31 декабря – день во всех отношениях особенный. Кто-то ходит в баню, чтобы смыть с себя ошибки, неудачи прошедшего года и чистым вступить в новый. Кто-то, напротив, потакает сегодня собственным слабостям в расчете, что с завтрашнего дня (на этот раз точно!!!) начнет новую жизнь (бросит пить, курить, жрать вредности, лениться, тратить деньги на ерунду, брать бесконечные кредиты на нее же и т. п.).

Сколько надежд и чаяний концентрируется в естественном моменте смены дат, какой, в сущности, случается каждую ночь!

Сознание – непознанный инструмент для волшебства. Если чего-то сильно хочешь, оно обязательно сбудется. Важно сформулировать свое желание максимально конкретно. Иначе ничего не получится. Или выйдет, как не просили, – понятно, тоже радости никакой. Вселенная – кудесник щедрый, но слегонца туповатый.

macho_bez_machete: С наступающим. Придумала желание?

Nat97: Смеешься? Я вроде как девочка большая. В сказки не верю.

macho_bez_machete: А я верю! У меня работает.

Nat97: Что работает?

macho_bez_machete: В самую праздничную полночь, пока куранты бьют, зажмурься и загадай желание. Одно. Только крепко зажмурься. И думай о своем желании изо всех сил!

Nat97: Глупости какие.

macho_bez_machete: Ты попробуй. И отстану:)

Nat97: Но я даже не знаю, что загадать…

macho_bez_machete: Что угодно. В шутку загадай. Ерунду какую-нибудь. Сработает – придумаешь что-то посерьезнее на следующий год.

Наташа сидела на табуретке в кухне и щелкала телефоном. На плите, разбрызгивая розоватую жижу, подпрыгивали в кипятке овощи для салатов. Алёша спал. Егор читал статьи. 31 декабря прошлого года он положил себе цель за год прочесть тысячу статей, и до полуночи ему нужно было успеть дочитать три. Слышно было, как скрипит кресло, в котором он любил качаться, работая дома.

Из кастрюли выплеснулось слишком много воды, пламя погасло, конфорка зашипела. «Черт побери!»

Кое-как разобравшись с проблемой, Наташа вновь опустилась на табуретку, грузно, как старуха. С утра набегавшись по магазинам, натаскавшись уже весьма увесистого Алёши, прибравшись в квартире к приезду единственной гостьи – но какой, свекрови! – она порядком утомилась.

В кухне было спокойно, Егор сюда редко заходил. Лишь c тихими щелчками перемещались стрелки на стене, обещая новую счастливую жизнь через несколько часов, да тихонько булькали присмиревшие овощи. Наташа впервые всерьез задумалась о том, что даже такая ерунда, как новогоднее желание, вызывает у нее неуверенность и беспокойство.

Чего она хочет? Хочет ли она чего-то вообще? Для себя? Или она больше не умеет? Разучилась хотеть? И любая самостоятельная мысль тревожит в ней ворох страхов и сомнений? «Что скажет Егор? Отпустит ли Егор? Одобрит ли Егор? Разрешит ли? Даст ли денег?» Почему? Как это с ней случилось? Что теперь делать?

Пожалуй, действительно просто стоит загадать ерунду.

В шутку. И забыть. Все равно не сбудется.

В десять вечера приехала свекровь. В прихожей она свалила на Егора свою тяжеленную шубу, по-барски вплыла в комнату и тут же принялась наводить порядки.

– Кто тут у нас такой сидит? – Она склонилась над кроваткой Алёши, навесив над ним, как грозовую тучу, свой внушительный бюст. – Есть у нас уже зубы?

– Так ты же три дня назад с ним сидела, мам, чего в рот не заглянула? – спросил Егор.

– Заглядывала я! Не было. Но вдруг выросли?

– Нет пока, – ответила Наташа.

– Как же это? Нехорошо! Должны уже быть! У Егора уже были в таком возрасте.

Свекровь выпрямилась и посмотрела на Наташу в упор, точно та прямо и неопровержимо повинна была в том, что у дорогого внучка не растут зубы.

– Время еще есть, Валентина Степановна, – робко пояснила Наташа, – я у педиатра спрашивала.

Валентина Степановна склонилась и извлекла Алёшу из кроватки. Он тут же приметил и потянул в рот ее крупные агатовые бусы.

– Что же вы дома держите мальчика в этих памперсах! Там же парник внутри, они воздух не пускают. Вы ему все яйца сварите, и у вас, дорогие мои, внуков уже не будет.

– Памперсы пропускают воздух, – тихо возразила Наташа.

– Ой, что вы мне будете говорить, это все реклама вам набила уши, а вы как дураки повторяете. Я, когда с ним остаюсь, всегда снимаю памперсы и на пеленку ложу.

«А потом он у меня болеет, на вашей мокрой пеленке полежав», – подумала Наташа, но ничего не сказала.

От Алёшиной кроватки Валентина Степановна перешла к закускам. Наташа целый день потратила на то, чтобы собрать стол. Свекровь, критически оглядев салаты, аккуратно выложенные в вазочки и украшенные зеленью, приказала Егору принести из прихожей сумки. Передав Алёшу Наташе, Валентина Степановна принялась их разбирать. Малыш, внезапно лишившись агатовых бус, недовольно захныкал.

– Вот как мы бабушку любим! Родненький мой, сейчас! Вот только покушать достану. Ой, родненький. Как бабушку любим! Соскучились… Я быстренько, подожди, золотой…

С крепким деревянным стуком на стол легла палка копченой колбасы, за нею последовал кирпич фермерского сыра, и выросла, как многоэтажка за КАДом, внушительная башня из контейнеров с салатами.

– Валентина Степановна, – пролепетала Наташа, – не стоило. Я сама все сделала… Вон у нас стоят закуски же…

– Знаю я ваши закуски, – фыркнула свекровь, – все вы ленитесь, покупаете резаное, чищеное, вареное. А кто это варил и чего туда напихали? Незнамо. Ненатурально вы питаетесь. Вон и Алёшеньку кормите консервами. Я в жизни ребенку не давала консервов! Все сама варила, толкла, на терочке терла, каждый день! Вот и здоровый у меня вырос! И зубы все были, полный рот. А если так кормить, из банок и пакетиков, никогда ничего не вырастет.

– Так не было же нормальных детских консервов в то время, мам, – попытался смягчить удар Егор.

– И слава богу! – отозвалась Валентина Степановна. – И памперсов не было. Вот и яйца твои в порядке.

– Мама! – Егор смущенно скривился.

– Я сама все варила. И чистила, честное слово, – чуть не плача, прошептала Наташа, – может, вы хоть попробуете наши салаты?

– Зачем? У меня свои есть. Кушайте сами.

«Если в ее времена не было пюре и памперсов, неужели это означает, что я тоже должна мучиться? А если я не хочу мучиться, если я выбираю комфорт, который может дать мне мое время, разве это означает, что я плохая мать? Что я люблю своего ребенка недостаточно? Неужели готовность сутками молоть вареные кабачки и полоскать тряпки и есть любовь? Откуда в женщинах эта невыносимая преемственность обязательного страдания? Будто бы каждая мать или свекровь считает своим долгом отсыпать дочери или невестке ту же порцию боли, что некогда получила сама? Отчего мы бесконечно ходим по кругу насилия и вины, не стремясь разомкнуть его?»

С тяжелым сердцем убирала Наташа в холодильник результаты своего труда.

– Что теперь делать с такой уймой еды? Едоков-то немного… Пока мы покончим с мамиными салатами, эти прокиснут. Выбросить придется, – пожаловалась она заглянувшему в кухню Егору, – предупредила бы, что ли, что со своим придет.

– Не кати на маму бочку, – урезонил муж, – это же такая мелочь – салаты. Подумаешь. Родственные отношения куда дороже.

Вздохнув, Наташа захлопнула холодильник. «Родственные отношения, ага. Да свекровь со своим котом Веником больше разговаривает, чем со мной. Я для нее абсолютно пустое место. Она спрашивает только про Алёшу. Про мои дела – никогда. Я что-то типа Алёшиной коляски или комода, неодушевленное приложение. Внук-то – кровиночка. А я так – приблудный кусок дикого мяса».

– Знаешь что, – осенило Егора, – ты свои салаты в морозилку поставь. Они задубеют там и не прокиснут. Мамины все равно вкуснее. А твои я после праздников на работу снесу. Наши пьяницы под остатки выпивки с праздничных столов все сметут. Не пропадет.

– Я же вам подарочки еще не показала, где вы там? – раскатился по квартире зычный окрик свекрови. Муж вышел. Пришлось появиться и Наташе. Хотя хотелось побыть одной. Одеться, постоять под козырьком, ловя варежкой снег, глядя на мерцающие огоньками окна соседней пятиэтажки. Тогда Наташа смогла бы хоть чуть-чуть почувствовать, что Новый год. Словить восхитительное предчувствие будущего. На минутку поверить, что мечты исполнятся и все будет хорошо.

– Это тебе, – свекровь достала из пакета с подарками складную метлу с «Вайлдберриз» и пластиковое мусорное ведро и жестом шальной императрицы вручила их Наташе, – ваше совсем дерьмом заросло, я видела. В Новый год в чистой квартире.

Наташа, поджав губы, приняла метлу и ведро. Она оказалась не в силах произнести даже «спасибо» – боялась расплакаться от обиды.

– Что же ты маму не благодаришь, – змеей зашипел над ухом Егор, – невежливо, опять мне за тебя стыдно. Сложно, что ли? Открыть рот и сказать «спасибо»? Быстро! Я жду! И улыбнись! Улыбка! Давай. А то как лимонов наелась! Хорошие же подарки, практичные.

Наташа не могла ответить. Вся ее воля боролась с подступающими слезами. Позор неизбежен. Шмыгнув носом, она сорвалась с места, юркнула в ванную, заперлась на шпингалет. Вывернув краны, стала тереть лицо. «Кто разберет, где вода, где слеза?»

– Неадекватная какая-то, – пожала широкими плечами свекровь, – ей подарки дарят, а она реветь.

Наташа включила душ. Струи скребли кожу. Вода сплеталась с волосами, падала вниз. Не выходить. Остаться здесь до самого Нового года. Вот бы можно было так…

Но Егор барабанил в дверь костяшками:

– Выходи, пожалуйста. Ты же утром мылась уже. Расход воды большой. Я установил же правило: на человека три душа в неделю. Забыла?

Наташе захотелось послать мужа к черту. Или куда подальше. Его крохоборство и занудство не знали границ. Давеча Егору взбрело в голову, что унитаз при смыве использует чересчур много воды.

– Зараза, он литров двадцать уносит почем зря! Или даже двадцать пять. Я спускаю и каждый раз вижу, как крылатка вертится на счетчике, прям бешено, и меня это злит, злит! Я будто наблюдаю, как деньги мои летят в пропасть! Можно и пятью литрами обойтись вполне. Надо как-то уменьшить емкость сливного бачка.

С этой думою ходил Егор несколько дней, вынашивал очередную идею космической гениальности и наконец разродился:

– Бинго! Надо в сливной бачок положить камень! Большой! Бачок наполнится до нужного уровня, чтобы механизм перекрыл подачу воды, но объем ее будет меньше, чем обычно!

Сказано – сделано. Егора обновленная система смыва приводила в восторг:

– Очень здорово! Я посчитал! За месяц мы почти кубометр сэкономим!

– Сто рублей, – холодно констатировала Наташа. Ее камень в сливном бачке раздражал. Из-за уменьшенного объема воды унитаз не промывался как следует, и в туалете пахло мочой, – за эти сто рублей скоро во всей квартире вонь стоять будет, как на вокзале! Пожалуйста, убери этот камень. Я очень прошу…

– Копейка рубль бережет, знаешь такую пословицу? Сто рублей в месяц, это за год – тыща двести. Сейчас 31 декабря, камень я недавно принес, вот и считай. За прошедший год мы тыщу двести слили в унитаз! Каково? А могли бы купить что-нибудь.

И Наташа отступила, как всегда, завяв плечами. Не умела она спорить с мужем. Точнее, спорить с ним было невозможно. Потому что он всегда был прав. И терпения доказывать свою правоту было ему не занимать. Наташа сдавалась раньше, обессилевала, заваленная его многословной софистикой или задушенная самым главным и вообще неопровержимым: «Я же мужчина. Я сказал».

Наташа с удовольствием наблюдала, как вода, торопливо на бегу лаская ее кожу, скатывалась по плечам, животу, бедрам и утекала в сливное отверстие. Горячая вода стоит дороже холодной, и она будет ее лить, пускай Егор бесится там за дверью, и его мамаша тоже, пускай – Наташа маленькая, слабая, несчастная, она сирота, она зависит от них, она не способна на нормальную человеческую месть, но хотя бы так, хотя бы так…

Снова стук.

– Ты скоро там? Мы садимся за стол, неприлично.

Выйдя из ванной с традиционной чалмой на голове, Наташа застала новогоднюю идиллию. Свекровь и Егор, навалив себе полные тарелки, с легкой грустью маленьких людей пялились на праздник жизни сквозь крохотное окошко домашнего телевизора. Звук был приглушен, но ежегодный прогрев перед поздравлением президента вполне справлялся без него.

– Ох, хакие у ней жубы, – жуя, комментировала свекровь никем не узнанную молоденькую певицу.

– Знаешь, сколько такие стоят, мам? Как моя машина. Зубы, мам, – показатель статуса. У нас в институте у всех пеньки во рту, и ничего, живут. Это в телевизоре без зубов никак, попрут. А рабочему человеку и улыбаться некогда, и в зубы ему некому смотреть.

Наташа тихонько присела на угол стола. Если в мамином доме застольные разговоры крутились вокруг того, кто как выглядит, то в этом главная тема была – что сколько стоит… Наташа подперла рукой челюсть, приготовившись скучать все пятнадцать минут до Нового года. Люстра не горела, в комнате царил уютный полумрак, по елке вверх-вниз носились, не уставая, цветные огоньки. Телевизор осыпал стол и лица сидящей родни тусклыми обрывками красивой жизни. Наташа вспомнила, что так и не придумала желание. Навалилась усталость. Когда начал говорить президент, Наташа решила: послушав, тут же уйдет спать.

macho_bez_machete: С наступающим! Будь здорова. Твори и вытворяй:D

Сообщение долбануло прямо под куранты на экране. Как? Почему? В такое время думают обычно о своем, семейном. Бом. Странный тип, ей-богу. Бом. Хотя, наверное, он просто поставил отсроченную отправку.

macho_bez_machete: Не забудь загадать желание!

Наташа закрыла глаза. Бом. Зажмурилась изо всех сил. Бом. Какая глупость. Бом. Бом. Неважно, все равно не сбудется. Бом. Я хочу… Бом. Главное – не засмеяться. Бом. Бом. Я хочу сфотографировать… Бом. Бабушку с тазиком так, чтобы все офигели! Бом-м-м!

Салюты ринулись в окна.

– Ура! – завопила свекровь, вознеся бокал над столом. Шампанское плеснуло через край и оросило салат.

– За Новый год! – поддержал Егор. – Пусть все идет ровненько.

Наташа открыла глаза.

– А тебе – докторскую поскорее закончить. Будешь наша гордость! – Валентина Степановна качнула бокалом в сторону Егора.

– Наташе защитить кандидатскую, – добавил он.

– Одним словом, пусть все у всех будет, – свекровь выпила, поставила бокал, закинула в рот соленый помидор и засобиралась. – Прошу меня извинить, топать тут прилично, у меня Веничка один. Я его надолго не оставляю. Такой он у меня трепетный, такой чувствительный, чуть что не так – гадит мимо лотка.

«Теперь-то я знаю, как добиться вашего уважения», – подумала Наташа. Но, как всегда, не сказала.

Заснеженный лес – роскошный мех и изящное кружево, черное шитье по белому; резко очерченное солнце – лаконичное, как единственная брошь на тюле нежнейшей дымки, на атласе убегающих за горизонт полей.

– Сложно придумать более гармоничный и стильный фон к этим платьям, чем зимняя природа, – щебетала хрупкая модель с гладкими темными волосами.

На заднем сиденье «Тойоты» Елизара Наташа ютилась между двумя девчонками. Переднее занимал Виктор, массивный фотограф с мясистыми багровыми губами. Девчонки по очереди лепились к стеклу, выхватывая телефонными камерами моменты непрерывной, неисчерпаемой и бессмертной красоты кристаллизованной воды и преломленного света.

– Какая же классная была идея поехать в лес! Елки в залах уже всем надоели.

Машину пришлось оставить на шоссе, коллективно поработать лопатами, чтобы пробить себе тропу к нетронутой природе. Наташа не переставала удивляться тому, на что люди готовы ради привлекательных и, главное, оригинальных картинок.

– …чтобы было не ка… как у других… их, понимаете, – сквозь тяжкое дыхание вещал Виктор; заметно было, лопата ему не товарищ, но изо всех сил он старался подружиться с нею, пыхтел и пучил глаза от натуги, – обкатаем эту сх… схему и будем возить желающих… их за деньги.

– Не думаю, что таковых будет много, – меланхолично заметил Елизар. Он работал легко и красиво: снег шикарным веером слетал с его лопаты, в тонком теле под легкой курткой угадывался запас здоровья и оптимизма.

Девчонки в тесноте автомобильного салона помогали друг другу переодеться в платья. Подъехала вторая машина.

– Ах вы, халявщики, – со смехом поприветствовал новоприбывших Елизар, – мы тут без вас добрый куб снега уже раскидали.

– Зато я весь реквизит вез, – оправдывался, опустив стекло, фотограф в маленьких круглых очечках. Из задних дверей брызнули, хохоча, еще три модели в ярких пуховиках и шапках. Они принялись хватать снег и, несмотря на то что он рассыпался в руках, швырять его друг в друга.

– Салют! – Одна девчонка кинула снег вверх и покружилась в облаке.

– Мегаполис за… закрепощает че… человека, – опираясь на воткнутую в снег лопату и пытаясь отдышаться, сообщил Виктор, – а природа помогает ему обнаружить в себе лучшее.

– Одну машину оставляем со включенным двигателем, чтобы девчонки, отснявшись, бежали греться, – распоряжался Елизар, – вот здесь соберем столик, а сюда поставим кресло.

Из внушительного багажника внедорожника, принадлежащего фотографу в очках, извлечены были части самого настоящего мягкого кресла с кремовой обивкой из искусственной кожи – такие ставят в вычурных гостиных с камином или в приемных дорогих клиник.

– Вокруг этой елки не бегайте, не сбивайте снег, она нужна мне в кадре!

– Шампанское! Доставайте шампанское!

– Не рано ли?

– Самый момент, скоро начинаем!

Раздался хлопок, и жидкость, золотистая, как солнечный свет, заструилась, наполняя то ли реквизитные, то ли самые что ни на есть функциональные бокалы, встретившиеся в центре расчищенной полянки.

– По глоточку – и по местам, нечего филонить, – Елизар водворил початую бутылку в центр столика, где девочками уже разложены были мандарины, конфеты, виноград и прочий съедобный реквизит, – бегите готовиться.

Модели по одной и по двое пулями выстреливали из машины – уже без пуховиков, в сверкающих, как фантики, пайеточных платьях. Под стрекот затворов они седлали ручки кресла, томно покачивая бокалами, осаждали елку и кокетливо опирались на столик, демонстрируя ножки в длинных разрезах.

Девчонки менялись. Продрогшие залезали в заведенную машину, свеженькие – выскакивали на мороз, отважно сверкая голыми плечами, руками, коленками – съемка длилась непрерывно. Фотографы дышали паром. Деревья стояли в снегу, пышном, как взбитый белок. В машине пахло мандаринами. Согревались чаем из термоса и шампанским – вперемежку.

В перерыве, пока другие двое фотографов перекуривали, Елизар подозвал Наташу:

– У меня есть проходка на воркшоп Марковича «Съемка в слабом свете». Хочешь?

– С ума сошел? Она же стоит десять тыщ. Иди сам.

– Мне она бесплатно досталась.

– Как это?

– Выиграл. Маркович проводил конкурс для подписчиков, я отправил фотку, и он выбрал меня.

– Ты разве сам не хочешь сходить?

– Я был. В том году. Так пойдешь?

– Я с огромной радостью… но… неужели тебе не жалко? Мог бы перепродать кому… За пять-шесть тысяч с руками оторвут.

– О-о-о, это же так скучно. И я хочу, чтобы ты пошла.

– Зачем?

– Тебе надо развиваться. У тебя правильные идеи и свой неповторимый стиль. Я как увидел ту фотку с желтыми трусами, сразу понял – талант.

– Шутишь? – Наташа нахмурилась. – Она же неудачная.

– Ну и что. Она не такая, как у других. Думаешь, я мало видел работ начинашек? Каждый день на них смотрю в учебных чатах. Суть в том, что обычно начинают с чего-то банального. Прогулки, студийный портрет. А ты сразу замахнулась на жанровую фотографию. И это, надо сказать, круто.

– Я занималась рисунком.

– Вот как! Заметно. Видимо, художественное прошлое обеспечило тебе тот бэкграунд, которого нет у других новичков. Чувство цвета, композиции, гармонии…

Наташа почти физически ощущала, как выбиралась из-под обломков порушенных планов, поднималась, крепла ее побитая нелюбимой работой, токсичной снисходительностью родни и прошлыми неудачами уверенность в себе.

– Короче, проходка твоя. Но с одним условием.

Наташа напряглась.

– Каким?

– Я поснимаю тебя.

– Голой? – Она почти рассердилась.

– Дура, что ли? Как хочешь, так и поснимаю. В любом виде.

– Ладно, – выдохнула Наташа. Уж очень хотелось ей к Марковичу. А фотосессию можно и перетерпеть. Постоять, как в детсаду, с деревянной спиной и мандарином на ладошке. Вылетит птичка, и они отвяжутся.