Начав снимать самостоятельно и более-менее регулярно, Наташа поняла, что отбор и обработка кадров занимают значительно больше времени, чем непосредственно работа с моделью.

Тут – сделать четче, выточить кистью усиления резкости, как бритвой, каждую черточку, каждый изгиб. Там – наоборот, заблюрить.

Проявить легкими движениями мыши скрытый смысл. Придать случайному оттиску реальности нужный подтекст.

Наташа решила отправить снимок с желтыми стрингами продавщице.

Nat97: Я фотографировала вас на рынке, помните?

julya_kotic: точно, да. и чего вы хотите, денег у меня нет купить фото

julya_kotic: не надо мне ничего

Nat97: Не надо денег. Просто так. [прикрепленное изображение]

julya_kotic: так а че это я с трусами, как дура?:(

Наташа пожаловалась на промах Елизару.

macho_bez_machete: в одной неудаче больше опыта, чем в десятке хороших фотографий. Не останавливайся:D

Он всегда ей отвечал. Находил время и слова поддержать, ободрить, мемы и картинки поднять настроение. Не только наставник, друг.

Наташа отодвинула ноутбук, глотнула простывшего чая и задумалась. Интересно, чем он сейчас занят? Говорил, работает программистом. На фрилансе. А фото – это так, хобби. Снимает однушку в новостройке, где-то на окраине. Сам из Пскова. Свитер в катышках. Мило и так стремно. Почему ее вообще волнует, чем он занят? Дурной симптом. В школе, когда Наташа влюбилась в Андрея, делая уроки, бредя в магазин, сидя в трамвае по дороге на дополнительные по биологии, которые ненавидела, – в любую минуту, когда вдруг выпадали все мысли и становилось так сладко, что хотелось мечтать, она представляла себе, чем может быть занят он. Делает Андрей уроки или гуляет? Может, думает о ней? Нет. Это вряд ли… Точно не думает.

Алёша спал в соседней комнате, диссертация кисла в папке на рабочем столе Windows. Конечно, вместо того чтобы заниматься ею, Наташа обрабатывала фотки. В школе она была послушной, но постепенно научилась находить способы обходить мамины запреты и ограничения. Дополнительные по биологии она никогда не прогуливала, потому что мама устроила ее туда по знакомству и была на телефоне с преподшей. Но биологией на них Наташа тоже никогда не занималась. Слушала плеер, читала под партой, рисовала в тетради. К маю конспекты встречались с картинками. Весь учебный год они двигались навстречу друг другу, записи – от начала тетради, рисунки – от конца.

Наташа посмотрела на часы. До прихода Егора можно обработать еще пару снимков. После – придется открыть файл с диссертацией. Муж – любитель подходить и заглядывать через плечо.

Блямк.

Капнуло сообщение.

Iruska: Планирую отмечать д р в загородном банном клубе. Как тебе идейка?

Nat97: Было бы здорово!

«Вот же засада!»

Закрыв мессенджер, Наташа полезла на «Вайлдберриз»:

«Утяжка живота трусики» (искать)

«Может, сказать Ире, что не смогу пойти? Денег и так много тратится… Егор будет бубнить. Ну не могу же я явиться туда так? Не могу же я показаться перед девочками с таким животом? Они будут обсуждать за спиной, как я растолстела после родов. Качать головами: ах, бедняжка. У них-то еще нет детей. И они все гладенькие да ровненькие».

«Тревожность – переживания о том, что мы не можем контролировать, – говорила психологиня Лия. – Каждый хоть раз в жизни взваливал на себя этот бесполезный груз. Например, беспокоился о том, что подумают другие. Мы не можем смоделировать чужие мысли. Эмоции, испытываемые нами по поводу того, что “могли подумать”, “подумали о нас”, порождаются иллюзиями. Нам кажется, что другие подумают то же, что подумали бы мы, глядя на осуждаемое поведение или неловкую ситуацию. Другие могут даже не заметить того, что возмущает нас. Других возмущают другие вещи и подкидывают другие триггеры, потому что каждый опыт уникален».

«Купальник слитный женский» (искать)

«Как же это унизительно, боже. Никогда не понимала, почему на встречи с подругами приходится марафетиться хлеще, чем на свидания. По идее, если мы боремся за феминизм, то должны поддерживать друг друга… Почему тогда именно женщины с особой тщательностью выискивают в других женщинах недостатки, и хлебом их не корми, дай позлорадствовать? Мужчины куда более снисходительны к внешности своих подруг, чем принято думать…»

Егор не придавал тому, как Наташа выглядит, особого значения. Он не всегда замечал новые вещи в ее гардеробе, а если что-то попадалось ему на глаза, просто интересовался: «Сколько стоит?»

Фраза «ты красивая» звучала из его уст как общее место, как дежурный тост или стихотворение с открытки, распечатанной огромным тиражом.

Егор говорил это на Новый год, когда она надевала праздничное платье, когда шли в гости, в день ее рождения и на 8 Марта.

Однажды летом, возвращаясь от друзей пешком, в парке они увидели девушку на роликах, высокую и стройную, в черных лосинах, блондинку. У нее были удивительно гармоничные черты лица, и выглядела она очень юной. Натуральные сияющие волосы плескались, когда девушка, неумело стуча по асфальту, пыталась ехать на роликах. С нею был человек гораздо старше (отец или бойфренд?), он придерживал ее, страховал от падения, и в них двоих что-то так поразило Егора, что он сказал, быстро и как-то не в меру едко и с досадой:

– Красивые женщины стоят дорого.

И Наташа подумала в этот момент, что слово «красивая» по отношению к ней имеет какое-то другое значение, нежели это же слово по отношению к незнакомой блондинке в парке. Она поняла, что ее слово ненастоящее и сама она будто бы недостаточно красива для настоящего.

– Только толстосумы могут позволить себе таких шикарных баб, – добавил Егор, горестно вздохнув.

Выпил в гостях, бывает.

Наташа закусила губу, чтобы не расплакаться. Вот оно как, оказывается. А она типа такая, какую Егор себе позволить может. Второй сорт или даже третий. Не люкс. «Баба для бедных». Эконом-сегмент.

И ведь Егор не собирался говорить Наташе ничего неприятного. Они возвращались из гостей, вечер стоял чудесный, он приобнимал ее за талию. Все шло хорошо. Просто прокомментировал прохожих. По пьяни, по простоте душевной не удержал язык за зубами. От этого было еще обиднее.

Утяжку пришлось немного подрезать, чтобы она не выглядывала из-под купальника. Для отвлечения внимания были заказаны крупные бусы в тон сланцам.

В целом лук (дурацкое слово, борщ, что ли, варим!) Наташу устраивал.

Находиться во всем этом плотном и давящем великолепии в турецкой парной будет (конечно же!) невыносимо, но зато (Наташа встала перед зеркалом в профиль) живота нет. «Инновационное прорезиненное волокно» держит его крепко, не выпустит.

Блямк!

macho_bez_machete: Ты тут? Какие планы на выходные?

«Так и хочется припечатать Есениным: глупое сердце, не бейся. Глупое-глупое. Тупое. Не понимающее, что я замужем. Не понимающее, что я некрасивая. Ничего не понимающее. Не бейся, говорю».

Nat97: В баню иду, а что?

macho_bez_machete: Фоткать бабушку с тазиком?:D

macho_bez_machete: Хотел пригласить тебя поснимать в зимнем лесу.

«Может, пусть парятся сами? Ира обидится, точно». Наташа снова подошла к зеркалу и на всякий случай встала в профиль. Столько сил! А теперь – мощнейший соблазн послать все к чертям и поехать в лес…

Нет. Нельзя менять свои планы из-за парня.

Это совсем уже ни в какие рамки… Мама говорила, женщина не должна показывать свои симпатии. Это унижает женскую гордость. Мама говорила, женщина не может ничего первая предлагать. Это противоречит женской природе. Женщина вообще не может выбирать, говорила она, женщина должна ждать, когда выберут ее.

– А если тот, кто меня выберет, мне не понравится? – спросила Наташа.

– Дура, значит. Одна будешь ходить.

Мама тогда оказалась трагично правой. Андрей выбрал Иру. А Наташа ходила одна. И все над нею посмеивались. «Глядите-ка, вон Татьяна пошла!» «Где твой Онегин? Отшил он тебя, да?» Со времен солнца русской поэзии нравы не поменялись. Женщина и правда ничего не выбирает, а довольствуется тем, что предложат, как дворовая собачонка. Зря не молчала, опуская глазки, теребя платочек, зря не послушалась маму.

На день святого Валентина Наташа купила открытку и написала в ней послание для Андрея. Наивное, нежное, как первый снег. Подростки жестоки. Он прочитал признание всему классу перед уроком литературы. Как раз проходили Пушкина. Кличка-мем «Татьяна, отбрил тебя Онегин» прилипла к Наташе до выпуска.

Nat97: Мне жаль, но я занята:/

«Никаких больше Татьян. Да и вообще, я замужем».

macho_bez_machete: Жалко:/

macho_bez_machete: В декабре пленэры интересные вряд ли будут – народ не соберешь.

Nat97: Почему?

macho_bez_machete::D Все коммерцию штампуют же. Самое горячее время! Хватай купюры, пока не улетели в чужие карманы. Не успел – не заработал. Клиент бежит табуном – лови и тащи под елку. Платья в пайетках, семейные обнимашки, румяные малыши с леденцами, красно-белые колпаки, мишура – вот это все…

Nat97: И ты будешь снимать?

macho_bez_machete: Боже упаси. Терпеть не могу это елочное фотобесие! Маета и никакого творчества. Скучнее только каталожка.

Новогодние каникулы, в детстве сулившие снежные забавы, беззаботность и бесконечные мандарины – от маминых коллег, гостей, из школьных подарков, – в этом году Наташа ждала с тоской. Тринадцать дней без фотоаппарата. Тринадцать дней наедине с Егором и его «золотым правилом»: выходные и праздники должны принадлежать семье. А это значит: никаких незапланированных отлучек. Публичная библиотека закрыта – улизнуть под благовидным предлогом не выйдет. Тринадцать дней дома, с возможностью разве только выйти во двор с коляской или поехать вместе с Егором к его друзьям. И сидеть там, бесцельно и уныло старея, эти насколько часов, слушая неинтересные разговоры и, чтобы хоть как-то себя утешить, наворачивая оливье.

Тринадцать дней с файлом диссертации.

Тринадцать дней нетерпения «когда уже начнутся будни?»

Тринадцать дней ощущения себя странным человеком, белой вороной: пока другие кайфуют от выходных, ты их мысленно проклинаешь…

Можно сходить в суши-бар с Ирой и девочками. Один раз Егор отпустит, в честь Рождества например. Только это – тоска. Потому что повторяется из раза в раз и ничего не меняется, только рисует, как мороз на стеклах, время тонкие морщинки у глаз: одни и те же пересуды общих знакомых, одни и те же разговоры об ипотеках, зарплатах, ремонте, домашних цветах, салонах красоты, шмотках, диетах и фитнесе. Необходимость к этим встречам обновлять шеллак. Необходимость оплачивать долю в приличном счете. Необходимость изображать успех и удовольствие от жизни. Невозможность обрушить парадный фасад и признаться, что ты не так счастлива, как хочешь показать.

Возвращаясь после такой встречи домой в метро, плачешь: потому что тебе рассказали с три короба про повышение, отпуск, новую трешку, крышесносный роман на работе – и ты давишься слезами зависти, торопливо промокая салфеткой лицо, пока не потек макияж, – чувствуешь себя дерьмом, банальной завистливой дурой, пытаешься взять себя в руки, но принимаешься реветь еще горше, навзрыд, – потому что твоя жизнь не такая, потому что в ней нет ничего интересного, нет задорной остринки и красок; только мертвые крысы в черных пакетах, высокие пыльные окна, календарь девяносто второго года, похмельные лица, двадцать пять тысяч оклада и тринадцать дней без…

«Сравнивать себя с другими и копировать чужое поведение необходимо в детстве, пока мы развиваемся. Механизм надежен в плане обеспечения выживания, – говорила психологиня Лия. – Когда мы вырастаем, он перестает быть нужным, как комки Биша. Но мы продолжаем им пользоваться – и на этом пути неизбежно получаем стресс. Когда мы видим других, перед нами оказывается только результат, а все средства, способы, усилия и жертвы, употребленные на достижение результата, остаются скрытыми. Оттого у нас в голове и складывается извечная картинка, приводящая к депрессии, о том, что другие живут просто и красиво, а мы, любимые, бьемся как рыбы об лед, стараемся, страдаем и все равно не получаем желаемого».

Егору новогодние каникулы тоже радости особой не приносили.

– Выдумали тоже! Две недели маяться бездельем. У меня планов громадье. Статью дописывать надо. Чем больше статей, тем больше индекс цитирования. Не нравится мне мой индекс цитирования. В последнее время плохо растет. У нас еще ввели коэффициент полезности сотрудника. Общее число статей делится на число человек в лаборатории. И получается коэффициент. Из-за таких, как Женька этот патлатый, получается меньше, несправедливо. Он вообще всем в нагрузку, в довесок. Я его спросил тут на днях элементарные вещи, из общей программы, все знать должны. Так он вытаращился на меня и – ни бельмеса. Спроси я слесаря на шиномонтаже, он столько же знает. Надо написать руководству, чтобы уволили этого оболтуса. Надеюсь, в вашей лаборатории таких кадров нет.

Произнося сей монолог, Егор, прекрасно выспавшийся и позавтракавший, свежий, как пирожок из печи, складывал кораблики из найденного на подоконнике почтового спама.

«Как же, нет. Вот этот самый кадр перед тобой и стоит…» – подумала Наташа, все это время мывшая накопленную в раковине посуду. Последние несколько дней Алёша плохо спал из-за насморка. Егор велел жене перетащить кроватку в гостиную и ложиться там на диване.

– Сходи в «Пятерочку».

– Я думала полежать немного после завтрака… Может, ты сходишь? Выходной же.

– Я с Алёшей посижу. Так и быть. А ты можешь сходить без коляски, закупиться с толком и с чувством. Я все равно в продуктах меньше твоего понимаю. А разбираться мне некогда. Я глобальные вопросы должен решать, а не на сорта колбасы размениваться.

Крупные, пышные, как клочки холлофайбера, хлопья медленно опускались на землю. Дворник-таджик в оранжевой жилетке орудовал лопатой. Припаркованные автомобили в снегу, будто в сахарной глазури, не ждали, что сегодня их потревожат. Наташа вышла из-под козырька подъезда, глотнула зимний воздух, крепкий и жгучий, как холодная водка. Постояла, наслаждаясь покоем неторопливого торжественного снегопада. Только и радости на каникулах – так вот побыть одной. Поглядеть в молочное небо, подумать о предстоящих съемках, помечтать, предположить, чем сейчас может быть занят Елизар…

Наташа перестала ругать себя за эти мысли. Должны же быть у нее какие-то радости в жизни. Пусть маленькие, эфемерные и воздушные, почти несуществующие, как летящие снежинки: вот она вроде есть, кружится, опускается на ладонь – мгновение, и нет ее.

Егор наказал Наташе купить селедку. Не в «Пятерочке», а рядом, на рынке. Непременно целую, из ведра. У краснолицей тетки с грубыми руками. Тетка подхватывала селедку пакетом, шмякала на весы, и та глядела остановившимся глазом – на Наташу, на толпящихся пенсионеров, на весь мир, – глядела, и будто бы знала нечто такое, великое, недоступное, делающее все вокруг сразу простым и понятным, до смертельной тоски.

«Вот бы сфотографировать эту женщину, – подумала Наташа, – прямо так, в рыночном фартуке, с рыбиной, с весами…» Художественная правда загудела у Наташи в голове, осыпала ее тело дрожью, попросилась на волю. Позволит ли? Не сочтет ли сумасшедшей?

Фотоаппарат хранился у соседки ниже этажом. Домой Наташа его приносила, только когда муж был на работе, – вдруг случайно найдет. Наташа рассказала соседке о своей беде; мучимая собственным мужем долгие годы, до самой его смерти («сел за руль бухой – разбился, так и надо сволочи»), соседка сразу поняла все, без долгих объяснений, одной холодной вспышкой памяти будто надела на себя Наташину жизнь, как пальто своего размера и фасона. «Оставляй, конечно. Никто не тронет. Занимайся своим творчеством. Это очень хорошо, хорошо. Я вот дура, ничего не умею».

– Какая нужда тебе в моей роже? – спросила селедочница, подбоченясь. – Неужто в газете про меня написать? Я, знаешь ли, тетка не гордая. Вон, про соседку мою бывшую напиши, что ли. Вместе раньше стояли. Уйти ей пришлось. Ребенок-инвалид. Одна она, сбег мужик.

– Я не журналистка, – смущенно, точно как обычно извиняясь, пробормотала Наташа, – я фотограф. Фем-фотограф! – Слово пришло неожиданно – оно будто сказало себя само Наташиными устами.

– Что значит «фем»? – недоверчиво спросила селедочница. – «Ню» я знаю, а это… новое что-то.

– Я снимаю женщин, – вдохновенно начала Наташа, почувствовав, что ее готовы слушать, – разного возраста, разных профессий, разного достатка, в самых разных ситуациях. Моя цель – показать зрителю, что каждая из них может быть красивой в своем неповторимом образе, не специально созданном на фотосессии, а естественном, который идет изнутри, от души и сердца. А «фем» – сокращение от «феминизм». Потому что главный посыл моего творчества – любовь к женщинам. Желание сделать их свободнее, счастливее…

– Ух ты, серьезно! – покивала селедочница. – Дело хорошее. Тут я, пожалуй, поддержу. А то баба же у нас все на себе тащит от века. И быт, и работу, и детей. Вон как у соседки, не дай бог. Жалко, я не знаю, где живет. Сняли бы и ее, с ребеночком…

Тяжеленный пакет из «Пятерочки» оттягивал руку. Селедка в двух мешках, любовно напутствованная теткой, покоилась сверху. Останавливаясь, чтобы отдохнуть, Наташа вслушивалась в радостную удовлетворенность от съемки. Пусть она увидит и обработает эти кадры, только когда Егор пойдет на работу. Ей удалось их сделать – день прожит не зря.

Великолепный снегопад радовал по-настоящему. Скоро Новый год – время чудес…

Дуя на озябшую руку, в которую врезались до боли ручки пакета-майки, Наташа вглядывалась в будущее, в свои мечты, с необыкновенной уверенностью – все будет хорошо, однажды – точно. Все будет.

А пока была селедка.

Наташа знала, что существует такое явление, как домашнее насилие. Но оно представлялось ей чем-то далеким, происходящим не с нею, с кем-то другим. У нее, она считала, все хорошо в целом, просто муж недостаточно к ней внимателен, и только. Он же ученый, он слишком увлечен, и ему можно простить, что он не помогает по дому и с ребенком. Он не понимает ее стремления к творчеству, но не все же обязаны понимать… Люди разные. Домашнее насилие – определенно не их с Егором история. Это же какие-то ужасы. Это то, что попадает на телевидение и вирусится в Интернете. Изнасилования, побои, до синяков, до кровоподтеков, отрубленные руки, шантаж, преследование, угрозы, убийство и расчленение.

У нее в семье нет никакого насилия. У нее нормальная семья. Просто она часто идет на уступки мужу. А какие отношения без уступок? Без них совместную жизнь не наладишь…

Вот взять селедку.

Егор требует, чтобы Наташа покупала только целую селедку на рынке и чистила ее сама. Потому что чищеная селедка ломтиками из «Пятерочки» – дрянь и вредно, ибо кости в ней кислотой растворяют, так мама говорит. И рыночная селедка мясистей, нежнее. Не будет Егор магазинную, чищеную, не будет – и все тут. Дрянь. Не натурально. Мама говорит.

Наташа селедку терпеть не может. Она вообще ее не ест никогда. Она не переносит селедочный тяжкий дух. Холодную склизкую жирную мякоть. Как это вообще можно есть?

Но Наташа должна чистить ее для Егора. Ведь магазинную он не будет. Наташа должна выбирать каждую косточку, самую тоненькую, как волосок. Потому что Егор обидится, если найдет.

– Почему ты сам не чистишь себе селедку? – спрашивает Наташа. Она едва не плачет, ей жалко час жизни, проведенный над проклятой рыбиной в непрерывном рвотном спазме. У нее пахнут руки и даже волосы. Ей так кажется. Теперь она должна отмокать в ванне. И то, слабенький аромат будет ей мерещиться до следующего дня…

– Я ученый! Каждая минута моего времени может быть потрачена на продвижение мысли человечества. И ты предлагаешь мне тратить его на чистку селедки? Неужели тебе трудно? Это же так просто: взять и почистить селедку для любимого мужчины… Просто небольшая услуга. Хочется… свеженькой, мяконькой селедочки. Сложно, что ли? – На этой фразе голос Егора надламывается, становится капризным и жалобным. – Так сложно порадовать любимого человека? Я целыми днями работаю… Целыми днями!

«Действительно… И что это я, – думает Наташа, – как какая-то белоручка? Подумаешь, почистить селедку».