Свет промозглого питерского дня был тощ и бледен, как наркоман; пошатываясь, брел он вдоль мокрых деревьев, вдоль серых, как стариковские пальто, пятиэтажек, вдоль близоруких институтских окон вдаль по проспекту, где превращался в туман, в дым, в дождь, в конец времени и видимого мира.

Наташа привычно потянула тяжелую дверь.

Ключей от лаборатории у вахтерши не оказалось, значит, кто-то там есть. Тем лучше. Не будет так скучно. Наташе предстояло откалибровать дозаторы и приготовить несколько растворов электролитов.

Один, два, три, че-ты-ре. Сколько раз она всходила на эту гору? Если сложить все институтские лестницы, какие она одолела за время аспирантуры, получится ли Джомолунгма? Последний пролет. Похмельный клен в окне шатается, трепещет тусклыми листьями.

Дверь общей комнаты оказалась приоткрыта. Из щели сыпался смех. Оживленные голоса.

Наташа открыла дверь и зашла.

Обычно в этой комнате обедают, пьют чай. Здесь есть гардероб, раковина, стол, стулья и даже диванчик. Пыльный алоэ на подоконнике создает то ли стылый казенный уют, то ли особый советский тоскливый вайб. На торце гардеробного шкафа – непонятно как переживший цунами смены эпох выгоревший календарь девяносто второго года. Наташа как-то спросила Славика, отчего его не снимут. «А зачем? – отшутился он, – каждые одиннадцать лет календарь повторяется. Будто у нас тут финансирование огромное. Пусть висит, пригодится».

Наташа переоделась в лабораторный халат. За столом – старший научный сотрудник Ефим Викторович, Макс, аспирант из соседней лаборатории, и Иван Никанорович, доктор биологических наук, человек-легенда, в прошлом добившийся выдающихся успехов в изучении мембран эритроцитов, в настоящем – алкоголик, переписывающий каждый год разными словами одну и ту же статью. На столе – коньяк; небрежно, по-мужски накромсанные сыр, копченая колбаса и грудинка успели слегка подвять.

– Что отмечаете? – спросила Наташа буднично, хотя могла и не спрашивать.

– День божий, – расплылся Ефим Викторович, – давай с нами.

– Не, спасибо, мне поработать надо.

– Так для вдохновения и прими чутка. Ты не думай, – Ефим Викторович полез под стол и предъявил темную бутылку какого-то вина, – у нас дамское имеется, красненькое.

Макс подорвался и добыл мутноватый, похожий на лампочку бокал. Глянув сквозь него на свет, сунул его под струю воды. Хлопнула пробка.

– Садись, давай, что ты как не своя. – Иван Никанорович подвинулся на диванчике. Наташа на это не соглашалась – просто отказала недостаточно убедительно, и вот теперь сидела она, связанная по рукам и ногам вежливостью, над налитым доверху бокалом темной, похожей на крысиную кровь жидкости. Стенки бокала, вымытого под краном, неприятно пахли железом. Дешевое вино ощутимо отдавало спиртом. Наташа сделала крохотный глоток, и ее передернуло от отвращения.

Остальные участники импровизированного банкета были уже порядком пьяны. Рюмку за рюмкой они закидывали в себя коньяк, не особо заморачиваясь сопроводительными речами. «НИИ, пожалуй, единственное учреждение, откуда не выгоняют за пьянство в рабочее время и на рабочем месте», – подумала Наташа. Несколько минут спустя пришел Митя, техник с первого этажа. Под свитером он притащил еще одну плоскую, как камбала, коньячную бутылку. Сидящие за столом отвлеклись на вновь прибывшего, что позволило Наташе ускользнуть.

Очутившись в соседней комнате, среди шкафов с химической посудой и реактивами, между окном, в которое гляделся слепой дождь, и холодильником, в тишине, Наташа ощутила привычный прилив апатии и безысходности. «Приготовить соли не так трудно. Даже у студентов получается». Она надела перчатки, отобрала нужную посуду, включила нагреватель и магнитную мешалку. Магнитик, похожий на капсулу витаминов, повинуясь незримой силе, заплясал в стакане, перемешивая раствор. Наташа повернула ручку, уменьшив мощность, магнитик замедлился и, взяв курс, принялся ездить по дну стакана кругами, формируя в жидкости стройную, ровную воронку. «Пока одна соль размешивается, приготовлю вторую».

У Наташи редко получалось совместить в лаборатории несколько дел, даже несложных. Обычно в таком случае она всегда что-нибудь путала или забывала, но соблазн сэкономить время и поскорее уйти домой не оставлял ее никогда; она поддалась ему и на этот раз.

Наташа, конечно, уронила пипетку. Она всегда что-то роняла. Будто бы, когда она приходила, все пробирки, растворы, порошки приходили в тайное невидимое волнение – скалились, подбоченивались, двигались ближе к краю полки, чтобы непременно упасть от Наташиного касания. Дорогие реактивы начинали мужественно преодолевать законы физики, стремясь не к дну, а к краям, чтобы Наташа их разлила. Человеческий альбумин высокой очистки, которого всего двести миллиграммов в упаковке, кажется, не имеющий веса вовсе, похожий на облака, на хлопок, на первый снег, разлетался из-под крышки, с весов, со шпателя, кружился и падал в пыль. Наташе рядом с альбумином не стоило и дышать. Лаборатория словно превращалась в беззащитное чудовище, которое само себя мучило Наташиными руками и требовало жалости, и совести, и бог знает чего еще – каких-то других рук, не Наташиных, более ловких, более вежливых. Рук пианиста, а не пьяного гардеробщика.

После каждого конфуза Наташа клялась, что будет внимательнее, что не станет спешить, что сосредоточит все мысли на эксперименте. Но никак не выходило: мысли будто бы еще настырнее рассеивались от этих клятвенных обещаний, собирать их было все равно что тополиный пух в ветреный день в коробку без крышки. И постоянно хотелось что-нибудь спеть. Или почитать. А не вот это все.

Наташа налила в мерный цилиндр воду, проверила, чтобы нижний мениск был ровно на риске. Как надо. Затем поставила цилиндр на ровную поверхность, то есть на стол, относительно ровный (если не брать в расчет кривизну поверхности Земли и вздутого линолеума). Мениск оказался чуть выше риски. Какая досада! Опять она ошиблась; ошибка поправимая, конечно, но неприятная. Сама дура. Надо было сразу ставить цилиндр на стол, а не лить на весу. Но она опять задумалась про фотоконкурсы и насмотренность. Еще и песенку напевала.

Надо убавить, но так, чтобы не слишком. Иначе придется добавлять. И так до бесконечности, ведь руки-то не как у пианиста, а как у гардеробщика. И сноровка тоже. Когда Наташа что-нибудь взвешивала, что угодно, пересыпать было бо́льшей проблемой, чем недосыпать.

Из соседней комнаты донесся какой-то вопль. Да, пересыпать – это почти как перебрать. Потому что вещества обратно возвращать нельзя, вещества пачкаются, и выбрасывать нельзя – дорого. Потому пересып – испытание для совести. Как перепой – для печени и коллег.

Первая соль почти готова. Наташа выключила мешалку. Воронка в стакане опала, магнитная таблетка встала, как лист перед травой, ибо никакая сила, ни магическая, ни банально физическая, боле ее не влекла. Требовалось сообщить соли определенный рН, добавляя в нее по каплям соляную кислоту или гранулы гидроксида натрия. Наташа включила рН-метр. Он представлял собою стеклянный щуп, подключенный проводами к коробке с дисплеем. На дисплее при погружении щупа в жидкость отображалось значение рН. Это был наиболее дорогой и навороченный прибор во всей лаборатории. Наташа оставила щуп в жидкости для релаксации, а сама отвернулась ко второй соли. Один из ее компонентов мог раствориться только под нагревом. Наташа не придала значения тому, что щуп с ванночкой стояли на одном столе, а сам прибор на другом, и тонкий проводок, их соединяющий, остался висеть в проходе.

В коридоре послышалась возня. Дверь распахнулась, на пороге возник Митя, техник с первого этажа, с горящим взором.

– Андрей Ваныч ут-утверж-ждает, что может сбить ногой лампочку в коридоре, – провозгласил техник, – мы призываем вас как арр-арбитра. Сейчас он как разз-разбежится, и…

Когда Наташа уходила, никакого Андрея Ваныча за столом не было, но он вполне мог возникнуть внезапно, как возникал на любой институтской пьянке. В девяностые годы он с блеском защитил докторскую, но нынче известен был тем, что жил с женщиной моложе на двадцать лет, которая безбожно тянула из него деньги, тиранила, мыла мозги с мылом; Андрей Ваныч прятался от нее на работе, иногда даже ночевал в лаборатории, частенько прибегал к выпивке как к единственно доступной для него лично форме эскапизма, невероятно быстро пьянел и нес по пьяни изумительную околесицу.

– Я-то причем, я работаю, – испугалась Наташа.

– Вот именно! – просиял техник. – Вы от-относительно трезвы.

– Я абсолютно трезва, – поправила Наташа, морщась от источаемых техником коньячных миазмов.

– Тем лучше! Вам сама судьба велит быть арр-битром. В том, чтобы зафик-зафиксиров-вать! Во! Допрыгнет Андрей Ваныч до лампочки или нет?

Наташе происходящее не нравилось с самого начала, с момента, когда она увидела злосчастную пьяную поляну в комнате отдыха, но сейчас градус бреда очевидно заполз на красную зону и будущее накрыла, как зловонная медуза, черная туча грядущих неприятностей. Когда пьют, в лаборатории непременно что-то происходит или пропадает. В прошлом году пропал моток платиновой проволоки, например.

– Никто не может допрыгнуть до лампочки, – сказала она спокойно, – вам нужно просто разойтись и поспать.

– Нам?! Спать?! – Техник пришел в нездоровое возбуждение. – Да мы еще за мал-маленькой сходим, когда Ваныч прыгнет. Или даже сейчас сходим, если он скажет, что нед-недостаточно набрал форму для прыж-жка. Ид-дем!

Техник сделал шаг вперед, вновь обдав Наташу медвежьим ветром из своей пасти. Наташа сделала шаг назад. Потом еще шаг. И звон и грохот сорвались в один момент, покатились – как Илья Пророк промчался на колеснице по столам, по стульям, на пол – маленький проводок, про который Наташа забыла, потянул за собой и прибор, и щуп, и соль в мерном стакане.

Техник Митя помянул легкомысленную женщину.

Помянула ее и Наташа. Будь эта женщина Снегурочкой на новогоднем утреннике, ничего бы ей не осталось, кроме как выйти, – до того искренно и страстно ее призвали.

– Это не я, – сказал техник, пошатнувшись. Наташа молчала, лицезрея разрушения. По корпусу прибора пролегла трещина, на дисплее плясали фламенко красные обрывки цифр, как язычки пламени. Ручеек соли, будто хотел спрятаться от шизы и матерщины, осторожно заползал под шкаф.

– Что там? – в лабораторию заглянул Макс.

– Это не я, – повторил техник.

– Это я, – прошептала Наташа горестно, – выгоните уже меня отсюда кто-нибудь, пока я крышу не снесла и стены не сломала…

– Что ты пила? – серьезно осведомился Макс, пытливо заглядывая Наташе в лицо круглыми, голубыми, дымными от водки глазами.

– Да ничего, ничегошеньки!

– Это уже серьезно. Нет у тебя обб-обстоятельств смях-смяхчающих, – добил техник.

Полчаса спустя, ликвидировав по возможности последствия инцидента, Наташа вышла в коридор. Она убрала осколки стакана, лужу на полу, а сломанный прибор спрятала в заводскую коробку и в шкаф, в надежде, что понадобится он не скоро, и мучительный поиск виноватых можно будет замылить и утопить в повседневности. Рабочий день не задался, все на это указывало, посему Наташа благоразумно решила отправиться домой, от греха подальше, пока еще что-нибудь не угробила.

В коридоре она остановилась, подняла голову и посмотрела на лампочку. Под четырехметровым потолком та сияла, неприступная, гордая, как далекая звезда. Наташа расправила плечи и рассмеялась.

Наташа шла по рынку, стараясь не слишком привлекать внимание своим разглядыванием, непредвзятым и в то же время бесстыдным, обнажающим – детским. Ремешок фотоаппарата лежал аккурат в ямочке между грудей, выделяя их, подчеркивая в бесформенной куртке на синтепоне.

Она остановилась напротив прилавка с женской одеждой. Небрежно намалеванные узоры на блузках, больше похожих на наволочки. Безразмерные бриджи, «огородные», как называла бабушка. В стопочку, как блины, – хлопковые трусы и сорочки в горошек и мелкий цветочек.

Наташа принялась наблюдать.

Две полные женщины в длинных пальто долго перебирали трусы, бесцеремонно нарушая гармонию стопочек.

Когда они отошли, ничего не купив, продавщица, покусывая фильтр зажатой в зубах сигареты, быстрыми, точно сердитыми движениями в считанные секунды вернула трусовой стопке первозданный вид.

Наташа вгляделась в продавщицу. Она была тощая, не под стать своим турецким размахайкам в стиле Аллы Пугачевой, не старая, но утратившая сок, как вяленый овощ, с тонким ртом, с невнятными прядями из-под шапки, похожими на голубиные перья.

– Что вас интересует? – спросила она Наташу. И Наташе сделалось неловко. Вместо того чтобы назвать истинную цель своего визита, она подошла к трусам.

– Это большие размеры, – сказала продавщица, – вам лучше в коробке посмотреть.

Коробка стояла тут же, на краю прилавка. В ней без всякого порядка свалены были пестрым комом синтетические кружевные стринги, танга, шортики с кокетливыми оборочками. Наташа давно уже заказывала белье на «Вайлдберриз» – вспомнить школьную юность, роясь в полиэстеровом цветобесии дешевых трусиков, было даже приятно.

Продавщица отвернулась на секунду – Наташе выпал шанс разглядеть ее в профиль без риска быть уличенной в странном любопытстве. Время остановилось. Продавщица всматривалась в проход между рыночными палатками, где виднелись проезжая часть и невзрачное здание метро, всматривалась так, словно заметила вдали силуэт кого-то, кого ждала долго-долго, годы, десятилетия, уже почти не надеясь. Наташу пронзило чувство понимания и родства. Мелькнувший силуэт, конечно, не мог принадлежать тому, кого бы ждала эта продрогшая женщина, продающая трусы, но она застыла, держа двумя пальцами за кружево желтые стринги, повисшие в серости промозглого ноябрьского дня как последний лист.

Цель фотографии – эстетическое блаженство, испытываемое зрителем от ощущения единственности, неделимости и невозможности дополнить изображаемое ничем, не сделав его менее выразительным, не смазав, не разбив. Эта единственность и вынуждает в предрассветный час сидеть в отсыревшей одежде с простывшим термосом на берегу лесного озера, ожидая нужного оттенка тумана. Эта единственность вынуждает тысячу раз повторять один и тот же кадр, в который попадает лишний лист, травинка, птица. На живом лице разрушить единственность еще проще. И труднее создать. Не удалось же Наташе снять бабушку-модель именно в тот момент, когда ее мимика, жест, поза легли как влитые в лекало предвосхищенного мыслью образа…

– Пожалуйста, не двигайтесь, – прошептала Наташа, расчехляя фотоаппарат.

Наташа усилила обработкой цвет стрингов: они стали сиять ярче, очень ярко – как желтые цветы в руках Маргариты.

Она отошла от монитора, склонила голову. Трусы оттягивали на себя внимание от тоскующего взгляда женщины. Говно. Опять ничего не вышло. Она хотела выразить… Она планировала… Она видела внутренним взором… Символ. Ушедшая молодость. Ожидание искупления… А получились трусы. Просто желтые трусы.

Наташа запостила снимок в ТГ-чат обучающихся в онлайн-школе фотографии «Другая красота». Немного подумала и подписала: «Осень».

Полетели первые комменты:

«Оригинальненько»

«Это че?»

Следом за первыми ласточками от тех, кто постоянно онлайн и привык реагировать на все подряд, потянулись неповоротливые и основательные замечания по существу. Про баланс белого, заваленный горизонт, нарушенную симметрию кадра и проч., проч. Их писали местные чатовские «ботаники» – долго, нудно, со знанием дела, вязкими тяжеловесными формулировками.

Наташа ждала комментария от него. В октябре, по красивой листве, ездили всем чатом на пленэр. И там она впервые увидела этого парня, Елизара, куратора, организатора, неутомимого наставника, прежде скрытого кружочком с тенью на фоне моря и ником macho_bez_machete.

Грелись, грели моделей, отснятых на рассвете, в звенящем золотом лесу, уже прихваченном первым заморозком. На пестрых листьях таял бархатный иней. В низинах лежал туман. Кроме своих, чатовских, на пленэре присутствовали фотографы из другого сообщества. Всех объединили тепло, красненькое и шашлык.

– Снимать надо так, чтобы твой кадр заставил человека остановить скроллинг. И вернуться. – Елизар стоял у костра в резиновых сапогах, с кружкой вина. – При нынешнем количестве визуального контента посредственному снимку не останется внимания зрителя. Его просто не увидят.

Молод, очень молод, ровесник Наташи или даже моложе, и уже профессионал – это козырь.

Снимал он невероятно, но не уставал учиться, не костенел, не звездился, не строил из себя гуру перед новичками. Со всеми он вел себя запросто. Его рассуждения о фото поражали. Он не признавал авторитетов и мог высказать кому угодно, высмеять устоявшуюся точку зрения или признанного мастера, ткнуть любому в его ошибки или пятна на репутации. Елизара не любили, но стоило ему появиться – затыкались, смотрели. Слушали. От него Наташа впервые услышала про Гаврилу Марковича. Остальные говорили о Марковиче полушепотом, с благоговейным придыханием.

– Он никогда не фотографирует девушек старше двадцати пяти, – сказал очаровательно пухлый фотограф с седой бородой, – я был на его воркшопе.

– Ух ты!

– Расскажи!

– Да, давай, колись, у Марковича бешеных денег стоит воркшоп. Всегда хотел, но жаба душила.

Вокруг седого мигом образовался кружок заинтересованных.

– Он говорит, снимать исключительно молодых девушек выгодно – это сэкономит вам массу времени и усилий. Вы не будете при обработке возиться с морщинами и поплывшим овалом лица.

– Разве не всякие лица нужны? Разве не познание красоты наша цель?

– Каждому свое. Маркович учит зарабатывать на фотках. Он продает их в журналы, в стоки. Он говорит: «Никому не нужны снимки старых машин или облезлой мебели. Вы видели их в каталогах хоть раз?»

Наташа не собиралась вмешиваться в разговор. Но внезапная жгучая обида за всех женщин 25+ и за себя в частности заговорила в ней прежде, чем она смогла себя остановить:

– Но ведь женщина – личность. В первую очередь! Так ведь?

– А вот тут вы ошибаетесь, – возразил седой. – Есть жизнь, а есть мир коммерческой фотографии. В объективе женщина – в первую очередь красивый предмет. Продающий слоган. Витрина. Понимаете меня?

– Идиотская концепция, – сказал Елизар, и все взгляды устремились на него, даже тех, кто в сторонке беседовал о чем-то отвлеченном, – своей репликой он будто накрыл прочие темы, как большая волна мелкие возмущения.

Солнце вдруг растолкало облака, точно и ему интересно было, что происходит. Листва засветилась, из-под пней и коры мигом выползли погреться попрятавшиеся лесные краски.

Глаза Елизара в белом золоте холодного осеннего света казались почти желтыми. Наташа подумала: чтобы передать этот удивительный оттенок в точности и не сфальшивить, возможно, не хватит и самого продвинутого объектива и самого крутого монитора. Все лучшее – непередаваемо.

– Получается, Маркович – идиот? – Изобразив сарказм, седой обвел взглядом присутствующих, ища поддержку себе и заодно авторитетному мнению Марковича.

– Если вы точно его процитировали и если он искренне верит в то, что проповедует, – ваш вывод логичен, – усмехнулся Елизар.

– Смело, – скривился седой.

Остальные молчали: кто враждебно, кто с интересом, кто – в злорадном ожидании скандала.

Елизар стоял особняком, точно один вышел против рати, в простом свитере в ромбик, без куртки, с фотоаппаратом через плечо. Волосы, густые, русые, отрастали свободно, как попало – хозяин, должно быть, не сильно им докучал уходом, и потому они лучились здоровым блеском – казалось, тряхнет Елизар шевелюрой сейчас, и полетят, как в сказке про Серебряное копытце, во все стороны самоцветы.

А какие у него были скулы! Лучше было бы Наташе никогда их не видеть. Потому что, увидев их, она захотела их нарисовать. Несмотря на то, что она бездарна. Несмотря на то, что она обещала себе больше не. Несмотря ни на что.

– У Марковича миллион подписчиков в той сети, которую нельзя называть, между прочим, – сказал лысый фотограф в кожаной жилетке.

– О, если бы это страховало людей от заблуждений, – отозвался Елизар с улыбкой острой и яркой, как осколок стекла. – Но, как показывает практика, чем больше аудитория, тем вдохновеннее люди транслируют свою точку зрения и меньше подвергают ее критике, увы.

– В фотографии, как в любом искусстве, – на помощь седому пришел плотный высокий человек в очках и кепке, – есть штампы и клише. И это не плохо, они помогают творить середнячку. Сломать их и сделать что-то стоящее способен только гений. Девушки – одно из клише. Их действительно легко снимать.

– Есть понятие платежеспособной аудитории, – добавил седой, – понятие нишевого искусства, определенные ожидания публики…

– Есть ожидания, – возразил Елизар, – однако почему-то публику восхищает неожиданность.

– Ну это вы загнули, – лысый присел на корточки и прикурил от костра, – неожиданность встряхивает публику, но не факт, что восхищает. Представьте себе на выставке ню-фотографии голую старуху в бане. С тазиком. Всех подкинет, нет спору. Но разве же от катарсиса и благоговения? Не думаю.

– Вы полагаете, невозможно снять бабушку в бане с тазиком так, чтобы публика подлинно восторгалась? – спросил Елизар, сделав шаг к лысому и пытливо на него глядя.

– Невозможно, – лысый поднялся, крякнув, – я так считаю.

– И я, – кивнул седой.

– А вы что думаете, молоденькая косточка, – взгляд лысого вдруг, просканировав присутствующих, остановился на лице Наташи, – верите вы в красоту бабки с тазиком?

Она оробела, и потерялась, и не знала, что ответить, и сознавала, что от нее ждут поддержки, согласия, и чувствовала, что соглашаться нельзя, никак, потому что… Сначала мысль не оформлялась.

– Я не знаю… – начала Наташа. А потом вспомнила бабушек-моделей. Они были нелепы в макияже и мини, но каждая из них при определенных обстоятельствах могла бы поразить чем-то – своей историей, характером, волей. И Наташа поняла: согласиться сейчас с лысым нельзя, потому что это значит предать художественную правду. Ни больше ни меньше. – Я верю, – сказала она.

Елизар подошел первым. Наташа не ждала, не думала даже, ей показалось, она покраснела, как в школе; испугалась, что будет мямлить, не скажет ничего умного, как всегда, когда нужно сказать умное, когда нужно выглядеть, казаться, представлять из себя. Она отвыкла общаться с людьми, круг ее знакомств периода замужества ограничивался друзьями Егора. В их пространстве существовали только им понятные мемы, шутки, общие приятели, которых Наташа никогда не видела; как ни старалась, она не могла словить волну мужниных друзей, именуемых со дня свадьбы «друзьями семьи», и предпочитала молчать. Выдержав час-полтора не цепляющей внимания беседы за столом, Наташа пряталась в кухне, делая вид, что у нее там полно дел. Фотографирование требовало коммуникативных навыков – пришлось наверстывать.

– Благодарю, что встала на мою сторону, – сказал Елизар.

– Я действительно так считаю, – пробормотала Наташа быстро, точно боялась, как бы он не подумал, что она с ним согласилась не просто, а потому что он такой весь сияющий, златоглазый, как Ра.

– Не узнал что-то по аватарке, ты кто?

– У меня там нет лица, – Наташа впервые пожалела о своей традиции ставить на аватарки всякую дичь, – Nat97.

Он улыбнулся, как будто вспомнил, но на самом деле не вспомнил, наверное.

– Вот и развиртуализировались, – он протянул руку для пожатия, – очень приятно.

В разговоре словно установилась сама по себе точка. Можно было продолжать и можно было не продолжать. Неловкий момент. Виртуальное общение Наташа ценила за отсутствие подобных моментов. Не хочешь или не можешь продолжать сейчас – можешь просто оставить сообщение непрочтенным – закупорить, законсервировать беседу.

Елизар решил продолжать:

– Поедешь на следующий пленэр?

– «Больше никаких диет», – вспомнила Наташа. В электричке она читала анонс. – Я поеду. Но не думаю, что у меня получится что-то нормальное.

– Да ну! Что ты такое говоришь? Конечно, получится. Начнем с того, что ты почти ни при чем. Ты просто нажимаешь кнопку. Пока открыт затвор, еще нет ничего, есть только пустота, поток частиц, которые попадут на матрицу, клочок пространственно-временного континуума, отрывочный и неясный. И в этой пустоте нет красоты, и одновременно она есть, ведь пустота что угодно может в себя вместить. И что угодно исторгнуть.

– Я слышала от них, – Наташа робко кивнула в сторону костра, – что полных моделей снимать особое мастерство нужно, что невероятно сложно их красиво снять… Вряд ли это для начинающих.

– Что они понимают, – отмахнулся Елизар, – согласные снимать только готовые продукты пластических хирургов и визажистов? Им лень искать красоту. У каждого из них есть в голове рамка, грубо говоря, и каждый кадр надо в эту рамку впихнуть. Видела ты, сколько ретуши у них на фото? Листала портфолио? Смотрела, что у них получается?

Наташа листала, ей понравилось. Вроде бы. Точно она не могла сказать, что именно понравилось. Нормальные фотографии. Обычные. Обнаженные девушки. Девушки в красивом белье, в чулках, в платьях. Девушки на пляже. Девушки топлес. Гладкие, блестящие девушки. Соски, похожие на розовый жемчуг. Идеальные круглые ягодицы. Точеные голени. Что он имеет в виду? Может, он и правда сумасшедший?

– Это не девушки, это продукты, – продолжал Елизар. – Скажи мне, такие девушки ходят по улицам? Сидят в кофейнях? Гуляют по магазинам? Ничего настоящего нет в этих продуктах. Фотошопом живых людей превращают в токсичные картинки, сеющие у женщин комплексы и ненависть к собственному телу. Нам показывают не красоту, а некий экстракт. Сухую выжимку культурного контекста. И мы хаваем. Пипл хавает. Мы привыкли к этой дичи. К гротескным грудям, напоминающим антипарковочные полусферы, которые не растекаются, когда модель лежит на спине. К губам, похожим на гамбургеры. К наращенным ресницам и тотальной эпиляции…

– Фотография – обитель идеального, – вмешался фотограф в кепке и очках, стоящий неподалеку, – мы и так можем посмотреть на женщин в их будничной ипостаси. В очереди в «Пятерочке», например. Или в переполненном автобусе вечером. Фотография – немножко сказка. Преувеличенная реальность, улучшенная.

– Тот, кто придумал женщин в очереди и в автобусе такими, какие они есть, – талантливее вас. Не вам его поправлять.