одно падение – маленькая трещинка. Второе падение – еще одна. Трещинок с каждым падением становится все больше. Они оплетают кружку причудливой тонкой сеточкой. И однажды наступает тот самый последний раз. Кружка разлетается. Не собрать.

Егор всхрапнул во сне и почмокал губами. Наташа быстро закрыла глаза. Вдруг проснется, обнаружит ее неспящей и заговорит. Ей совсем не хотелось.

Накануне он заставил ее заниматься сексом. Это бывало и раньше, но почему-то сейчас ощущалось особенно мерзко.

Муж не насиловал Наташу, нет. Не оставлял синяков, не был груб. Ни разу. Он только уговаривал. Просил. Взывал к ее совести и апеллировал к понятию супружеского долга. Прибеднялся, жаловался на то, как устает на работе и как хочется ему маленькое удовольствие на ночь. По несколько часов он не давал усталой Наташе уснуть, требуя полагающееся ему, как он считал, по закону. Пока Наташа не сдавалась.

Потому что иначе муж не даст сомкнуть глаз. И придется весь день заниматься делами, возиться с капризным Алёшей, не поспав ни минуты.

«Когда тебя взяли силой, сломили сопротивление, ударили, повалили на землю, порвали на тебе одежду – ты жертва. Ты можешь думать, что ты невиновна. Невинна. Но когда тебя уговорили – чувствуешь себя грязной шлюхой. И всё».

Егор сопел и не шевелился. Спал.

Наташа ему почти завидовала.

Бессонница со школы настигала ее накануне важных событий: контрольных, экзаменов, собеседований.

Почему она так волнуется? Это же просто фотосессия.

Наташа перекатилась на спину, нащупала телефон на тумбочке, посмотрела время. Хоть часок бы вздремнуть… «Поздно думать о сне. Так нестерпимо бела штора на белом окне. Здравствуй!»

– Здесь так холодно. – Елизар чуть поежился, точно собираясь улезть в глубины своего свитера, как черепаха в панцирь. Наташе понравился этот жест, такой небрежный и уютный.

– Зато окна большие, – сказала Наташа. – И вайб декадентский. Ты сам говорил, что я могу фоткаться как хочу.

– Я уже почти пожалел о своем предложении.

Елизар ходил по древнему паркету в зале с ячеистыми окнами от пола до потолка. Паркет издавал тоскливый переливчатый скрип.

– Где ты нарыла такой апартамент? – Елизар подошел к стене и погладил сероватую морщинистую поверхность старой краски. – Денег, наверное, бешеных стоит аренда.

– А вот и нет. Это помещение продается на «Авито». У меня подружка агент. Просмотров сейчас нет, так что мы тут безлимитно и бесплатно.

– Выглядит как блошиные нумера, где обычно снимает Маркович. Тебе нравится его стиль? – спросил Елизар будто бы чуть ревниво.

– Есть немного, – призналась Наташа, – но мне не нравится, что он снимает, нравится как.

– Приступим. – Елизар приволок из коридора здоровенную алюминиевую раму с лампами, которую специально привез сюда на машине. Наташа сняла пальто и осталась в красном, с выпускного вечера на биофаке, платье в пол. Его купила мама. Наташа в жизни не выбрала бы ничего яркого, цепляющего внимание, обжигающего взгляд. Она любила прятаться. Но мама, слабая уже, в трогательно-жалком платке на лысеющей голове, непременно хотела видеть Наташу в этом платье, и она сдалась. Лиф мягко поблескивал бордовыми пайетками. Наташины плечи на сквозняке моментально покрылись мурашками.

– У тебя нет никакого реквизита? – поинтересовался Елизар, возясь со светом и не поднимая глаз. – Шарфик кружевной там или бусы. У девушек же обычно полно такого барахла.

Наташа подошла к окну вплотную и посмотрела на улицу.

– Нет. Минимализм.

Потом повернулась к Елизару. Он как раз закончил возиться со светом, поднял на нее взгляд и как будто застыл.

– Ты красивая, – сказал он.

– Ты не должен говорить мне таких вещей, я замужняя женщина, – нашлась Наташа. Она отвела глаза и почувствовала, что сердце бьется чуть быстрее, чем ей бы хотелось. Елизар сказал это слово, заезженное и привычное по отношению к женщине, так, как его не говорил никто.

– Я ничего такого и не имел в виду, – спокойно объяснил он, улыбаясь, – сейчас я воспринимаю тебя как предмет в моем объективе. И мне нравится, черт подери, этот предмет. – Он наставил на нее глупый глаз фотоаппарата. – Ничего личного. Только искусство.

Елизар принес из комнаты, смежной с залом, советское кресло с облезлой коричневой обивкой и лампу с большим абажуром на темной деревянной ноге.

Он снимал Наташу и анфас, и в профиль, и со спины.

Она стояла около лампы с фарфоровой чашкой, которую он ей дал держать.

– Давай еще немного откроем спину, – предложил Елизар, – это придаст снимку легкий эротический оттенок.

Платье и так было достаточно откровенным: вырез сзади достигал талии.

– У тебя очень красивые позвонки, четкие, – прибавил он, отходя и прицеливаясь объективом. Однако… Фотографы делают куда более оригинальные комплименты, чем обычные парни. Наташа убрала со спины волосы:

– Так достаточно?

– Лучше больше, – ответил он. Наташа не планировала никакого обнажения, она не собиралась снимать платье, но то, что происходило, было в какой-то удивительной, превосходной степени логично и естественно. В самом деле, почему не открыть спину? Это вполне допустимо для приличной женщины. Она потянула вниз лямки, на которых держалось платье, скользкая материя потекла по коже – Наташа еле успела поймать ткань на бедрах.

– Великолепно, – сказал Елизар. Застрекотал затвор. Наташа держала лиф платья, чуть комкая его в руке. – Не шевелись. – Он подошел сзади и ловко, умудрившись не коснуться ее кожи ни одним пальцем, сунул ей за платье большое перо. И где только достал? От какой птицы? Оно нежно щекотало кожу. Наташе было даже чуточку досадно, что у Елизара получилось сунуть перо, не дотронувшись до нее. Не трогать модель никогда и ни при каких обстоятельствах без разрешения – главное правило, которому учил Елизар, и сам соблюдал его неукоснительно. «Иначе репутация будет как у Марковича», – шутил, улыбаясь уголком рта.

У Наташи вспотели ладони. Она созналась себе, что хочет, чтобы он нарушил правило. Хотя бы раз. Но он не нарушил. Приблизившись к ней снова, Елизар извлек перо и на его место сунул прохладную колючую розу.

Отойдя на расстояние, необходимое для кадра, он медлил, не начинал снимать. Будто бы просто стоял. Наташе мучительно хотелось повернуться, чтобы увидеть, как он на нее смотрит. Почему-то ей казалось: совершенно особенно.