Сидя в электричке на Репино, где планировалось проведение съемки, Наташа вспоминала каникулы после первого курса. Тогда еще не проявился мамин рак и все было не ужасно, а хорошо: беззаботно, бабочково, ромашково – сессия закончилась, лето смотрело в сощуренные глаза. Наташа случайно заобщалась тогда с Томкой, заметной, как кровь на бумаге, шальной девчонкой. Тусовщица Томка в жизни не заметила бы тихоню Наташу, но вышло так, что та выручила Томку «шпорами». В благодарность Томка предложила Наташе «посидеть на лавочке» после пар. И понеслось. Завертелось лето, Наташино первое взрослое лето в пыльном блестящем городе.

Развлекались: на сайте знакомств находили ребят на один вечер, ничего дурного, просто поболтать, выпить кофе из бумажных стаканчиков, пошататься по городу в голубоватом дыму белой июньской ночи. В одну из таких гулянок выпал Наташе по закону вселенского рандома аспирант-математик, кажется Миша, – тощий, нервный, похожий на Гоголя заика. Он теребил пуговицу на воротнике и гнал без пауз какие-то жутко странные, предположительно умные монологи. Из его россказней Наташу больше всего поразил «комплекс толстушки».

– Знаешь, – сказал он, – я ведь почти не знакомлюсь с девушками нормального размера, обычного, люблю полненьких.

– Ты считаешь их красивыми? – спросила Наташа, немало удивленная заявлением. Подавляющее большинство парней на курсе предпочитали худых и не стеснялись в этом признаться.

– Не в том дело, – ответил он с нехорошим смешком, – толстушки выгодны. Они никогда не выпендриваются, много делают для отношений. На них не нужно тратить деньги, они сами готовы за меня везде платить. Я радостно пользуюсь тем, что они нафиг никому не нужны, кроме меня. Главное, подольше толстушку мариновать в ожидании встречи, чтобы успела привязаться. И почаще говорить, что я в ней увидел ее прекрасный внутренний мир. Все толстухи жутко им гордятся.

Наташе резко захотелось утопить этого типа в Фонтанке, вдоль которой они шли, – тихой, темной, источающей тонкий пар. Вот так: привязать к ящику с кирпичами, и чтобы он пошел ко дну, пуская бледные пузыри.

Электричка летела сквозь осенний лес, опутанный солнечными нитями, как паутиной. Яркая листва умножала свет. У деревьев продолжался прощальный бал: в ослепительных нарядах отплясывали они на ветру как в последний раз.

У мамы в молодости была анорексия. Вдохновляясь неземными образами Твигги и Одри Хепберн, она истязала себя диетами. И даже когда родилась Наташа – казалось бы, самое время вытряхнуть дурь из головы, – мамины игры в кинодиву шестидесятых не прекратились. В доме постоянно водились диетические продукты, мама то сидела на одних яблоках, то на твороге с кефиром, то еще на чем-то. В такие дни она становилась злая и усталая. Она орала на Наташу.

Новогодние воспоминания практически всегда бывали испорчены скандалами, связанными с едой. Как-то мама вывалила в унитаз целую миску салата оливье, сделанного бабушкой, потому только, что вместо легкого майонеза Calve, принесенного мамой, бабушка положила туда обычный «Провансаль». Кроме елки в пушистой мишуре и гирлянде из мелких лампочек, Наташа помнила «Голубой огонек» и все ехидные мамины комментарии, как кто из звезд эстрады «раскабанел» и «разожрался». Мама считала, что толстой быть стыдно и неприлично.

Разговоры мамы с подружками, сочившиеся в Наташины уши из-под двери кухни, тоже частенько сводились к тому, кто из университетских знакомых «распустил себя» и «обабился». Наташе повезло: то ли генетика делала свое дело, то ли мамина муштра – фигурку, оформившуюся к выпускному классу, вполне можно было называть стройной.

Но страх «раскабанеть» и «обабиться» черной тучей нависал над каждым отправленным в рот куском. Наташа не ела мороженое, когда другие девочки брали его в ресторанном дворике ТЦ, сидела за пустым чаем, пока другие ели гамбургеры и картошку фри. Она никогда не сидела на диетах намеренно, но привыкла воспринимать пищу с тревогой и завидовать тем, кто ел все подряд не задумываясь.

В университете Наташа машинально подмечала, как и что едят другие девочки. Она мысленно сопоставляла ляжки, бока, щеки и животы с лежащими на бумажных блюдечках пирожками из буфета. Она очень старалась перестать, отвлекаться, не думать, но мысли находили ее везде, как мухи находят тухлятину, и надоедали, и мучили, и заставляли Наташу чувствовать себя неполноценной, зацикленной, странной.

А после рождения Алёши она обнаружила в себе то, чего боялась. Она нашла себя «раскабаневшей», «обабившейся», «распустившей себя» – сразу все мамины словечки, которыми та щедро снабжала проходящих мимо неидеальных женщин, бросились на Наташу разом, как испуганные голуби из чердачного окна. Она ругала себя за то, что позволяла себе во время беременности есть вдоволь. Она скроллила сообщества о правильном питании и во всякую свободную минуту гуглила: «как похудеть после родов».

Учитывая монструозную тень, отброшенную темой жира и диет на всю Наташину жизнь, участие в съемке девушек «плюс-сайз» на берегу залива могло иметь для нее характер опыта не только творческого, но и глубоко личного. Электричка качалась, золотые иглы пронзали ее, прошивали вагоны насквозь. Любопытство вызревало, и даже не слишком верилось, действительно ли есть где-то девушки, имеющие нестандартные габариты и при этом не стесняющиеся себя, не боящиеся своих фотографий, не испытывающие стыда и разочарования от того, как они выглядят? Наташа, обладая вполне нормальными параметрами, после рождения сына не могла представить себя фотографирующейся в бикини. Она толковала подобные фотосессии как признак гордости за свое тело и способ похвастаться чем бы то ни было: отпуском на Мальдивах, брендовым купальником, загаром или новым бойфрендом, готовым за все это платить. Свою фигуру и уж тем более обстоятельства она не считала достойными всеобщего обозрения. Должность младшего научного сотрудника, оклад + премии (лучше промолчать в любом обществе), китайский пестрый купальник, мутный карьер на даче у свекрови, помятый недавними родами живот – восхищайтесь, глазейте, завидуйте, как великолепно и нескучно я живу, – смешно же… После свадьбы Наташа поставила на аватарку фотографию букета невесты и с тех пор не меняла ее. Во все профили вместо своего лица она втыкала картинки – закаты, бабочек, котиков, персонажей аниме. Ее очень вдохновило появление приложений, способных превращать портретные фото в рисунки. Мультяшную себя она принимала куда охотнее, чем всамделишную.

«У тебя нет внутренней опоры, и потому ты постоянно нуждаешься в одобрении окружающих, – говорила психологиня Алиса. – Но парадокс заключается в том, что ты не будешь производить на них нужное впечатление, пока у тебя внутри не появятся позитивные установки по отношению к себе. А им неоткуда взяться, пока ты уверена, что самооценка – итог признания твоих достоинств другими».

Ветер и солнце на пляже. Осень выдают только листья, забившиеся в щели между камнями.

– Готовы, девочки? Солнце садится, свет скоро станет совсем как надо. – Елизар и еще два незнакомых фотографа, парень и седая женщина с косой-венком, расположившись на туристической пенке, наливали друг другу из термоса. Над бумажными стаканчиками зыбился пар.

«Девочки» расхаживали по песку, накинув поверх купальников пальто и куртки. Странно было видеть пальцы с гладкими ягодками ногтей рядом с сапогами и ботинками фотографов.

– Мы начинаем. – Елизар, оттолкнувшись от пенки рукой, легко вскочил на ноги. Женщина с косой, не дожидаясь просьбы, подала ему фотоаппарат. – Лейла, давай, жги.

Наташа взглядом пошарила по пляжу в поисках модели. Лейла, монументальная девушка с длинными темными волосами, дерзким мейком и кожей цвета латте, обвешанная крупными деревянными бусами в несколько рядов, приготовившись позировать, положила пальто на камень. В движении большое тело ее качалось, бусины тихо пощелкивали, касаясь друг друга. Она плавно меняла позы, переливаясь, перетекая из одной в другую, подобно гелю. Она была сокрушительно прекрасна в своем размере: Елизар, скачущий по камням с фотоаппаратом, казался хрупким насекомым. Лейла села на колени, скрестив руки на груди, – Наташа тут же считала давно уже витающую в воздухе, но не оформившуюся ассоциацию – богиня Кали. Лейла будила подспудное, древнее, изначальное – чувство страха и защиты, присутствия чего-то мощного, доминирующего, наделенного властью давать и отбирать, рождать и умертвлять. Черные пряди Лейлы, как прирученные змеи, вились между ее пальцами, стекали по крупным рукам, по громадным грудям на живот. Фотоаппарат стрекотал. Наташа прицелилась и тоже сделала несколько снимков.

– Штука в том, что диеты не работают, – донесся до нее обрывок разговора дамы с косой и другой модели, белой, как взбитые сливки, в соломенной шляпе и красном парео, заколотом живой розой, – диеты делают тебя только толще. Чем дольше ты сидишь на них, тем сильнее тебя разносит. Прошло три года с тех пор, как я забила на диеты окончательно. Я приняла мысль, что всегда буду полной, я отболела этой мыслью, отревела, отпустила.

– Трудно вам это далось?

– Непросто. Но я справилась. Дело ведь не в теле абсолютно. Оно ни при чем. Мы не принимаем себя по другим причинам. И у каждого они свои. Потому не существует рецепта, который поможет всем…

– Вы набрали вес?

– После того как бросила диеты? Парадоксально, но НЕТ! Я ПОХУДЕЛА! Сейчас я на двадцать килограммов легче, чем в период активной войны с жиром… И при этом я в сто, в двести, в тысячу раз счастливее, чем тогда! Я люблю свою жизнь. Я радуюсь каждому дню. Я ем все. Могу позволить себе даже пиво с рыбкой. И шампанское. И шоколадные конфеты. Три года назад они мне только снились.

– А как тебе удалось побороть зацикленность на еде? – спросила Лейла. Отсняв с Елизаром серию, она подошла к беседующим. – И удалось ли? До сих пор одергиваю себя, когда мне кажется, что я уделяю еде больше внимания, чем она заслуживает.

– Вы тоже худели? – спросила фотографиня с косой.

– И я худела, – присоединилась третья модель.

Наташу поразила готовность, с которой присутствующие признавали свою причастность к кромешному миру РПП. И еще мысль, что ВСЕ присутствующие женщины, включая ее саму и (наверняка) фотографиню, так или иначе садились на какие-то диеты. Зачем? Для кого? Почему мир так зациклен на худобе? В Древнем Китае у женщин ценилась маленькая ножка, и родители с раннего детства бинтовали дочкам ноги, ломая пальцы и непоправимо деформируя свод стопы. Повзрослев, такие девочки с трудом могли ходить… Красота требует жертв. Так ли это? Или в действительности жертв требует не красота, а человеческая гордыня? Нелегко принять тот факт, что красота – безусловный и случайный дар небес, и человечество всеми силами хочет контролировать возможность обладать ею… Не отсюда ли выросли пресловутые 90–60-90? Не из вероломного ли желания редактировать Всевышнего?

– Зацикленность на еде провоцируют запреты на определенные продукты, лежащие в основе большинства диет. Уберешь диеты, и постепенно ослабнет тревожность от того, что ты не можешь есть сладкое, жирное, копченое и тому подобное, – исчезнет зацикленность.

– Моя жизнь стала великолепной, когда я выбросила весы, – призналась фотографиня с косой.

– Но вы же совсем не толстая, – удивилась Лейла, – откуда у вас эти проблемы?

– А вы думаете, только действительно полные женщины худеют? Как бы не так! Помешательство универсально. Оно поражает и толстых, и имеющих нормальный вес, и даже стройных от природы.

– Это ужасно, – тихо сказала Наташа.

– Вот поэтому мы и собрались здесь! – Модель с розой изящным жестом распахнула свое парео. Оно полетело по ветру, фотографиня с косой защелкала:

– Обожаю снимать ткани.

– Наша цель – показать миру, что красота – это не вес!

«А тогда что же? Кто знает?»

В Древней Японии бледность считалась красивой, так как символизировала богатство. Девушка бледна, значит ей не нужно работать под палящим солнцем. В Древней Индии ценилась полнота: она означала, что у девушки достаточно пищи, а значит – девушка происходит из зажиточной семьи. Что есть худоба для нашей цивилизации? В чем ее метафорический смысл?

Резко подуло, листья побежали по песку, сухая желтая трава заволновалась, зашелестела как бумага. Наташа втянула руки в рукава, обняла себя за плечи.

И Лейла, и другие девушки продолжали позировать как ни в чем не бывало. Шелковый вечерний свет нивелировал неровности кожи, делал обнаженные тела моложе, глаже. Елизар самозабвенно снимал, балансируя на камнях.

– Вам не холодно? – спросила Наташа модель с парео.

– Да что вы, я же как тюлень, – рассмеялась она, поворачиваясь перед объективом, расправляя на холодном ветру легкую материю, позволяя ей струиться и трепетать, – у толщины свои бонусы, милая, вот так…

– Хочешь попозировать? – предложил Елизар. Наташа не сразу поняла, что вопрос обращен к ней. А когда поняла, жутко смутилась:

– Ой, не. Я вся замерзла и в куртке.

– Да не здесь! В студии.

– Зачем? Я же не… выгляжу не очень. Некрасивая я.

– Красота? Да что ты знаешь о красоте? Ничего ты не знаешь. Никто не знает. Мы пытаемся разгадать ее суть от начала мира и не можем. Достоевский правильно написал: красота – загадка. Скажи-ка мне… – Елизар взял из плетеной корзины, принесенной моделями, цветок петунии, – он красив? – Нежная розетка цветка была фиолетовой в центре и белой по краям, будто отороченной кружевом. Наташа кивнула. – Красота – не цвет, не фактура, не форма, не размеры и параметры. Не информация о предмете вообще. Красота – ощущение, возникающее в процессе сбора и синтеза этой информации. Проще говоря – твоя иллюзия. Она существует лишь в твоем сознании и только пока ты смотришь на предмет. Озарение красотой невозможно испытать, мысля штампами.

– А как же общепринятые идеалы, каноны? Чем характеризуются предметы, которые все, ну многие, считают красивыми?

– Рекламой, – Елизар улыбнулся, – тут все очень просто. Когда ты смотришь на что-то, про что уже заранее известно, что это красиво, ты ждешь, что тебе это тоже понравится. И оно нравится. Наш мозг ленив, он не очень любит пересматривать заранее принятые установки. Ему сказано, например, что Белла Хадид – самая красивая женщина в мире, и он будет считать так и автоматически записывать в красавицы всех девушек, похожих на Беллу Хадид.

– Но ведь есть же что-то действительно некрасивое. Уродливое. Например… шрамы. – Наташа обвела взглядом всех присутствующих, будто проверяя, не свяжут ли они ее слова с личными переживаниями и опытом.

– Бог не создавал ничего уродливого. – Елизар отвлекся от раскладывания цветков петунии на широком животе Лейлы и посмотрел Наташе в глаза. – Некрасивые предметы – те, красоты которых ты не понимаешь.

Чтобы цветки не уносило ветром, Елизар приклеивал их к коже глиттером для тела. Наташа обратила внимание, что он делает это, стараясь не касаться модели. Лейла весело морщилась – ей было щекотно.

– Кстати, мы привыкли сравнивать разные объекты, говорить: «эта клумба красивее, чем та», «эта девушка красивее, чем ее однокурсницы», но это неверно, ведь красота не является объективной характеристикой. Красота неизмерима. Если бы она измерялась, то в чем? Вот представь, мы говорили бы: в Белле Хадид три литра красоты, а в тебе только один…

– Язык у него хорошо подвешен, – рассмеялась Лейла, – меня бы он уже уговорил… сфотографироваться.

– Я подумаю, – пообещала Наташа, чтобы отстали. Ее жизнь не изобиловала фотосессиями. Были в начальной школе, обычно на Новый год, всегда у елки и в дурацких коронах из фольги, – Наташа только и запомнила: мама с бабушкой возмущались, что одна карточка стоила как три килограмма бананов.

На свадьбе был фотограф. Настояла мама Егора; сам жених объявил, что это блажь, и вообще за такие деньги «здоровый мужик должен работать нормально, а не вокруг чужих столов отираться». Наташа в дебатах не участвовала, но тоже как-то склонялась к мысли, что никакие они с Егором не особенные и свадьбу их снимать незачем, свадьба как свадьба, платье у нее не ах, простенькое, недорогое, церемония тоже не вау – на набережной у ЗАГСа открыть шампанское и домой… Да и люди на праздниках всегда глупо получаются. Открытые рты, выпученные глаза. Затвор будто назло вырывает из контекста самые неудачные позы и выражения лиц.

Солнечные лучи, падающие на тела красавиц, становились все более насыщенно оранжевыми, как апельсиновый сок, потом начали розоветь… Сьемка подходила к концу. Наташа поднялась на большой камень – посмотреть на море в последние минуты золотого часа. Спокойная гладь чуть топорщилась маленькими волнами, как огромное атласное полотно, бликовала, мягко светилась. Не было ни Егора, который, явившись домой раньше жены и не обнаружив готового обеда или найдя кухню недостаточно прибранной, будет ее ругать. Не было диссертации, свернувшейся в закрытом файле на ноутбуке под расширением docx, точно спящее чудовище. Не было свекрови, всегда знающей как лучше, подгоняющей, отчитывающей, выставляющей за свою помощь неоплатные счета в виде послушания и выслушивания, называющей Наташу ленивой, нерасторопной, туповатой. Не было вивария, химического холодильника, грязных пробирок в ведре, пахнущих железом и смертью. Была только красота. Открытая настежь. Голая. Невыразимая.

Беззаботная счастливая улыбка медленно расплавила Наташино напряженное лицо. Постоять вот так, чуть-чуть. Поверить, что тебе живется легко и хорошо, хотя бы на минуту. Поверить, что тебя никто не мучает и мир любит тебя.

От созерцания воды и тишины Наташу отвлек шорох. Она посмотрела в сторону и увидела человека. Судя по всему, это была опоздавшая модель. Девушка мялась в нерешительности, наблюдая под прикрытием валуна за ходом съемки.

Она была совсем молоденькая, выпускница школы, может быть, первый или второй курс. И она была пухленькая. Маленькая стеганая куртка туго обтягивала объемное, неспортивное тело. Наташа вспомнила аватарку с розой в чате события, от которой почти не прилетало сообщений. Как же это до боли узнаваемо: все девушки, недовольные своей внешностью, заменяют фото профиля картинками. И Наташа тоже.

– Привет. Ты что-то ищешь? – обратилась она к незнакомке, не торопясь раскрывать свои догадки. Вдруг ей станет от этого неловко. Она выглядит такой растерянной и забитой.

– Я хотела сфотографироваться, – пробормотала девушка, – но опоздала.

– Ты зря не подошла раньше, – сказала Наташа, спускаясь с валуна, – свет почти ушел.

– Я думала, никто не станет меня снимать, если я пришла не вовремя.

– Показывай свой костюм. – Наташа расчехлила фотоаппарат.

Девушка, неловко присев на корточки, долго рылась в больших пакетах, принесенных с собой. Наташа заметила павлиньи перья, боа, глиттер с блестками, розовый парик с рогом единорога – Наташу едва ли не до слез тронула мысль, что девушка долго и тщательно готовилась к этому мероприятию для того, чтобы сейчас просто стоять за камнем и смотреть, как снимают других. От робости, от нерешительности, от привычки непопулярной школьной толстушки всегда оставаться в хвосте.

– Что тут у тебя? – Из-за камня выглянул Елизар. – Новую модель тут снимаешь втихую?

– Готовимся, – с гордостью ответила Наташа.

– А можно, – вдруг подала слегка испуганный голос модель, – меня будет снимать только девушка?

– Ты что… он такой классный фотограф, – попыталась протестовать Наташа, – а я новичок. У меня может получиться фигня…

– Слово модели – закон, – с чуть виноватой улыбкой произнес Елизар и попятился за камень, – если гендер фотографа имеет значение, мы не спорим. И прекрати прибедняться.

– Мне очень стыдно, – почти шепотом проговорила девушка, – позировать парням. Я ведь не в первый раз регистрировалась на разные фотособытия. Я оставляла заявки фотографам, которые давали объявления в группе tfp-Питер. И ни разу они мне не отвечали… Потому что видели на фотографиях, какая я толстая. Жаль, что у меня мало денег. Я студентка и живу с бабушкой. За деньги, может, кто-то и согласился бы меня снимать…

– Я поснимаю тебя бесплатно, – пообещала Наташа, чуть не плача от жалости к этой потерянной девочке, от злости на черствых фотографов, на их жадность, лень и творческую немощь, на сексуализированный стандарт женского тела в визуальном контенте, которому пока нечего противопоставить, – мы сделаем тебе бомбическую аватарку! Давай скорее, садись на камень. Пока свет не ушел. Так вот, так. Вполоборота… Отлично! Замри!

Наташа видела, как сложно ее юной модели даются позы, как она зажимается, подбирается, втягивает живот, задерживает дыхание – тщится казаться меньше, у́же. Она замечала, как девушка косилась на свои плечи в рукавах-фонариках. Тонкая резинка впивалась в кожу, оставляя волнистый розовый след. Модель перемещала резинку в другое место, точно надеясь, что станет лучше. «Меня слишком много для этого платья. Меня слишком много для этого ракурса. Меня слишком много для этого мира, созданного худыми и для худых…» – говорили ее глаза.

В обратной электричке Елизар еще раз спросил про фотосессию. Теперь – наедине.

– В каком виде? В голом, что ли?

– Да в каком хочешь! Хоть в голом, хоть в одетом…

– Не, в голом точно нет, – сказала Наташа и, кажется, покраснела.