Я просыпаюсь в кромешной тьме, окутанная бодрящим ароматом кедра. К своему изумлению, никаких других запахов я не ощущаю, а еще вокруг стоит тишина. Пошевелив затекшими руками и ногами, я обнаруживаю, что лежу на мягкой шелковой перинке. Локти упираются в какую-то жесткую конструкцию. Нахмурившись, пытаюсь принять сидячее положение и тут же с гулким стуком ударяюсь макушкой в низкий, всего в нескольких дюймах от лица, потолок.

Когда глаза немного привыкают к темноте, я различаю стенки из гладкой древесины. Нижняя часть моего тела утопает в волнах пышной юбки из кремового шелка. На мне надето свадебное платье, в волосах и на груди – цветки белой гардении, уже увядшие.

Я очнулась в собственном гробу.

В панике я молочу кулаками по плотно пригнанной крышке, соображая, догадался ли кто-нибудь положить мне в гроб колокольчик. Так часто делают на случай, чтобы похороненный смог позвать на помощь, если вдруг окажется жив.

«Но я-то не жива», – думаю я, и этот черный юмор граничит с истерикой. Однако эта же мысль меня и успокаивает: раз я не жива, то и в воздухе не нуждаюсь. Тем не менее сосущая пустота внутри напоминает, что пища мне все же необходима. Давно ли я утоляла голод? Сколько часов или дней прошло с тех пор, как я бросила мертвого бродягу на темной улице?

Меня душат угрызения совести, но я отгоняю их прочь. В первую очередь надо выбраться из гроба. Я вспоминаю, с какой легкостью подхватила на руки того несчастного, хотя он был намного крупнее и тяжелее меня. Новая форма существования подарила мне огромную физическую силу, многократно больше человеческой.

Я сжимаю в кулак правую руку, ту, на которой ношу прабабушкино кольцо с нефритом. Примериваясь, медленно ударяю по крышке. Слышится ободряющий треск, и я закашливаюсь: сверху на меня дождем сыплются щепки. Я бью снова и снова, пока в центре крышки не появляется кривая трещина. Продолжаю бить, и когда древесина становится достаточно податливой, выламываю крышку по кускам и снова пробую сесть. Голова опять упирается в твердую поверхность, на этот раз – в каменную. Ложусь обратно и, не веря собственным глазам, таращусь на гранитный саркофаг, в который помещен мой гроб. В плечо втыкается что-то острое; обернувшись, я обнаруживаю железный гвоздь, один из многих, вбитых в крышку гроба. Мало того, что меня замуровали в камне, так еще и гроб накрепко заколотили гвоздями из чистого железа. Кто-то всерьез боялся, как бы я не восстала из мертвых.

– Ван Хелсинг, – тяжко вздыхаю я.

Все эти предосторожности при похоронах четко указывают на славного доктора. Впрочем, он лишь стремится защитить живых, как стремился защитить меня.

Я изучаю взглядом массивную глыбу над головой. Должно быть, меня поместили в главный зал фамильного склепа, рядом с папа и бабушкой с дедушкой. Их саркофаги сделаны из резного гранита, и хотя вскрывать гробницы не предполагалось, все они имеют крышки, которые не трудно снять.

Если я сумела пробить кулаком дерево, возможно, получится убрать и плиту над моей головой. Я нетерпеливо отшвыриваю в сторону свадебный букет и упираюсь ладонями в камень, отчаянно пытаясь сдвинуть его вбок. Постепенно, с кряхтением и пыхтением, я немного отодвигаю плиту и вижу просачивающийся откуда-то бледный свет. Острое зрение позволяет мне в мельчайших подробностях разглядеть потолок фамильного склепа Вестенра: дохлую муху со сломанным радужным крылышком, запутавшуюся в паутине; кладку белесых паучьих яиц, упрятанных в потолочную трещину; случайно занесенный ветром и давно высохший листок, застрявший меж камнями.

Наконец мне удается обхватить крышку пальцами и полностью спихнуть ее в сторону. Я сажусь и обвожу взглядом склеп, где провела столько лет, предаваясь грезам. Совсем недавно я лелеяла глупые романтичные мечты о смерти – о том, как снова окажусь рядом с папа, встречу всех, кого любила и потеряла. Влад был прав: я идиотка.

Опираясь на стенки гробницы, я выбираюсь наружу, едва не кувыркнувшись обратно, когда пышный, тяжелый подол цепляется за разломанную деревянную крышку. Я раздраженно рву ткань, избавляясь от ненужного объема, пока от вороха юбок не остается лишь один неровный слой кремового шелка. Швеи потратили несколько месяцев, расшивая подол крохотными жемчужинами, а я за секунды уничтожаю плоды их трудов. Они создали платье, которое должно было поразить всех гостей на свадьбе, но сейчас мне нужен удобный наряд, не сковывающий движений. Я удовлетворенно оглаживаю упрощенную версию платья и нащупываю на бедре небольшой бугорок. К шелковой материи пришит кармашек, а в нем – пуля, которая не смогла убить Квинси Морриса. Видимо, он попросил мою камеристку похоронить эту пулю вместе со мной. С болью в сердце я смотрю на амулет, так много для него значивший, а потом убираю обратно в кармашек. Вряд ли Квинси полагал, что его оберег поможет мертвой Люси, но я ведь не мертвая, а значит, талисман удачи мне пригодится.

Я снимаю изящную вуаль из кремового девонского кружева, но оставляю на голове корону из белых гардений. Кто-то потрудился искусно вплести и закрепить их в мои длинные, струящиеся свободными волнами волосы, а я слишком голодна, чтобы терять время, вытаскивая цветы.

Мой взгляд падает на свежевысеченное имя на надгробии папа. Теперь надпись гласит: «Филип Вестенра-мл. и его супруга Одри». Он и мама наконец-то воссоединились. Я склоняюсь поцеловать их имена и, глотая слезы, накидываю на их надгробие мою свадебную вуаль. Мысль о том, что теперь они оба здесь и вместе, одновременно и утешает, и причиняет неописуемую боль. Я оборачиваюсь и читаю надпись на моем собственном надгробии. «Здесь покоится Люси Вестенра». Люси Вестенра мертва, ее больше нет, будто бы утверждает надпись.

Неправда. Люси Вестенра не мертва, она существует, и с каждой секундой она все голоднее.

Я подхожу к дверям склепа. Тонкая щелочка между ними пропускает внутрь свет, слишком тусклый для утреннего. Я заглядываю в щелку и вижу бархатное темно-синее ночное небо, раскинувшееся над церковным кладбищем. Судя по увядшим цветам в букете невесты, меня похоронили не меньше двух дней назад, если не больше. Сколько ночей минуло с тех пор, как мы с Артуром уснули в обнимку на моей постели перед самым рассветом? Наверняка сказать не могу.

Я толкаю двери, но они, как всегда, заперты снаружи и не поддаются. Вне всяких сомнений, предусмотрительный доктор Ван Хелсинг проследил, чтобы сторож провернул ключ в замке, а может, и самолично запер вход, не доверив это дело никому другому.

Я смотрю на свои худые, бледные руки, зная, что теперь в них хватит силы выломать двери, однако мне не хочется разрушать место упокоения членов моей семьи, тем более что все они находятся буквально у меня за спиной. Я подавляю растущее отчаяние и задумываюсь.

Туман. Он вынес меня из дома, привел ко мне потенциальных жертв и помог вернуть детей в приют. Надеюсь, он же поможет мне выбраться из склепа.

Уже в следующую минуту тоненькая струйка тумана пробивается внутрь и обвивается вокруг моей талии, точно веревка. Я плыву по воздуху и – невероятно! – просачиваюсь сквозь щель, как будто мое тело обратилось в пар. Несколько мгновений, и я стою у той самой скамьи, где по доброй воле отдала Владу свою невинность.

Я невольно расплываюсь в торжествующей улыбке. Может, эта форма существования и есть проклятье, однако же она наделила меня несказанной силой. Теперь никакие гранитные плиты или запертые двери меня не удержат. Мир распахнулся передо мной как на ладони, и я возьму его в руку, прикрою ладонью, как светлячка, и решать, лелеять его или раздавить, буду только я.

Однако ликование быстро угасает. Я снова дьявольски голодна, и ответ на вопрос, чем утолить этот дикий голод, очевиден. «Я не причиню вреда людям», – мысленно говорю себе я, стиснув зубы. Не знаю как, но сегодня я устою перед соблазном и обойдусь кровью животного, какой бы пресной и жидкой она ни была. Кровь есть кровь, и второго человекоубийства я не совершу. Артур по-прежнему любит и хочет меня, и я не оскверню нашу любовь. Меня вдруг осеняет: а что, если убивать кого-то необязательно? Что, если просто выпить немного крови, чтобы насытиться, и не лишать жертву жизни? В конце концов, Влад кусал меня дважды, но не убил, а только ослабил, и вдобавок он говорил, что много раз пил кровь Джонатана. Я прижимаю сцепленные руки к животу, к тому месту, где в пасти изголодавшегося чудовища теплится крохотная искорка надежды.

– Люси, иди ко мне.

Услыхав голос Влада, я напрягаюсь. На кладбище, однако, никого.

– Я сказал, иди ко мне.

Ноги сами собой начинают двигаться. Ступни в белых туфельках шагают вперед, хотя я им этого не велела. Лента тумана соскальзывает с моей талии и, словно призывно согнутый палец, вьется впереди, уводит меня с кладбища. Что-то будто подталкивает меня двигаться в неизвестном направлении. В попытке устоять я цепляюсь за фонарный столб на темной и пустынной улице, но тело мне больше не принадлежит, руки разжимаются, я продолжаю двигаться.

– Ты не можешь мне сопротивляться, – спокойно произносит Влад. – Для тебя мое слово – приказ.

– Куда ты меня ведешь? – Я растеряна и напугана, тело – словно марионетка, которой управляют невидимые руки Влада. – Ответь, и я пойду без принуждения.

– Я слишком хорошо тебя знаю, – в его голосе слышится улыбка, – и предпочту не рисковать. Будь добра, поторопись. В нашем распоряжении не вся ночь.

Туман поднимает меня над землей. Моя длинная, неровно оборванная шелковая юбка трепещет на ветру, я плыву сквозь туман мимо закрытых лавок и безмолвных домов, в которых спят люди. В сумраке ночи я миную с полдесятка небольших фигурок, что движутся плечом к плечу, простирая ко мне руки.

– Нет, только не это снова. Только не дети, – выдыхаю я. – Влад, убери меня подальше от них.

– Мы не выбираем тех, кого к нам влечет. Ко мне – красивых молодых женщин, к тебе – бедных сироток, – смеется Влад, но туман начинает двигаться быстрее и уносит меня прочь.

Наконец я оказываюсь перед черными коваными воротами с изящной фигурной отделкой. Расположенный за ними особняк из красного кирпича выглядит внушительно и богато. Высокие окна, по обе стороны от крыльца – белые мраморные львы. Из открытой двери доносится шум вечеринки: смех, оживленные разговоры, звон бокалов, веселая фортепианная мелодия. Туман вталкивает меня внутрь. Я иду на звук и теплый свет и оказываюсь в огромном бальном зале, где ярко горят свечи, а стены увешаны картинами.

Зал наполнен публикой разной степени наготы.

Толстяк в одной льняной сорочке гоняется за тремя голыми темнокожими девушками, половинки его ягодиц трясутся от напряжения и восторга. Обитый парчой диван скрипит под тяжестью развеселых гостей, экспериментирующих с целым арсеналом веществ. Какой-то мужчина втягивает ноздрей горсть сверкающего серого порошка, женщина у его ног осушает бокал с ядовито-зеленой жидкостью, тут же обмякает и роняет голову ему на колени, рассыпав длинные темные кудри. На другом конце комнаты шумно играют в жмурки: женщина с завязанными глазами, спотыкаясь, кидается в разные стороны, и ее груди подпрыгивают, когда она пытается поймать одну из хихикающих мулаток, что бегают вокруг нее. Повсюду стоят диваны, кресла и даже кровати, занятые предающимися кутежу людьми, повсюду мелькают чьи-то губы между чьих-то ног, руки, что гладят голые ляжки, блестящие волосы и лоснящаяся кожа разных оттенков – угольно-черного, темно-красного, медного.

Все это, однако, меня не привлекает. Стеклянные взгляды, бессмысленные улыбки, болтающиеся головы. Меня коробит при виде того, как двое ухмыляющихся мужчин, охваченных похотью, делят между собой смуглую, с оливковой кожей девушку, а та, полуприкрыв глаза, безвольно дергается туда-сюда.

В центре зала стоит длинный обеденный стол, уставленный яствами и вином. Фарфор и хрусталь мерцают в пламени свечей. Сидящие за столом кажутся еще более сонными. Часть из них спит, уткнувшись лицом в тарелку; один мужчина, обладатель густых иссиня-черных волос, пускает слюну себе на плечо, веки его то и дело смежаются.

Во главе стола сидит Влад. Он одет в бордовый бархат, белоснежная кожа почти светится в сравнении с цветом лица двух прекрасных полнотелых дев, расположившихся у него на коленях. Его длинные бледные руки напоминают пауков, крадущихся по их терракотовой, как обожженная глина, коже, выискивая, куда бы заползти. Одна девушка целует Влада в шею, другая льнет к нему, прижимаясь головой с длинными, тугими черными кудрями к его груди, он же не обращает на своих обожательниц никакого внимания. Ясно, что с того момента, как я вошла в дом, его интересую только я.

– Здравствуй, Люси, – говорит Влад. Его звучный низкий голос прорезает шум веселья. Глаза – черные озера, клыки поблескивают в пламени свечей. Он сыт, напился вволю – шеи всех, кто сидит за столом, в красных потеках крови. – Как мило, что ты здесь.

– Разве у меня был выбор? – мрачно интересуюсь я.

– Пожалуй, нет. Но исключительно по той причине, что я устроил этот праздник для тебя, и мне было важно, чтобы ты пришла. – Влад жестом указывает на огромный многоярусный белый торт, словно кружевом, украшенный сахарной глазурью. – Я знал, что ты непременно нарядишься по такому особому случаю.

Я опускаю взгляд на свое закрытое платье с длинным рукавом, безупречное, если не считать оборванной юбки с россыпью крепко пришитых мелких жемчужин.

– Что значит – ты устроил праздник для меня?

– Это же свадьба. Разумеется, наша с тобой.

– Я за тебя не выйду, – твердо говорю я.

– Уже вышла. Ты стала моей невестой, как только обманом вкусила моей крови, и потому отныне обязана повиноваться мне и почитать меня как супруга. – Влад обнажает клыки в ослепительной улыбке, спихивает девушек на пол – повалившись, обе лежат неподвижно, – и хлопает ладонью по освободившимся коленям. – Иди ко мне, женушка.

– Я не твоя… – начинаю я, но тело опять начинает двигаться против воли, как будто густой, завораживающий голос Влада – это веревка, привязанная к моим рукам и ногам.

В попытке дать отпор я цепляюсь за все подряд – за спинку дивана, край стола, даже за руку оцепенелого гостя, и чуть не падаю, потеряв равновесие. Противиться Владу – все равно что стоять у кромки океана, когда на тебя обрушиваются грозные волны, а песок уходит из-под ног.

Влад вздыхает. Его глаза светлеют, вновь приобретают свой обычный сине-зеленый цвет.

– Зачем ты все усложняешь? Пора бы тебе уже усвоить, что лучше не сопротивляться.

– А тебе пора усвоить, что я сопротивлялась и буду сопротивляться.

Я изумленно охаю: невидимая сила рывком бросает меня к Владу и боком усаживает к нему на колено. Мои руки сами собой обвивают его шею, он целует меня в щеку, крепко прижимает к себе и зарывается лицом мне в волосы.

– Пусти, – шиплю я.

Он пропускает мое требование мимо ушей и касается короны из белых гардений.

– Для той, кто только что восстал из могилы, ты пахнешь весьма приятно. Мне нравятся эти гардении. Белые цветы тебе к лицу… как и смерть. Как прошла первая кормежка? Уже успела оплакать жертву? – Он хохочет.

Я скрежещу зубами. Эта близость к Владу напоминает мне о той ночи, когда мы дуэтом играли на арфе, когда я была им очарована и наивно полагала, что мне нужен только он. Не будь мои руки против воли обвиты вокруг его шеи, я бы его ударила.

– Ты ясно дал понять, что я тебя более не интересую. Зачем ты призвал меня?

– Чтобы рассказать тебе об особенностях твоего нового существования, конечно же. Неужели ты думала, что я, жестокосердный, тебя брошу? Обидно. – Он наклоняет голову набок. – Хотя было бы и вправду забавно понаблюдать, как ты будешь мучиться, проливать слезы над добычей и пытаться гулять при свете солнца. Но из-за тебя могли бы раскрыть и меня, а я еще не насладился Англией в полной мере. Придется научить тебя правильно избавляться от остатков пищи. Продолжая складывать выпитые тела под деревьями, ты рискуешь навести нашего маленького китайского доктора на мой след.

– А я-то полагала, ты его не боишься, – вырывается у меня.

– Дорогая моя, я боюсь не его, а неприятной необходимости ударяться в бега. Ты скоро поймешь, о чем я. Такого ты не ожидала, верно? В своей глупости и надменности. – Влад легонько щелкает меня по носу, и я шарахаюсь от его прикосновения. – Большинство людей не любят вампиров. Уверен, сама понимаешь, по какой причине. Сколько раз я вынужден был уносить ноги от разъяренной толпы с факелами, требующей моей смерти! Как только кто-то догадывается, что я такое, страх мгновенно распространяется среди остальных. Рано или поздно это случается – в любом месте, в любую эпоху.

– Ты прожил вампиром сотни лет и до сих пор не научился скрываться? – презрительно спрашиваю я. – Вижу, ты не слишком хорошо распорядился вечностью.

В глазах Влада вспыхивает холодный синий огонь, но голос остается ровным:

– Следи за языком, когда говоришь со своим господином. Очень скоро ты на себе почувствуешь, как трудно оставаться невидимым среди своей же добычи. Надеешься скрыть свою сущность и жить рядом с Артуром и Миной до самой их смерти, не вызывая страха и любопытства? – Влад сверлит меня взглядом, и голову начинают покалывать иголочки боли. – Вампиры не могут жить с людьми. Не создают привязанностей. Не умеют любить.

Я морщусь:

– Прекрати.

– Ты считаешь себя лучше меня. Я слышу твои мысли.

– Убирайся из моей головы, – огрызаюсь я, и боль, как по волшебству, исчезает. Чужое присутствие в моем разуме ослабевает, хотя я даже не пыталась вообразить серебряный щит.

– Ты – моя собственность, и твой разум – тоже, – рычит Влад.

Я снова ощущаю острую боль вторжения и снова легко, играючи, выталкиваю чужака из головы. Определенно, теперь я сильна не только физически.

Однако мое удивление и радость длятся недолго: Влад жестко берет меня за подбородок.

– Ты мне принадлежишь. Ты – мой отросток, как бы ни осуждала меня за удовольствие, которое я получаю от своих жертв. Разве не видишь, как им хорошо? – Он грубо поворачивает мою голову.

Девушка с оливковой кожей лежит на кровати, на ней нет ничего, кроме корсета; рядом двое мужчин, которые дергали ее каждый в свою сторону. За трепыхающейся шторой бледный толстяк борется с тремя мулатками, за которыми недавно гонялся. Блондинка играет на рояле, запрокинув голову от наслаждения. Еще одна обнаженная женщина с бронзовой кожей, стоявшая на коленях меж ног пианистки, встает и утирает рот ладонью, а после опять падает на пол. Ее глаза находят мои, и я читаю в них отчаянную мольбу.

– Все они здесь не по своей воле, – говорю я, содрогаясь от омерзения. Обвожу взглядом стол, за которым, развалясь или скорчившись, сидят бесчувственные фигуры. – Ты заставил их прийти.

Влад усмехается:

– Как мило, что ты все еще думаешь, будто согласие что-то значит. Я не только твой хозяин, но и их тоже. Я могу подчинить себе любого, и по моему приказу он будет делать все, что я пожелаю. Стоит мне захотеть, и через минуту Артур будет валяться у меня в ногах, а Мина – ждать меня в постели. Все они не более чем животные. Рабы. Пища и развлечение.

Меня невыносимо мутит.

– Как тебе удалось собрать так много людей? – спрашиваю я и только тогда вижу то, чего не замечала раньше: все окна в зале распахнуты, и внутрь вьющимися струйками дыма ползет туман. – Ты использовал туман! С его помощью ты усыпляешь…

– Или погружаю в транс, как поступила ты с теми бедными ребятишками. – Влад улыбается, довольный моим изумлением. – Дорогая, скоро ты обнаружишь, что для людей мы неотразимо привлекательны. Настолько, что порой притягиваем их, сами того не желая. Они прибегут к нам сквозь туман – те редкие счастливчики, что застряли между миром яви и миром снов…

– Между миром живых и миром мертвых, – шепотом добавляю я.

– К нам тянет тех, чей сон чуток, и тех, кто ходит во сне. Но об этом тебе уже известно. – Ухмылка Влада делается шире. – Ты слишком поспешно меня судишь. Даже не представляешь, до чего весело бывает заставить их забыть о приличиях. Сейчас покажу.

Влад кивает бронзовокожей женщине, распростертой на полу. Та немедленно поднимается и, дрожа и шатаясь, бредет к нам.

Ее колени в красных пятнах от того, что она стояла на них перед пианисткой, голова клонится набок, как будто девушке не хватает сил держать ее прямо. При виде боли в ее глазах внутри у меня все сжимается, но от чистого аромата яблоневого цвета, которым насыщена ее кровь, во мне с новой силой разгорается голод.

– Отпусти ее, Влад, – яростно требую я. – Отпусти их всех!

– И позволить тебе пропустить завтрак? Не глупи. – Он гладит меня по щеке холодным пальцем. – Иди и пей, Люси. Это мой тебе свадебный подарок. Выпей ее досуха.

Вопреки воле я стремительно подлетаю к женщине, мы стоим почти вплотную друг к другу. Ростом она выше меня, но болезненно худа, и раны от клыков у нее на шее грубые и рваные. Вблизи ее кровь благоухает еще приятнее, чем-то теплым, цветочным и нежным, как весеннее утро. Я ощущаю укол в десне: это непроизвольно выдвинулись клыки.

– Нет, – отчаянно противлюсь я, – нет, Влад, я не сделаю этого снова. Я не могу забрать еще одну жизнь.

– Можешь и заберешь.

– Лучше я выпью немного, столько, чтобы насытиться… – Еще не успев договорить, я понимаю, что не в состоянии контролировать свой чудовищный голод. Из того бродяги я в мгновение ока высосала все до последней капли, бушующая пустота у меня внутри лишила меня всякой воли. Трепеща, я поворачиваюсь к Владу. – Ты пьешь кровь, не убивая. Именно так ты поступил со мной и со всеми в этом зале. Научи меня. Прошу, покажи, как это делать.

– Не могу, – равнодушно отвечает он. – В отличие от тебя, я контролирую свой голод. Со временем ты тоже этому обучишься. А пока делай, как я велю. Убей ее.

Я смотрю в одурманенное лицо женщины. Четкие, ясные черты лица в обрамлении длинных, темных кудрей. Глаза, большие и черные, полны слез ужаса, тоски и обреченности. В них я вижу отражение моей собственной красоты, броской и непристойной, как распустившаяся роза, вижу чистую деву с цветами в волосах. Меня мучит вопрос: не пристращусь ли я к любованию собой в глазах скованных страхом жертв? Не часть ли это проклятья?

– Люси, – торопит Влад.

– Нет, – снова качаю я головой, но потом до меня доносится тихий голос женщины:

– Пожалуйста…

– Что? – шепотом переспрашиваю я.

– Пожалуйста, – повторяет она, и по ее щеке скатывается слеза. – Убей меня.

– Это ты заставил ее сказать? – Я ошеломленно смотрю на Влада.

Он, однако, лишь холодно и сурово молвит:

– Выпей ее, Люси.

Я смотрю в глаза женщины, настороженные и полные тоски. Она глядит на меня, и мольба в ее взгляде трогает мое сердце. Она хочет освободиться.

– Убей меня, – снова просит она.

Все происходит молниеносно: я хватаю ее и вонзаю клыки в горло. Она резко выдыхает и цепенеет, кровь – сладкая, вкусная, как и обещал запах, – струей льется мне в рот. За спиной слышится смех Влада, я пью и пью, а женщина снова падает на колени. Я склоняюсь над ней, чтобы не отнимать губ от ее горла, и солоноватый привкус ее кожи добавляет восхитительный оттенок к медовой сладости крови. Никогда в жизни я не пробовала ничего лучше, это не сравнится даже с любимыми блюдами папа, щедро приправленными чесноком и пряностями, или пирожными с клубникой, которые я некогда любила больше всего на свете. «Хватит, – пытаюсь остановить себя я. – Ты уже сыта. Ты можешь закончить трапезу. Отпусти ее, сохрани ей жизнь». Однако мое тело хищника отказывается подчиняться. Клыки все еще вонзены в плоть жертвы, руки крепко держат ее за плечи, и я жадно, до самозабвения, утоляю свою всепоглощающую потребность пить еще и еще. Женщина издает сдавленный стон, а я продолжаю высасывать ее кровь до тех пор, пока от нее не остается лишь пустая оболочка, которая тихо слетает к моим ногам.

Лицо у меня мокро от слез. Мной владеет странная смесь горя и восторга – сердце щемит от боли за вторую отнятую жизнь, на душе расползается темное пятно, но одновременно я испытываю облегчение и радость от того, что голод утих и в меня влилась новая порция свежей крови. Возможно, так будет всегда, возможно, это мимолетное отчаяние и эта пьянящая эйфория всегда будут сопутствовать друг другу и повторяться с каждым разом, когда я решусь оборвать чью-то жизнь.

Я падаю на колени подле умерщвленной женщины, терзаемая раскаянием и ненавистью к самой себе.

– Видишь, какое блаженство у нее на лице? – спрашивает Влад. – Ты сделала ей подарок.

– Перестань, – всхлипываю я.

– Теперь смотри внимательно. Вот как мы избавляемся от остатков пищи. – По мановению руки Влада появляется туман, который обвивается вокруг бездыханного тела и, будто нити кукольника, поднимает несчастную на ноги. К моему ужасу, она не падает, а стоит, свесив голову набок и уронив руки по бокам. Дымчатая пелена становится все плотнее и наконец окутывает женщину целиком. Ее пустые, невидящие глаза распахнуты, рот раззявлен, она бредет в тумане, как заблудившийся мертвый путник, и это зрелище напоминает мне мои сны, в которых я порой видела людей – и живых, и умерших, которые куда-то влачились сквозь серебристый туман.

– Что ты с ней сделал? – дрожащим голосом спрашиваю я.

– Спрятал в тумане. В мире тумана мало обитателей, это идеальное место, чтобы скрыть свои неблаговидные деяния. Ее оболочка обречена вечно блуждать во мгле, как и оболочки всех, нами убитых, и ни одна живая душа в мире живых об этом не узнает. Бродягу, которого ты выпила первым, я отправил туда же, – добавляет Влад, выжидающе глядя на меня, в то время как женщина, пошатываясь, все дальше уходит в туман и в конце концов исчезает. – Ну же, где твоя благодарность?

Я остолбенело таращусь на него.

– Люси, в чем дело? Осознала последствия своих поступков? До тебя наконец дошло, что глупое убеждение, каким ты себя тешила – дескать, ты выбираешь это существование, не желая причинять боль любимым людям, – всего лишь сказочка? – Влад подходит ко мне и дергает меня за подбородок, вынуждая взглянуть в безжизненные зеркала его глаз, в которых мне не увидеть отражения. – С твоей стороны это чистой воды эгоизм. Ты хотела оставаться с Артуром и Миной, но без всяких обязательств. Угодить Артуру и одновременно получить свободу, удержать Мину, не потакая своей похоти. О да, дорогая, я изучил каждый уголок твоей жалкой душонки.

Я пытаюсь отстраниться, однако Влад стискивает мой подбородок крепче.

– Да что тебе известно о любви! – выплевываю я. – Не смей говорить об Артуре и Мине так, будто ты хоть что-нибудь о них знаешь.

– Я знаю, что они тебя возненавидят.

– Они не перестанут меня любить. Артур сказал, что я для него по-прежнему желанна.

Влад ставит меня на ноги.

– Лучше бы ты умерла, – с тихой злобой произносит он, склоняясь надо мной нос к носу. – Артур и Мина подумают так же.

Я с размаху отвешиваю ему пощечину: тело срабатывает быстрее разума. Голова Влада остается неподвижна – без сомнения, он предвидел удар задолго до того, как я его нанесла, – а вот зрачки сужаются до пульсирующих булавочных головок. На белой щеке расцветает розовым отпечаток моих пальцев.

– Я тебя создал, Люси, – вкрадчиво произносит Влад, обхватив крупной, беспощадной ладонью мое горло, – я же могу и уничтожить. Одним движением я способен оторвать тебе голову, как головку одуванчика, и лишить твой выбор смысла. Все, чем ты пожертвовала, окажется напрасным.

– Ты стал мне дорог, – хриплю я, вцепившись ему в запястье. – Я никогда не полюбила бы тебя, как и ты – меня, но, будь ты тем мужчиной, которого я повстречала на утесах, я бы постаралась сделать тебя счастливым.

– А кто же я, если не он?

– Кто-то жестокий и заурядный. Кто-то, в ком я разочаровалась, – задыхаясь, выдавливаю я. Если мне суждено быть удавленной этой рукой, значит я умру, говоря правду. – Человек на утесах обращался со мной не так, как все остальные, видел во мне личность, имеющую право мечтать, достойную уважения. Обладая всемогуществом, он был добр и щедр ко мне, простой смертной. – Мои слезы капают на руку Влада, он морщится. – Убей же меня, ибо я знаю, что больше никогда не увижу того человека.

– Он здесь, глупая, тщеславная, самовлюбленная девчонка. Он – здесь. Это ты изменилась.

– Мы оба изменились, – тихо, печально говорю я. – Ты хотел, чтобы я была пешкой в твоей игре, а я отказалась ею быть. За это ты меня теперь и ненавидишь.

Влад убирает руку с моего горла и отворачивается, однако я успеваю заметить промелькнувшую на его лице столь редкую эмоцию.

– Мои чувства тебя не касаются. Ты обязана выполнять любые мои приказы. Боюсь, моя дорогая, что в своем постыдном стремлении обойти правила общества ты забыла учесть, что вместо этих правил появятся новые. Я – твой супруг и повелитель, а значит, ты в моей власти.

Мои руки сжимаются в кулаки.

– У тебя нет надо мной власти. Я наделена собственной силой.

Влад круто разворачивается, губы растянуты в широкой улыбке.

– Силой! Думаешь, разбить хлипкий гроб или взлететь в воздух – это сила? Бедное невежественное дитя, позволь, я открою тебе правду. – Он снова садится во главе стола. – Встань подле меня.

Невидимая сила мгновенно толкает меня к нему. Я упираюсь как могу, руки и ноги дрожат от напряжения, но я быстро выдыхаюсь. Мощное давление невыносимо, как и самодовольная ухмылка на тонких губах Влада. Мои ноги сами собой скользят по полу к нему.

– Хорошо, – одобрительно произносит он, как будто я очутилась рядом с ним по собственной воле. – А теперь – на колени.

– Ни за что, – отрезаю я, но в следующую секунду та же бесплотная сила грубо ставит меня на четвереньки.

Тяжело дыша, я зло смотрю на него исподлобья. Униженная и взбешенная, я готова разорвать его голыми руками… или погибнуть на месте, что, конечно же, и произойдет.

– Теперь ты мне веришь? – мягко интересуется Влад. – Жаль, что в общении с тобой, Люси, я вынужден прибегать к подобным мерам. Ты напомнила, сколько удовольствия мне доставили наши с тобой ночи в Уитби, но ты постоянно и неразумно доводишь меня до предела. – Он касается моей щеки. – Я не питаю к тебе ненависти. Я и теперь готов проявлять ту доброту и щедрость, о которой ты упоминала, при условии, что ты осознаешь последствия своих поступков.

Даже смотреть на него не хочу.

– По-твоему, подчинять меня силой, постоянно унижать, выказывать отвращение и надменность – значит проявлять доброту и щедрость?

– Моя маленькая невеста, я лишь пытаюсь научить тебя признавать собственные ошибки, а не перекладывать вину на других. Ты только что сказала, что я тебе дорог, и стало быть, должна слушать меня внимательно.

– Ты больше никогда не будешь мне дорог, – шепчу я, отвернувшись. – С этим покончено. Может, у тебя и нет ко мне ненависти, а вот я тебя ненавижу.

Влад вздыхает.

– Ну и что с тобой делать, мое своенравное дитя? Можно было бы оставить тебя в склепе, но, полагаю, доктор обязательно вернется и вгонит тебе в сердце кол. – Он задумывается. – Лучше всего отослать тебя морем в Карпаты вместе с другими невестами. Так ты не будешь мне мешать и ставить под угрозу мою репутацию. Я еще даже свой новый дом, Карфакс, не успел обставить!

Страх подкатывает к моему горлу, будто желчь.

– Прошу, не надо! Пожалуйста, не отсылай меня.

– Умоляешь?

– Я никуда не поеду. – Грудь стягивает обручем при мысли, что мне придется расстаться с Артуром и Миной, и, возможно, навсегда. – Я хочу остаться здесь. Пожалуйста, не прогоняй меня.

– Но ты ведь часто говорила, что мечтаешь путешествовать, – ласково говорит Влад, точно уговаривает капризного ребенка. – Ты так страстно желала повидать мир.

– Разве это называется «повидать мир»? Нет, ты хочешь посадить меня под замок в каком-то древнем замке вдали от всех, кого я люблю. – Мой голос дрожит от страха. Я не смогла устоять, даже когда он просто заставил меня упасть на колени. Прикажи он мне отправляться за море, я подчинюсь, и мы оба это знаем. Я отбрасываю остатки гордости: – Прошу, Влад, позволь мне остаться здесь.

Он выгибает бровь:

– Минуту назад ты на меня налетела, ударила и заявила, что ненавидишь, а теперь смиренно молишь позволить тебе остаться?

– Только пока живы Артур и Мина. Влад, для тебя этот срок промелькнет, как одно мгновение, ведь ты прожил десятки веков. Дай мне провести с ними это недолгое время. Я буду осторожна и не стану подвергать тебя риску. Я не могу их бросить.

– Но что, если они не захотят иметь с тобой ничего общего? – негромко спрашивает Влад. – Если не примут тебя такой, как сейчас, и отвергнут тебя, несмотря на заверения благородного Артура?

Мне вспоминается, как при виде моих клыков Джек, Квинси и доктор Ван Хелсинг жались к стене, точно загнанные животные, и каких усилий мне стоило удержаться от соблазна вкусить кровь Артура. Но я отгоняю эти воспоминания. Все трое мужчин запаниковали от неожиданности, и если бы я могла предстать перед ними и объясниться, меня бы наверняка поняли.

– Они от меня не отвернутся, – шепчу я, крепко сжав пальцы, чтобы скрыть дрожь. – Они будут рады моему возвращению и примут меня с распростертыми объятьями.

Вынести жалость Влада бесконечно тяжелее, чем его жестокость и насмешки.

– Предлагаю заключить сделку, – говорит он. – Если твои друзья примут тебя, зная, что ты такое, тогда я снизойду к твой просьбе при условии, что ты научишься избавляться от остатков пищи надлежащим образом. Ты ни под каким видом меня не выдашь, никогда и никому обо мне не скажешь. – Влад произносит эти слова медленно, с расстановкой, словно заклинание, и я чувствую, как его приказ проникает в каждую клеточку моего тела.

Я с трудом сглатываю.

– А если не примут?

– Если же твоя новая природа вызовет у них отвращение, а я уверен, что так оно и будет, ты без возражений отправишься в мой замок в горах. Договорились?

Я содрогаюсь, но, скорее, по привычке. Мышцы еще не утратили память о человеческом существовании, а смертная Люси непременно бы поежилась от страха, услыхав такой жесткий ультиматум.

– Твой ответ?

– Я согласна.

Иного ответа я дать не могу.