Вернувшись в склеп, я никак не могу успокоиться, хоть и знаю, что должна. Среди праха и теней я нервно меряю шагами фамильную усыпальницу, пока жизнь за дверями идет своим чередом. Я сгораю от желания вновь увидеть Артура… но страх и тревога не отпускают меня. Я подавлена уверенностью Влада в том, что Артур меня отвергнет, что Артур, да и все они, начиная с Мины и Джека и заканчивая Квинси и доктором Ван Хелсингом, ужаснутся моему превращению и возненавидят меня.

Терзаемая душевной мукой, я опускаюсь на пол у гробницы родителей, отчаянно цепляясь за слова Артура, сказанные им в нашу последнюю ночь: «Конечно, ты мне желанна. Люси, ты на самом деле вернешься?»

Солнце все светит и светит. Мне не терпится, чтобы сгустился мрак, однако небеса отказываются темнеть, и золотой луч, просочившись в щель меж дверей, ложится слева от меня. Я осторожно протягиваю руку, помня, как тогда, в Уитби, с восходом солнца Влад исчезал, боясь сгореть. Избегая дневного света, он каждый день укрывался в ящике с землей. Когда же я касаюсь луча, то не ощущаю ничего, кроме приятного тепла. Я подаюсь вперед, подставляю ему лицо и напряженно ожидаю. Боли нет.

– Как такое возможно? – шепотом задаюсь я вопросом.

Я встаю, подхожу к дверям и выглядываю в щелочку. При свете дня церковное кладбище выглядит совершенно иначе, над могилами ярко синеет небо. Вокруг ни души, поэтому я призываю туман и велю ему медленно, медленно вынести меня на солнце. Я щурюсь, чтобы уберечь глаза, а сердце мое поет, наслаждаясь свежим воздухом, запахом листьев, стуком колес и отголосками разговоров на улицах. Я рассматриваю собственные руки. Дотрагиваюсь до лица – кожа прохладная, гладкая, невредимая.

Влад опять мне солгал? Или не солгал? Возможно, он предполагал, что я буду страдать от тех же ограничений, что и он.

Для него нестерпим свет, я же спокойно стою под лучами солнца. Он не отражается в зеркалах, а я отражаюсь, хоть и в ином облике. Когда он пьет кровь, вокруг его зрачков появляются алые ободки, а мои глаза не меняются. И когда доктор Ван Хелсинг использовал для защиты чеснок, это растение, вопреки ожиданиям, меня не отпугнуло. Мое состояние отличается от состояния Влада. Почему? Возможно ли, что ему это не известно?

До моего слуха доносятся голоса. Приближается смотритель кладбища, который о чем-то говорит с посетителями. Я быстро прячусь в склеп. Нельзя, чтобы они увидели молодую женщину в дорогом свадебном платье стоящей перед усыпальницей, в то время как ей полагается быть мертвой и лежать в гробу.

Кроме того, до заката мне нужно многое обдумать, ведь если для меня как вампира существуют такие странные и необъяснимые исключения, то я непременно придумаю, как выйти из-под контроля Влада.

Остаток дня проходит быстрее, и с восходом луны я опять выскальзываю на пустынное темное кладбище. Сегодня я найду моих друзей и открою им правду, но сперва я должна утолить голод – ради их безопасности. Внутри все сжимается от страха, но я тешу себя надеждой, что Артур меня не оттолкнет. Мы поженимся и будем жить счастливо много лет, до самой его смерти, – срок, долгий для него и мимолетный для меня. А когда Мина возвратится из Будапешта, я вновь буду ей той же преданной подругой, что и всегда, только вечно юной и прекрасной.

Погруженная в эти приятные фантазии, я занимаюсь неприятным делом – охочусь в темноте на мелких зверьков: крыс и белок. Не повезло даже одной лисе. Их кровь безвкусная либо кислая, но голод стихает. Я зарываю тушки и тщательно привожу в порядок лицо, руки и зубы, сетуя на непрактичность белого платья для вампирессы. Эта мысль вызывает у меня улыбку, поскольку доказывает, что внутри вампира все еще скрывается человек, смертная Люси, которая некогда беспокоилась о таких пустяковых вещах, как наряды, балы и флирт.

Я уже собираюсь призвать туман и отправиться к Артуру, когда неподалеку раздается тоненький голос:

– Где моя мама? Вы поможете мне найти маму?

– Только не это, – рычу я. – У меня нет на это времени!

Девочка в испуге замирает. Лет девяти, бледная, голубоглазая, золотоволосая – самый завидный тип внешности у женщин, таких обычно называют очаровашками. Однако на мой вкус глаза у нее слишком большие, ручки – слишком маленькие, а от дрожащего голоска у меня сводит зубы. Дорогая ночная сорочка, отделанная лентами, на ребенке смотрится нелепо. Каким-то образом девочка умудрилась выйти из дома и в тумане отыскать меня. Значит, либо у нее беспокойный сон, либо она – сомнамбула, как и я при жизни.

Тихонько напевая мелодичную колыбельную, я приседаю перед девочкой. На моих губах играет приветливая улыбка. «Утихни!» – хочется мне прикрикнуть на голод, который вновь поднимает голову. Детская кровь пахнет грушевыми леденцами и лимонным щербетом, и после скудного ужина мой рот наполняется слюной, я уже мечтаю отведать этого нектара. Но – нет, я никогда, никогда не причиню вреда ребенку.

– Здравствуй, милая, – ласково говорю я. Из-под верхней губы появляются кончики клыков. – Давай-ка вернем тебя домой к мамочке. Где ты живешь?

– На Шеридан-лейн, – отвечает малютка. – На углу, в желтом доме.

– Это недалеко отсюда. Идем, я тебя провожу.

Она устремляет на меня огромные голубые глаза:

– А вы зайдете к нам и поиграете со мной в куклы? – От того, как легко добыча приглашает меня в свой дом, во мне вспыхивает битва между голодом и тошнотой. Девчушка вкладывает ладошку – теплую, липкую, доверчивую – в мою руку, и я вздрагиваю. – Пожалуйста! Мамочке и папочке некогда со мной играть, а Лили и Эдит уже большие, и куклы им неинтересны.

– Я… вряд ли смогу, – слабо возражаю я.

– Ну пожалуйста, – упрашивает дитя, обнимая меня за шею. Сладкий запах крови усиливается стократно, и, чтобы сдержать себя, мне приходится зажмурить глаза. – Вы – очень добрая и красивая леди. Я хочу, чтобы мы подружились.

– Благодарю, но я не…

Девочка чмокает меня в щеку липкими губами. Ее горло в дюйме от моего рта, тонкое, прекрасное, полное крови.

– Нет! – кричу я, чувствуя, как клыки выдвигаются на всю длину.

Я лихорадочно призываю туман, чтобы усыпить ребенка, как я уже поступала с сиротами. Мой возглас, однако, напугал девочку. Она отшатывается, видит мои клыки, и тьму взрезает пронзительный визг. Теперь уже я обнимаю ее, отчаянно стараясь успокоить и удержать, ведь если она убежит, то перебудит все окрестные улицы.

Откуда ни возьмись появляется доктор Ван Хелсинг. Должно быть, он прятался за высоким надгробием, потому что нас разделяет не более двадцати футов. С белым от ужаса лицом он вскидывает руку, в которой держит огромную связку чеснока. И вновь этот густой аромат навевает воспоминания о родителях: папа читает мне книжку в комнате с мягким, приглушенным освещением; мама держит меня, еще маленькую, на коленях; все вместе мы празднуем Рождество и смеемся, когда мама, отпробовав одно из любимых блюд папа, морщится от сильного запаха.

Из кладбищенского сумрака появляются еще несколько теней. Длинное распахнутое пальто Квинси Морриса колышется на ветру, в руках у него два серебряных револьвера, оба ствола направлены на меня. Джек Сьюворд с мрачной решимостью на лице выставляет вперед деревянное распятие. В глазах Артура застыл ужас, а Мина в синем дорожном плаще зажимает рот ладонью, то ли подавляя вскрик, то ли сдерживая тошноту. Бледная как смерть, она падает без чувств на ту самую каменную скамью, где я отдала свою девственность Владу.

Все они смотрят на меня так, как не смотрели никогда раньше, будто я – омерзительный гниющий труп. Я вдруг осознаю, что открывшаяся душераздирающая картина – мертвая Люси, поблескивая клыками, вцепилась в испуганного, визжащего ребенка, – и есть основа уверенности Влада в том, что близкие люди не примут моей изменившейся сущности. В эту минуту они видят адскую тварь, злокозненную и безвозвратно погубившую свою душу, тварь, которая удерживает в объятьях невинное дитя в каком-то извращенном подобии материнской заботы.

– Нет, – задыхаясь, молю я. – Постойте! Это совсем не то, о чем вы подумали!

– Отпустите девочку, – спокойно произносит Ван Хелсинг и делает шаг ко мне.

– Я собиралась погрузить ее в сон, отправить домой! – лепечу я.

– С чего ты решила, что мы тебе поверим? – вопрошает Квинси Моррис, и его ледяной тон пробирает меня до костей. Мне больно, как от настоящего выстрела. – Ты, лишенная души дьяволица, на наших глазах пыталась убить ребенка! Мы все видели!

– Нет, нет! Я бы никогда так не поступила, – всхлипываю я. – Она живет на Шеридан-лейн, я собиралась отвести ее…

Квинси с громким щелчком снимает оба револьвера с предохранителей. Дрожь в его пальцах почти незаметна.

– Отпусти ее, не то, Бог свидетель, я всажу тебе в лоб все десять пуль!

Всего несколько дней назад он вручил мне пулю как защитный амулет, а теперь намерен одарить еще десятком… с противоположной целью.

Я отпускаю девочку, и она бросается к Мине. Та закутывает ее в свой плащ, а Артур, мой Артур, встает впереди, заслоняя их собой. В глазах у него стоит все тот же ужас. Мое сердце разрывается от боли, я хочу приблизиться к ним, но Квинси вновь подает голос:

– Ни с места, иначе я снесу тебе голову, это уж как пить дать!

Я сглатываю слезы и застываю, стоя перед ним на коленях, словно кающаяся грешница.

– Итак, Джек, вы сами все видите, – бесстрастно говорит доктор Ван Хелсинг, будто продолжает беседу. – Я был прав. То существо, что проникло в спальню Люси, заразило ее страшной болезнью, из-за которой она теперь вынуждена питаться кровью. Мы воочию узрели ее преступления и…

– Доктор, при всем уважении, сейчас не время для лекции. – Квинси выступает вперед, наставив на меня оружие.

Подбородок у него подрагивает, однако вся поза выражает суровую неколебимость, выдержку опытного охотника. Впервые я понимаю, что значит быть его врагом… или добычей.

Вслед за словами Квинси повисает тишина, а потом он стреляет.

– Нет! – одновременно восклицают Мина и Артур, когда две пули, прорезая воздух, летят прямо мне в сердце.

Но я быстрее Квинси. Еще до того, как он нажал на спусковые крючки, я услышала, как участился его пульс, почувствовала, как ускорился кровоток в его венах и шевельнулся воздух. Я моментально взлетаю в туман, разминувшись с пулями на долю секунды.

Увидев меня парящей в воздухе – подол свадебного платья оборван, черные волосы развеваются на ветру, – Мина кричит. Квинси стреляет снова. Одна из пуль, задев ткань платья, пролетает на волосок от моей ноги. Я приказываю туману поднять меня повыше.

– Квинси, остановись! – вопит Артур.

– Пожалуйста, – умоляю я, переместившись к ним за спины. Все в ужасе оборачиваются. – Пожалуйста, Квинси, ради любви, которую вы ко мне когда-то питали, не стреляйте, дайте мне объясниться.

– Во имя любви? – ревет Квинси. Жилы на его шее вздулись. – Ты смеешь утверждать, что я любил тебя?! Ту любовь я испытывал к целомудренной деве с чистой, незапятнанной душой. Ты – не она!

Его слова бьют меня наотмашь, и горе, видимо, отражается на моем лице, потому что Джек нерешительно опускает руку с распятием.

– Опустите оружие, мистер Моррис, – обращается к Квинси доктор Ван Хелсинг. – Вы лишь зря расходуете пули.

Артур встает между Квинси и мной. Сжатые в кулаки руки опущены по бокам.

– Прекрати в нее стрелять, – хрипло произносит он. – Давайте послушаем, что она скажет.

– Не поддавайся, Артур, – предостерегает его ковбой. – Это не твоя Люси, это демоница, которая хочет обмануть тебя, используя ее голос. Не окажись мы рядом, она бы убила ребенка! Боже, боже, это лицо… – прибавляет он, испуганно охнув, когда я медленно опускаюсь на землю и встаю рядом. – Она еще прекраснее прежнего. Дьявольщина.

– Я никого не хочу обмануть, – убеждаю я, простирая руки.

Мина плачет, зарывшись лицом в волосы девчушки, Артур глядит на меня, и его плечи сотрясаются в беззвучных рыданиях. Я чувствую запах его желания и тоски, смешанный со знакомым ароматом сосновой хвои, и это меня почти убивает. Меня тянет к нему не меньше, чем его – ко мне.

Я, однако, не двигаюсь с места, поскольку револьверы Квинси все еще нацелены мне в грудь, и я не хочу проверять, способна ли пуля меня уничтожить. Несколько долгих мгновений все молчат, затем я решаюсь прервать тишину:

– Прошу, скажите: какое сегодня число?

Доктор Ван Хелсинг и Джек переглядываются.

– К чему созданию вроде тебя числа и даты? – Квинси Моррис старается сохранить в голосе сталь и ярость, но револьверы у него в руках подрагивают, а темно-карие глаза, устремленные на меня, полны слез. – Какая тебе разница?

– Не надо с ней так разговаривать! – вскипает Артур. Он поворачивается ко мне, в тусклом свете его лицо покрывает бледность.

– Сегодня двадцать седьмое сентября, канун твоего дня рождения и… и нашей…

Мое холодное, мертвое сердце съеживается от укола.

– И нашей свадьбы.

– Ты обещала вернуться, – шепчет Артур, качая головой, – но я не поверил. Я думал, ты просто пытаешься утешить меня. Когда я проснулся, ты не дышала. Я своими глазами видел, как заколотили твой гроб. Как… Люси, каким образом ты оказалась жива?

– Я не жива, – отвечаю я, и Мина издает сдавленный возглас, полувздох-полувсхлип. – Уже не жива. Доктор Ван Хелсинг прав. Я заражена, и моя кровь отравлена… – Внезапно все мое тело пронзает нестерпимая боль, наваливается слабость, кружится голова. Я закрываю глаза, но в следующий миг прихожу в себя и ловлю на себе настороженные взгляды всех собравшихся. Делаю вторую попытку: – В Уитби я встречалась с…

– Что с ней творится? – резким голосом спрашивает Мина, а на меня обрушивается еще одна волна чудовищной боли, прожигающей нутро. Дрожа с головы до ног, я прислоняюсь к надгробному камню. Именно так я представляла себе лучи солнца на моей коже – раскаленные, острые, жгучие.

«Ты никоим образом меня не выдашь, никогда и никому обо мне не скажешь». Влад произнес эти слова как заклинание, которое отпечаталось в каждой клеточке моего тела. Как будто навел темные чары.

Боль и в этот раз быстро стихает, точно вознаграждая меня за молчание. Я с трудом сглатываю и поднимаю глаза на доктора Ван Хелсинга.

– Вас позвали ко мне из-за этого, – тщательно подбирая слова, я указываю на свою шею, белую и безупречную под закрытым воротом платья. – Это повторялось много раз.

– Вы подверглись укусам, – уточняет Ван Хелсинг. – Нападениям. И в первый раз это произошло в Уитби.

Я киваю.

– Меня кусал не пес, а… – Я осекаюсь, заранее боясь боли, которая последует, если я снова попробую вслух сказать правду. – После третьего укуса я начала умирать. И умерла бы, если бы до восхода солнца сама не вкусила человеческой крови. Неподалеку от кладбища я наткнулась на бродягу и была так голодна, что не сдержалась… – Я умолкаю, не в силах продолжать.

– О Люси… – стонет Мина. Из ее глаз ручьем текут слезы.

– На вас напал монстр-кровосос, – констатирует доктор Ван Хелсинг. – Я видел его в человеческом обличье, но в темноте не разглядел как следует. Он улетел, обернувшись летучей мышью.

Артур рывком поворачивается к Квинси:

– Видишь? Надеюсь, ты гордишься собой за расстрел невинной, беспомощной женщины. На ней нет греха!

По щеке ковбоя скатывается слеза.

– Но теперь она уже не невинна и не беспомощна, – срывающимся от волнения и растерянности голосом возражает Квинси. – Только что мы все были этому свидетелями. Дитя в объятьях миссис Харкер едва не пало ее следующей жертвой. Любой из нас мог пострадать, и ты – в первую очередь!

– Довольно, – обрывает его доктор Ван Хелсинг. Он изучает меня внимательным, пристальным взглядом. – Люси, каким образом это существо вас отыскало? Ваша первая встреча случилась в Уитби?

Я мешкаю, пытаясь подобрать правильные слова. Джек и Квинси напряженно переминаются с ноги на ногу, теряя терпение, но Ван Хелсинг вскидывает ладонь:

– Дайте ей время, – говорит он им. – По какой-то причине она не может назвать нападавшего, будто не может преодолеть некую преграду. Неужели вы не заметили, как ей больно?

Я испытываю прилив благодарности к доктору.

– Мина знает, что я люблю гулять на утесах в Уитби и что всю жизнь я страдала сомнамбулизмом. Этим летом я едва ли не каждую ночь ходила во сне и часто обнаруживала себя сидящей на скамье у обрыва.

Мне страшно продолжать, однако в глазах доктора Ван Хелсинга и Мины светится понимание. С уст Мины слетает горестный стон.

– Мина, дорогая, ты ни в чем не виновата. Ты не могла меня остановить. Я туда хотела.

– Он ее заманивал, – негромко поясняет Джеку доктор Ван Хелсинг. – Соблазнял.

– Все не так просто, – дрожащим голосом говорю я. – Помните, доктор, как-то за ужином мы с вами беседовали о бессмертии? Я всегда мечтала о свободе. О возможности путешествовать, изучать мир, жить, как живут мужчины. Однако я сознавала, что мне не суждено ничего иного, кроме как принадлежать Артуру.

Голос Артура звенит как натянутая струна:

– Я полагал, ты этого и хотела.

– И сейчас хочу, – всхлипываю я. – Я хочу стать твоей женой, любить тебя и обрести счастье рядом с тобой. А потом вырваться на свободу. Потом, после твоей смерти.

– Вот что он вам пообещал? – поднимает брови доктор Ван Хелсинг.

Я не отвечаю. Не могу даже кивнуть, лишь смотрю Мине в глаза, синева которых в отблесках слез кажется еще более пронзительной.

– Мина, я ничего не могла с собой поделать. Тебе ведь известно, как влекла меня смерть, как она преследовала меня все эти годы.

– О Люси… – шепчет Мина с невыразимой печалью на лице.

Я прижимаю руки к сердцу. Замершее и безжизненное, оно болит так же сильно, как раньше.

– Знай же, что я сама сделала выбор. Я не вполне осознавала, что он означает. Но будь уверена: это был мой выбор, какой бы ужасной ошибкой он ни оказался. – Я склоняю голову, стыдясь собственной глупости. Я не обдумала все как следует. Я не думала вообще. И теперь, в этой форме существования, я навечно обречена приносить людям горе, скрываться, ни к кому не привязываться; мне суждено находиться подле ненавистного и мстительного Влада, а вовсе не того доброго и нежного мужчины, которого я впервые повстречала на утесах. – Я сама сделала выбор. Молю, постарайся меня понять.

– Люси, что значит – вы сами сделали выбор? – медленно произносит доктор Ван Хелсинг. – Никто не выбирает стать жертвой нападения. Разве что… – он запинается, – разве что на вас никто не нападал и вы попросили вас…

– Попросила? – выдыхает Джек. Рука, в которой он держит распятие, бессильно падает.

– Попросила? – изумленно переспрашивает Артур.

Они смотрят на меня, я – на них. Я полагала, что тише, чем сейчас, на церковном кладбище быть не может, однако в эту минуту полностью пропадают всякие звуки. Молчат сверчки, не колышется ни одна травинка. На нас опускается всеобъемлющее безмолвие смерти, могильная тишина окутывает все вокруг невидимым саваном.

А потом Мина бросается на землю, пронзительно воя от горя. Доктор Ван Хелсинг поспешно подхватывает испуганную девочку на руки, в то время как Мина молотит по траве кулаками, противясь попыткам Артура и Джека помочь ей встать.

– Люси, как ты могла? – бессвязно бормочет она. – Как ты могла сотворить с собой такое? Зачем обрекла себя на такие страдания?

Больше всего на свете мне хочется подбежать к ней и обнять, но я боюсь, что Квинси меня застрелит, и потому тоже опускаюсь на траву в нескольких мучительно-близких футах от подруги.

– Я люблю тебя, Мина, – говорю я, но мои слова тонут в ее истеричных криках.

– Ты отняла себя у нас! Ты хоть понимаешь, как жестоко поступила? – кричит она. – Ты безвозвратно запятнала и погубила себя! Погубила свою душу! Ты питаешься кровью живых людей! Я… я не могу… – Плач Мины троекратно усиливает боль в моем сердце.

– Но я здесь, с тобой, – в отчаянии говорю я. – Я здесь, во плоти, с тобой и Артуром, и могу оставаться с вами еще много-много лет! Я никогда вас не покину. Мы с Артуром поженимся, будем навещать тебя и Джонатана, мы все будем вместе! Ваши дети…

– Дети! – ахает Квинси. – Ты – вечная угроза детям миссис Харкер!

Артур бледнеет и падает на скамью, которую только что освободила Мина.

– Артур, – я простираю к нему руки. – В ту последнюю ночь ты говорил, что будешь любить меня такой, какая я есть. Ты сказал…

– Люси, ты чуть не убила ребенка, – шепчет он, раскачиваясь. – Квинси прав, мы все это видели. Я рассмеялся доктору Ван Хелсингу в лицо, когда он сказал мне о своих подозрениях, о том, что он и Джек задумали сделать этой ночью. Я пошел с ними, намереваясь доказать, что они глубоко заблуждаются, пороча твое имя, что было безумием даже предлагать подобный план. Но эта малышка дрожала от страха, а ты схватила ее и… – Он сгибается пополам, уронив голову между коленей, словно вот-вот лишится чувств.

– Как ты мог подумать, что я причиню ей вред? – стону я, уязвленная до глубины души. – Разве ты меня не знаешь? Все вы – не знаете? Я ни за что не навредила бы ребенку!

– Прежняя Люси Вестенра не навредила бы, но ты, ты… – Квинси Моррис плачет.

– Пусть говорит, – вмешивается Джек.

– Люси, управляете ли вы своим голодом? – спрашивает меня доктор Ван Хелсинг. – А клыками? Контролируете ли себя?

Все говорят одновременно: Квинси и Джек спорят, доктор задает вопросы, Артур рыдает на скамейке. Тем не менее в общем шуме четко слышатся слова Мины:

– Прежняя Люси, – глядя на меня, она повышает голос, – терпеть не могла детей. Ты думала, что умело это скрываешь, но я слишком хорошо тебя знала. И теперь, когда ты предала нас, чтобы стать монстром… – Не договорив, Мина вновь разражается слезами, оглушенная горем.

Артур опускается на колени и обнимает ее, баюкает, как ребенка. Оба плачут. Так же он мог бы обнимать меня – с нежностью, защищая от целого мира. Больше он меня так не обнимет. Внезапная уверенность в этом, точно острый кинжал, вспарывает меня снизу доверху, обнажая сердце.

Влад был прав. Артур и Мина меня не примут. Двое самых любимых моих людей скорее откажутся от меня, нежели смирятся с новой формой моего существования. Для них я монстр. Моя обожаемая Мина, ради которой я пожертвовала бы последней каплей крови, считает меня чудовищем, и даже Артур, любивший меня всеми фибрами души, с ней согласен. Они оба отвергли меня, телом и душой.

Квинси вновь вскидывает револьверы, доктор Ван Хелсинг выставляет перед собой связку чеснока, Джек тоже вытаскивает пистолет и дрожащей рукой нацеливает его на меня.

Они прочли на моем лице ярость. Наверное, заметили голубые жилки, проступившие на висках, или клыки, что блеснули при лунном свете, выступив меж ярко-красных влажных губ. Я этого не узнаю, потому что мне не разглядеть своего отражения в их глазах – если я приближусь, один из них меня убьет. Затем, однако, мой гнев стихает, и на смену ему приходит боль. Боль неприятия Миной и Артуром захлестывает меня океанской волной, тащит за собой на глубину. Никогда еще мне не было так одиноко. Я даю волю беззвучным слезам, зная, что, если Квинси снова начнет в меня стрелять, то я не сдвинусь с места и позволю ему меня уничтожить.

Он не стреляет. Впрочем, это уже не важно, ибо пришел миг прощания.

– Всю жизнь я страдала от одиночества, – прерывающимся голосом начинаю я и опускаю взор, чтобы не видеть в чужих глазах страха и ненависти. – Даже те, кто меня любил, не понимали, чего я желала: полной, насыщенной жизни по моим собственным правилам. Быть любимой и в то же время свободной. Я обрела эту свободу, но навеки потеряла каждого из вас.

Снова повисает долгая тишина. Подняв взгляд, я не вижу ненависти – даже на лице Квинси, – лишь безмерную печаль.

– Доктор Ван Хелсинг, спасибо, что пытались меня защитить, – тихо продолжаю я. – Спасибо и тебе, Джек. И тебе, Квинси. Я не знаю никого храбрее вас. – К горлу Квинси подкатывает комок. Я поворачиваюсь к Артуру и Мине: – Я люблю вас обоих так сильно, что не передать словами. И буду любить, пока существую на этой земле. Более вы меня не увидите, обещаю. Я удалюсь навсегда.

– Боюсь, Люси, мы не можем вам этого позволить, – негромко молвит доктор Ван Хелсинг. – Если мы вас отпустим и подвергнем риску жизни других людей, то будем действовать на руку той твари, что вас заразила.

– Так что же, доктор, – устало говорю я, – вы сами меня прикончите? Или это сделает Квинси?

– Нет! – восклицает Артур. – Не троньте ее, вы оба! Дайте ей уйти.

– Артур, ты слышал, что сказал доктор, – отвечает ему ковбой. Его голос, еще недавно такой холодный и полный отвращения, теперь тонок и натянут, как нить. – Мы обязаны ее уничтожить, иначе она продолжит забирать жизни.

– Квинси, не надо, – умоляет Мина. – Прошу, не надо!

На мгновение в моем сердце расцветает радость. Артур и Мина все еще меня любят, что бы там ни говорили. Они не смогут спокойно смотреть, как меня убивают. Я смотрю в глаза Мине, потом перевожу взгляд на Артура.

– Я люблю вас, – повторяю я, вложив в эти слова все чувства, сохранившиеся в моем остывшем сердце. – Прощайте.

– Люси, постой! – с внезапным отчаянием просит Артур. – Подожди, не исчезай!

Но меня уже нет. Я окутываю себя туманом и возвращаюсь в склеп, где укладываюсь в собственную гробницу и плачу до опустошения, покуда во мне не заканчиваются все слезы и все эмоции.

Я ощущаю в воздухе какое-то движение. Подняв глаза, вижу Влада, который в сумраке наблюдает за мной. Его лицо бесстрастно, хотя он все видел и слышал.

– Ну же, давай, – подначиваю я. – Оскорбляй меня, унижай. Насмехайся. Скажи, что ты был прав и знал все наперед. Наслаждайся тем, что меня отвергли.

Он молчит. Я делаю несколько глубоких, прерывистых вдохов. Мертвым, как и моя душа, голосом, говорю:

– Я выполню условия нашей сделки. Удалюсь в твой замок в горах, как ты приказал, и никогда не вернусь в Англию.

– Люси, – произносит Влад. В его устах мое имя звучит как легкий вздох.

– Не отсылай меня морем – тем путем, каким прибыл ты, – продолжаю я тем же тусклым, безжизненным голосом. – Для меня это слишком долго. Понимаю, необходима предосторожность, но я хочу уехать как можно скорее. Я поклялась не выдавать тебя и, можешь не сомневаться, сдержу эту клятву, путешествуя и экипажем, и поездом.

Я жду, однако Влад не отвечает.

– Когда-то я хотела, чтобы мы были вместе. – Я коротко и горько усмехаюсь. – Хотела стать для тебя той, кем была на утесах. Надеялась провести с тобой целую вечность – учиться у тебя, вдвоем путешествовать по миру, быть вместе. Но теперь я знаю, что потеряла тебя так же безвозвратно, как потеряла Артура и Мину. Того, чем я в тебе дорожила, уже нет. Меня здесь больше ничто не держит.

Влад все так же молча следит за мной взглядом, а я ложусь обратно в гранитный саркофаг и сверху накрываюсь крышкой, отрезая себя от остатков скудного света.