Так заманчиво лежать во мраке гроба, вдали от мира и тех, кто, как мне казалось, будет любить меня всегда. Будучи не живой, рассуждаю я сама с собой, я могу просто-напросто игнорировать голод и нежиться в темноте, не рискуя навлечь неприятности на Влада и не причиняя вреда другим людям, как того опасался Ван Хелсинг. Славная маленькая покойница, послушно выполняющая веления мужчин.

Однако смерть меня не устраивает. Меня не устраивает лежать без движения. Еще до захода солнца невыносимая скука пересиливает и мою печаль, и мой голод, и я убеждаю себя, что покинуть склеп – самое разумное решение. Доктор Ван Хелсинг наверняка явится сюда, чтобы покончить со мной, а на подмогу возьмет Квинси и Джека. Что же до Артура… Будет ли он смотреть, как меня отправляют прямиком в адский огонь? Будет ли Мина оплакивать меня, когда я действительно погибну, или, наоборот, порадуется?

Я вытираю глаза, сдвигаю крышку саркофага и сажусь. К моему изумлению, по всему склепу расставлены зажженные свечи. Дорожка из огоньков отбрасывает на стены пляшущие тени и ведет вглубь усыпальницы, где лежат другие мои предки. Я вылезаю из саркофага. Когда моя ладонь касается гранитной поверхности, я слышу звяканье металла. Опустив глаза, обнаруживаю, что кольцо Артура теперь находится на правой руке, рядом с прабабушкиным нефритовым колечком, а на безымянном пальце левой надет медный перстень Влада с кроваво-красным гранатом. Я с горечью разглядываю его, но не снимаю. В конце концов, я заслужила эти кандалы.

Дорожка из свечей ведет меня в недра фамильного склепа Вестенра, где моим глазам предстает целая гора вещей, наваленных посреди каменного пола. Из деревянного ларца высыпалась неприлично огромная куча денег, начиная от наших, британских, и заканчивая купюрами Франции, Германии и Австро-Венгрии. Среди прочего я вижу дорожные паспорта и документы; тут же – сундуки, набитые дорогими, изысканными платьями и вуалями, в основном черными. Здесь и нижние рубашки, и ночные сорочки, и чулки, а еще гребни и прочие туалетные принадлежности за исключением разве что зеркал, а также всевозможная обувь. У стены стоит длинный узкий ящик из прочного дерева, наполненный землей, пахнущей густыми лесами и заснеженными горными вершинами.

Влад не только потрудился тщательно подобрать все необходимое для моего путешествия, но и предоставил мне одно из своих драгоценных мест отдыха для защиты от лучей солнца и посторонних глаз. Я, однако, не растрогана этим подарком, поскольку уже привыкла, что доброта Влада чередуется с жестокостью, и уж если на то пошло, он попросту отсылает меня прочь, как докучливого ребенка. Более всего меня поражает другое: этот ящик – доказательство его неосведомленности о том, что солнечный свет действует на нас по-разному, и я намерена сохранить эту тайну в надежде когда-нибудь извлечь из нее пользу.

Платья меня не интересуют; я останавливаю выбор на простой черной рубашке, брюках и рабочей кепке, под которую можно спрятать волосы. Хорошо, что Владу хватило проницательности включить в запас и мужскую одежду, дабы сделать путешествие более безопасным. Я убираю свадебное платье и туфли в сундук. Надевая удобные темные башмаки, я замечаю письмо с путевыми инструкциями, оставленное мне Владом. Его быстрый, небрежный почерк тверд, как приказ, слова звучат сухо, бесстрастно и по существу.

«Через три дня за тобой приедет экипаж, – пишет Влад. – Вещи и документы, как и ты сама, в целости и сохранности в ящике с землей, будут стоять у кладбищенских ворот, откуда их перевезут в частный вагон поезда на Дувр. Паром доставит тебя в Кале, затем поезд перевезет в Париж, далее ты минуешь еще несколько промежуточных пунктов. В горы ты прибудешь не позднее конца октября». Последние строчки вызывают у меня странное ощущение, как будто пробирают меня до костей. Это прямой приказ, которому я обязана подчиниться.

Несмотря на мое грядущее изгнание и разлуку с Артуром и Миной, я испытываю невольное любопытство, ведь мне предстоит увидеть места, о которых я могла лишь грезить в мечтах. Радостное возбуждение, однако, скоро перерастает в беспокойство и тревогу, мне все тяжелее оставаться в окружении семьи, которую я должна оставить навсегда. И потому еще до того, как первые лучи солнца касаются небосклона, я решаю попрощаться с Лондоном. У дверей склепа я медлю, надеясь увидеть за ними Артура и Мину, раскаявшихся и тоскующих, и в то же время желая избежать встречи с ними, чтобы лишний раз не рвать сердце.

Словно бы уловив раздирающие меня чувства, туман мягко подхватывает меня и окутывает со всех сторон. Мои волосы, кожа и кости превращаются в частицы воздуха, но сознание остается при мне, и я выплываю из усыпальницы в виде легкой дымки. У меня нет глаз и ушей, я ничего не вижу и не слышу, а просто воспаряю над кладбищем и лечу к заднему входу. Там туман опускает меня на землю, и я вновь материализуюсь в женщину.

Я ловлю несколько крупных крыс, утоляю голод и, низко надвинув на глаза кепку, выхожу на безлюдную улицу. Город еще только начинает просыпаться. Под грохот проезжающих экипажей я бреду вдоль вереницы домов, слыша, как соседи желают друг другу доброго утра. Я вдыхаю запах поздних осенних цветов, сожженных листьев, остатков еды на куртке прохожего, мыла в женских волосах и свечного воска, что долетает до меня из лавки.

Даже сейчас, днем, мне кажется, будто у меня опять приступ снохождения. Я будто бы нахожусь в какой-то сюрреалистичной грезе, и в памяти всплывают строчки из стихотворения Китса:

Я иду по улицам и переулкам Лондона, немертвая среди живых. Мой голод то усиливается, то ослабевает по мере того, как я вдыхаю букет из десятков тысяч самых разных видов крови: сладкой или пряной, душистой или затхлой, свежей или прокисшей, жидкой от болезней или пышущей здоровьем. Я сдерживаю себя и просто шагаю дальше, безотчетно выбирая знакомые места: дорожки парка, по которым мы с мама подолгу катались в экипаже, болтая и смеясь; наши с Миной излюбленные магазины и лавочки, где каждая из нас помогала другой примерить новую шляпку или перчатки, просто чтобы лишний раз прикоснуться друг к другу; дома, в которых я танцевала, влюблялась и флиртовала, пряча за ослепительной улыбкой тьму в душе.

В той, прошлой жизни меня провожали завистливые взгляды – моя красота и откровенная непохожесть на остальных притягивали внимание как мужчин, так и женщин. Однако мои роскошные наряды, дорогие головные уборы, элегантные перчатки и безупречно пошитые туфельки заставляли тех и других сдерживать эмоции – по крайней мере в моем присутствии, – и проявлять вежливость, то есть, как и предвидел папа, вести себя учтиво, при условии, что я сама буду соблюдать приличия и держаться во всех отношениях безупречно.

Но сейчас, в простой рабочей одежде, в отсутствие шелков и драгоценностей, которые делают мои раскосые глаза, смуглую кожу и чересчур черные волосы более приемлемыми для общества, мой вид вызывает лишь неприкрытую враждебность и отвращение. Дамы демонстративно переходят на другую сторону улицы, дабы не пересекаться со мной, гувернантки отводят своих подопечных в сторону, защищая их от неприглядного иноземца.

– Доки вон там! Убирайся домой! – выкрикивает какой-то мужчина. Я пропускаю его слова мимо ушей, но он не унимается: – Проклятые китаезы, куда ни глянь, они повсюду! Проваливайте к чертям вместе с вашим шелком и специями!

Его спутник ехидно поддакивает:

– Да-да, и заодно прихватите с собой своих девок и опиум.

Минуты превращаются в часы, день тает, превращаясь в ночь, по очереди восходят и заходят в небе луна и солнце, а я продолжаю идти, встречая на пути воспоминания, проблески радости и волны горя, грубые окрики и еще более оскорбительные взгляды. Останавливаюсь я только для того, чтобы поймать очередную птицу, белку или лису – любую живность, чья кровь способна притупить мой голод. Я не знаю усталости, не нуждаюсь в сне.

И вот вечером третьего дня, когда солнечный свет постепенно гаснет, я улавливаю запах чеснока. Резкий аромат выдергивает меня из полузабытья. Я забрела в бедный квартал, где лица у людей худые и утомленные. Иду на запах и оказываюсь перед палаткой, в которой чета пожилых китайцев предлагает покупателям горячие, сытные пельмени с говядиной и креветками. У меня текут слюнки, но виной тому не кровь, а еда, и когда хозяйка дружелюбно машет мне рукой, я подхожу к палатке, хотя в последние дни сторонилась людей. Женщина накладывает на тарелочку два пельменя и поливает их густым темным соусом, который еще сильнее пахнет чесноком. Я беру тарелку и взамен протягиваю несколько монет из оставленного Владом запаса. Коротко кивнув, женщина возвращается к работе.

Я с опаской смотрю на тарелку. Влад не выносит чеснока и вкуса человеческой пищи. Мне чеснок определенно не вредит, но как насчет еды?

Я осторожно надкусываю пельмень, ожидая ощутить во рту горстку пепла, но он оказывается на удивление вкусным. Я закрываю глаза, наслаждаясь палитрой вкусов: резкость лука, богатая, с дымком, насыщенность мяса, терпкие согревающие нотки разнообразных пряностей – все это смешивается у меня на языке. Я воображаю рядом с собой папа, вижу озорной прищур его добрых глаз, слышу добродушный раскатистый смех. Он с искренним удовольствием наблюдает, как я пробую одно из тех блюд, что обожает он сам. «Ты моя дочь, – говорит он мне, – и какой бы выбор ты ни сделала, у тебя есть на то веские основания. Учись жить в новой форме, Люси, и постарайся быть счастливой, как ты того заслуживаешь. И всегда будешь заслуживать».

Мое лицо мокро от слез. Я съедаю первый пельмень, за ним второй.

Возможно, это существование будет не таким, как я надеялась. Возможно, мне придется принимать во внимание целую кучу факторов, о которых я в своем человеческом эгоизме даже не задумывалась. Но при всем том со мной могут случаться и маленькие радости, простые и скромные, вот как сейчас. Возможно, там, в далеком замке, я научусь ставить перед собой цели, ограничиваться только человеческой пищей и кровью животных, избегать новых убийств. И возможно, я по-прежнему смогу быть дочерью, достойной родительской любви и гордости.

Но едва я успеваю вдохновиться этими надеждами, как мои ноздри ощущают его – запах. Он разжигает мой голод в тысячу раз сильнее чеснока. Я резко распахиваю глаза и вижу мужчину. Низенький, пухлый, непримечательной внешности, скорее всего, как и я, выходец из Юго-Восточной Азии. На подбородке шрам, усталый взгляд, но улыбка, которую он дарит старикам, покупая три пельменя, озаряет его лицо добротой. А его кровь, о, его кровь, с привкусом подкопченного чеснока, вызревших на солнце фруктов и чистой корицы, являет собой странную, но совершенно чарующую смесь. Я задерживаю дыхание, стараясь не поддаваться запаху, но только чувствую его сильнее.

Я уже несколько дней не пила человеческой крови, и потому, находясь так близко от источника этой неописуемо соблазнительной крови, лучше которой я не нюхала, я понимаю, что устоять перед искушением будет трудно. Нет, не трудно. Невозможно.

Смех папа. Улыбка мама. Намерение вести достойную жизнь и гордиться собой. Все это исчезает в мгновение ока, рассеивается под напором зверского голода, который рассылает по всему телу мощные импульсы. «Я не стану убивать, – уговариваю я себя, – только попробую его кровь, а потом отпущу. На этот раз я постараюсь остановиться». В конце концов, мне удалось несколько дней продержаться без человеческой крови. Неужели я не заслужила награду?

При моем приближении глаза мужчины расширяются, я ясно вижу собственное отражение в темных озерах его зрачков. За время своих скитаний я представала перед людьми невзрачным пареньком-азиатом, грязным и обтрепанным, но сейчас нарастающий голод преображает мою кожу и глаза, придавая им сияние, и моя новая красота резко контрастирует с одеждой бедняка. Поразившая меня дьявольская инфекция распознала следующую жертву и теперь старается заманить ее в ловушку.

Незнакомец тихо, с благоговением, задает мне вопрос на каком-то незнакомом языке, но, когда я отступаю в тень здания, не колеблясь идет за мной, прочь от света, звуков готовки и гула голосов у торговой палатки, перед которой уже выстроилась небольшая толпа желающих полакомиться пельменями.

«Я выпью совсем немного, – убеждаю я свой разбушевавшийся аппетит, – и сразу же остановлюсь».

Вокруг нас начинают виться языки тумана. Он окутывает нас, и люди проходят мимо, не оглядываясь. Глаза мужчины полуприкрыты, тарелка в руке подрагивает. Я забираю ее и ставлю на ступеньку крыльца. Его дыхание остается ровным. Дальше все сливается в мутную круговерть.

Только что я смотрела на человека, чья кровь благоухает, как божественный эликсир, а в следующий миг его тело с двумя алыми дырочками на шее распростерто у моих ног, бескровное, бездыханное, безжизненное. Невидящие глаза таращатся на меня. Мертвая рука безвольно соскальзывает с груди, и на безымянном пальце я замечаю тоненькое обручальное колечко из дешевого металла. Меня бьет дрожь. Я опускаюсь на ступеньку. Все случилось очень быстро. Как же так? Я ведь обещала себе остановиться. Не помню, как выпустила клыки… Я опять совершила убийство. Лишила жизни чьего-то мужа, брата, друга, сына или даже отца. Забрала кровь, на которую не имела права, отняла у какой-то семьи родного человека.

– Я же хотела остановиться, – шепчу я. – Хотела…

– Люси, – раздается голос Влада, такой отчетливый, что я вздрагиваю и озираюсь по сторонам, ожидая увидеть его зловещий силуэт, однако рядом никого. Голос звучит у меня в голове, и только. – Помни, что ты мне обещала.

Мое тело действует само по себе: я вызываю туман и с его помощью поднимаю мертвеца на ноги, так же, как сделал Влад с убитой мной женщиной. Оказавшись в вертикальном положении, моя жертва, чьи остекленевшие глаза по-прежнему распахнуты, начинает механически двигаться вперед, уходит в сгущающийся туман, чтобы исчезнуть в нем без следа. На моих глазах мертвец, спотыкаясь, плетется к причалу, где пришвартованы грязные обветшалые лодки, и внутри у меня все переворачивается от отвращения к себе. А потом я улетаю прочь.

Рассекая туман, я спешу по темным улицам Лондона, невидимая для прохожих, и только животные поднимают головы и настороженно принюхиваются, когда я проношусь мимо. Наконец я снова на церковном кладбище. Возвратясь в фамильный склеп, я молча стою у гробницы, на которой высечено мое имя. Я знаю, знаю, что получила по заслугам. Квинси меня ненавидит, Артур и Мина отвергли, доктор Ван Хелсинг решительно намерен меня убить – и поделом мне. Будь здесь зеркало, в нем бы отразилась моя истинная суть: я – демон, порождение ада, чья кожа испещрена следами содеянного.

Я продала душу, чтобы жадно схватить и принять проклятье, и отныне все, что меня ждет, – вечные муки и отвращение к себе, ненасытный голод и глубокое, беспросветное одиночество. Владу нет до меня дела, Мина и Артур уверены, что мне лучше было бы умереть, с родителями уже никогда не воссоединиться. Не осталось никого, кто бы меня любил, кто мог бы спасти.

Я углубляюсь в озаренную свечами дальнюю часть склепа, и среди горы новых вещей мой взгляд выхватывает деревянный гребень. Я подумываю сломать его, вонзить в сердце острый обломок и избавить мир от недоразумения, коим я стала. Однако окончательная смерть не сотрет моих преступлений. Темное пятно моих злодейств уже расползается, точно отравленные чернила. На что я согласилась? Какой удел избрала?

Продолжая этот путь, я буду разрушать все, к чему прикасаюсь, причинять боль всем, кого люблю. Мне остается лишь удалиться от мира, ибо я не достойна ничего и никого в нем. И однажды, проведя в отшельничестве столько, сколько нужно для раскаяния, я наберусь смелости пронзить собственное сердце. Найду мужество умереть.

Во мне борются ярость, скорбь и ненависть к себе. Я крушу шкатулки с драгоценностями, коробки с обувью, разбиваю об пол склянки с духами, пинаю сундуки с деньгами, рву платья, шляпки, вуали и разбрасываю обрывки по всему склепу. Все это больше не имеет значения. Вообще. Все это – ничто, как и я сама. Мой каблук цепляется за очередной ларец, от злости я пинком переворачиваю его вверх дном, оттуда сыплются бумаги. Из кучи документов выглядывает какой-то конверт. В слепом бешенстве я хватаю его, собираясь разорвать его на клочки. Хватит с меня холодного, приказного тона того, кто хитростью заставил меня думать, будто я ему небезразлична, кто меня дурачил, утаивал важное, а после имел наглость обвинять в том, что я ему доверилась.

Однако увидев на плотном кремовом конверте надпись, сделанную аккуратным убористым почерком – каллиграфическим почерком гувернантки, я застываю на месте.

«Для Люси», написала Мина. А на обороте, под невзломанной печатью, крохотными буквами, будто не предназначенными для моих глаз, вывела: «Пожалуйста, проследите, чтобы она это получила». Кому была адресована просьба? Владу? Только он мог оставить письмо здесь.

Бесконечно долгое мгновение я не дыша смотрю на конверт. Ко мне возвращается ощущение нереальности происходящего. Определенно, это новый приступ снохождения. Я снова блуждаю в тумане грез, ведь Мина ни за что не написала бы мне теперь, когда питает ко мне страх и ненависть.

Обескураженная, едва смея надеяться, я опускаюсь на колени, вскрываю конверт и извлекаю из него стопку бумажных листков, с обеих сторон исписанных безупречной рукой Мины.

Моя драгоценная Люси,

эти строки я пишу 30 сентября, через два дня после того, как Артур, мистер Моррис, оба доктора и я встретились с тобой. Новость о твоей кончине разбила мне сердце, и я никогда не думала, что увижу тебя снова. Как бы ни противилась моя душа, я не могу подавить радость, которую испытала, еще раз услышав твой голос. Эта радость развеивает мой страх и ужас перед сделанным тобой выбором.

Я жалею, что не стала тебе той подругой, которой ты заслуживала, ведь тогда, возможно, ты решилась бы поговорить со мной, прежде чем принимать решение в одиночку. Люси, в ту ночь ты была так печальна. И хотя мистер Моррис видел в тебе источник зла и соблазна – во всяком случае, поначалу, – я видела лишь твое одиночество и отчаяние. Знай же, что моя любовь и дружба всегда пребудут с тобой. То и другое осталось бы неизменным, если бы ты умерла естественным образом, останется неизменным и теперь… Даже не знаю, какое слово тут подобрать. В твоем теперешнем состоянии, полагаю.

Той ночью мы видели, как ты скрылась в усыпальнице, и доктор Ван Хелсинг намеревался последовать за тобой. Он сообщил нам, что, если пронзить твое сердце деревянным колом и отрубить тебе голову, твоя душа будет спасена, и ты вознесешься на небеса, куда и должна была отправиться. Услыхав это, бедный Артур, всегда такой тихий и кроткий, попытался наброситься на доктора и набросился бы, не оттащи его двое других джентльменов. Он все еще любит тебя, Люси, любит так горячо, что при мысли об этом у меня наворачиваются слезы. В конце концов, вернув малютку родителям, доктор Ван Хелсинг и его спутники смягчились и решили разойтись по домам.

Взяв себя в руки, Артур сказал мне: «Миссис Харкер, знаю, вы любите Люси не меньше моего. Доктор уверен, что днем она будет спать в склепе, опасаясь солнечного света, и я подозреваю, что утром Ван Хелсинг и Джек вернутся туда, чтобы ее убить».

«О нет! – вскричала я. – Они не станут этого делать. Они не посмеют!»

«Мистер Моррис с ними заодно, а значит, кроме нас с вами, защитить Люси некому. Простите, миссис Харкер, мне крайне неловко просить вас о помощи, зная, что ваш муж болен и долг велит вам находиться рядом с ним, но все же, умоляю, давайте вместе вернемся в склеп и не дадим Люси в обиду.

Никогда прежде я не видела мужских слез. Джонатан ни разу не плакал, даже в самые тяжкие дни, когда его одолевал недуг и я знала, что он с трудом сдерживается. Артур же, обращаясь ко мне, безутешно рыдал, а я могла лишь положить руку ему на плечо и сказать: «Не переживайте, друг мой, я буду стоять с вами на страже до самого рассвета».

Что ж, Люси, Артур не ошибся. Остаток ночи мы вдвоем дежурили у ворот кладбища, и на восходе солнца доктор Ван Хелсинг, такой же свирепый охотник, как и мистер Моррис, явился снова, и не один. По его лицу я сразу поняла: он не успокоится, пока не уничтожит тебя.

Я в самом деле боялась, что они с Артуром друг друга убьют. Артур отказывался пропускать доктора Ван Хелсинга, и доктору Сьюворду с мистером Моррисом пришлось его скрутить. О, как жестоко они обошлись со своим другом!

«Сожалею, миссис Харкер, – сказал мне мистер Моррис. – Весьма сожалею, что вы остались».

«Я тоже не сойду с места, – заявила я доктору Ван Хелсингу, упав ему в ноги. – Вы и меня убьете, мистер Моррис? Или это сделаете вы, доктор Сьюворд? Заклинаю, не трогайте Люси. Не отнимайте у нее жизнь».

«Это нельзя назвать жизнью, мадам Мина, – тихо молвил доктор. – Лишенная души, она обречена на отвратительное греховное существование. Во имя вашей прошлой любви к ней, дайте мне пройти».

«Лишенная души? Греховное существование? Немедленно возьмите назад ваши слова! – Впервые в жизни я так бушевала, и четверо мужчин застыли в изумлении. – Если вы пришли убить Люси, то сначала вам придется убить меня. Ну же! Вот моя голова, вот мое сердце. Да я скорее сама брошусь под пули, чем позволю вам уничтожить ее!»

Люси, я ручалась за свои слова. За каждое из них.

Меня убеждали, что ты едва не погубила ребенка, на что я возразила: «Я была не права, упомянув о нелюбви Люси к детям. Может, она их и не любила, но и пальцем бы не тронула. Даже теперь. Я давно и преданно люблю Люси, и мне следовало бы извиниться перед ней за мое безосновательное предположение».

«Ваше предположение вовсе не безосновательно», – покачал головой мистер Моррис.

«Доктора тщательно осмотрели девочку, – резонно заметила я. – На ней ни царапинки. Люси не причинила ей вреда, хотя могла. Прошу, уходите. Оставьте Люси в покое».

Доктор Ван Хелсинг устремил на меня взгляд, исполненный безграничной печали.

«Мадам Мина, – сказал он, – вы сами не понимаете, о чем просите».

Однако моя мольба, должно быть, его тронула, и все члены отряда поклялись уйти и в этот день более не возвращаться. Я положилась на их обещание, Артур же им не поверил и остался с тобой. Я поспешила домой к Джонатану. На закате я снова пришла на кладбище и увидела, что Артур сидит на скамье, обхватив голову руками.

«Я не могу ее оставить, – сказал он. – Не могу расстаться с любимой».

Еще две ночи и один день мы охраняли тебя. Время от времени я отлучалась проверить, как себя чувствует Джонатан, но после вновь возвращалась, чтобы поддержать Артура. Написание этих строк помогало мне отвлечься и унять страх, ибо каждую минуту я ощущала присутствие некоей невидимой сущности, которая следила за нами. Интуиция подсказывала мне, что сущность эта не желает навредить ни мне, ни Артуру… по крайней мере, сейчас. И я знала, что она как-то связана с тобой.

Я читаю исповедь Мины и плачу. Внизу страницы расплылась большая клякса, а на последнем листе аккуратный почерк Мины делается неровным и взволнованным.

О Люси! Сколько печальных новостей с тех пор, как я тебе писала!

На третий день я осталась дома, поскольку Джонатан начал переживать из-за моих долгих отлучек и плохого аппетита. После обеда он задремал – с того злосчастного путешествия его мучает бессонница, – и хорошо, что задремал, потому что к нам прибежал Артур, и вид у него был совершенно безумный.

«Миссис Харкер, она исчезла! – сообщил он. – Люси исчезла!»

Тем утром оба доктора и мистер Моррис вернулись на кладбище с деревом и железом, а Артур, ослабев от недостатка пищи и сна, не мог им противостоять. Пришедшие силой заставили смотрителя открыть двери фамильного склепа Вестенра… однако их глазам предстал лишь пустой гроб и ни единого твоего следа. Возможно, ты покинула склеп несколькими днями ранее.

Где ты, моя дорогая? Неужто я пишу это письмо в никуда?

Сразу по возвращении в Англию мы с Джонатаном получили известие о кончине мистера Хокинса. Он любил Джонатана как родного сына и оставил ему в наследство адвокатскую контору и все свое состояние. Думаю, ты представляешь, как тронут был мой супруг. Несмотря на болезнь, Джонатан настоял на немедленной поездке в Лондон, поскольку он стал партнером. Я тоже должна была ехать, дабы позаботиться о нем в пути.

Я и без того была измучена беспокойством о здоровье Джонатана и скорбью по мистеру Хокинсу, поэтому новость сразу о двух смертях, твоей и миссис Вестенра, едва меня не добила. Я написала Артуру, сообщив, что мы в Лондоне, и он, обуянный ужасом, приехал ко мне в самый канун вашей свадьбы. Он поделился со мной странными идеями доктора Ван Хелсинга относительно вашего с матушкой ухода из жизни. Тем вечером я солгала мужу, сказав, что Артур пригласил меня на вечеринку в кругу близких в честь твоего выздоровления. Так я впервые обманула Джонатана.

Ах, Люси, в тех горах с ним в самом деле случилось нечто кошмарное. Он никогда не рассказывал об этом и, боюсь, никогда не расскажет. Он лишь упомянул, что в поездке вел дневник и желал бы избавить меня от подробностей, однако, если я сама захочу, он позволит мне его прочесть. Какое счастье – искренняя любовь и доверие супруга… и все же мне страшно даже прикасаться к этому дневнику. Чутье подсказывает мне, что он может содержать в себе нечто важное, и не только для меня и Джонатана, но и для тебя. Почему мне так кажется? Этого я не могу объяснить даже самой себе.

Люси, прошу, не уходи. Не бросай нас. Мы с Артуром тебя любим и хотим оказать помощь. Прочти письмо, найди нас, дай знать, чем тебе помочь. Мы ничего не боимся. Мы знаем, что ты не причинишь нам вреда.

Останься, душа моя, избавь нас от мук утраты. Знаю, ты поступала дурно, и новая форма существования вынуждает тебя совершать ужасные, неописуемые злодейства, однако должен же быть способ помочь. Мы придумаем план и все обсудим, ты, Артур и я, а со временем нам, возможно, удастся изменить мнение доктора Ван Хелсинга и заручиться также и его поддержкой.

Какой острый, отточенный ум у этого человека! Пишу и вздыхаю, понимая, что даже для меня это звучит глупо и чересчур оптимистично. Доктор Ван Хелсинг опасно упрям, несгибаем, бесстрастен и расчетлив. Он – словно поезд на рельсах, который не сворачивает с пути и движется прямиком в пункт назначения. И все-таки мы пересечем этот мост, когда он перед нами появится, правда же, моя Люси?

Кончаю мое письмо и запечатываю его поцелуем. Люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя.

Прошу, найди меня. Не покидай нас.

Твоя Мина

Я перечитываю письмо снова и снова. Провожу пальцами по словам, глажу их и плачу, плачу, пока не выплакиваю все слезы. Эти строчки писала Мина. Писала в то время, когда они с Артуром были рядом со мной, оберегали меня и яростно защищали от доктора Ван Хелсинга. Они по-прежнему меня любят. Они любят меня даже теперь, как я и надеялась, и всегда будут любить. Напрасно я сомневалась, напрасно позволила Владу поколебать мою веру в них. В шоке и в пылу эмоций Мина назвала меня монстром, но в действительности она так не считает. Никто бы не адресовал монстру подобное письмо, пронизанное любовью и преданностью.

Трепеща от счастья и благодарности, я прижимаю листок к сердцу. Однако чем могут Артур и Мина мне помочь? Перед лицом проклятья они еще беспомощнее меня. Они не видели воочию зло, которое я творила… не были свидетелями тому, как я отбирала человеческие жизни.

Хочется верить, что рядом со мной им ничто не угрожает, но разве я могу отвечать за себя после случившегося сегодня? Я не владею собой и больше себе не доверяю. Кроме того, оставаясь с ними, я лишь буду служить постоянным напоминанием о страхе, боли и утратах. Им обоим будет лучше без меня. У Мины есть Джонатан, у Артура – его друзья, а когда-нибудь, даст Бог, появится и хорошая женщина, которая сумеет полюбить его лучше, чем я, как ни мучительно мне это признавать.

Я обязана их отпустить. Обязана научиться жить с собой и со своими деяниями.

У меня есть это письмо – доказательство любви и дружбы. Оно будет придавать мне сил и напоминать, что некогда я была любима – и любима до сих пор, – и этим мне следует удовлетвориться.

Я целую письмо, складываю листок и прячу его за корсаж, к самому сердцу. А потом пробираюсь сквозь учиненный мною хаос. Подбираю с пола документы и немногие вещи, которые не успела разбить, сломать или разорвать. Складываю все в багаж, надеваю длинное дорожное черное платье, на лицо опускаю плотную креповую вуаль. Превращаю себя и свои пожитки в столб тумана, плавно перемещаюсь из склепа к воротам церковного кладбища и жду.

Все содеянное мной вечно будет стягивать меня невидимой цепью. Я ощущаю каждое ее звено – на шее, на запястьях, на щиколотках. Однако сейчас я чувствую себя сильнее, чем час назад, и, когда вместе с первым рассветным лучом в небе на безлюдной улице появляется экипаж, я прижимаю ладонь к груди, где подтверждения любви и поддержки согревают мое хладное сердце. И я позволяю себе надеяться – пускай даже моя надежда призрачна, как волшебный сон, – что однажды я снова увижу и Мину, и Артура.