Время стремительно приближается к рассвету. Едва волоча ноги, я плетусь к распахнутому окну. Туман, охладивший мое лицо, дарит мне драгоценные капли энергии. Он пахнет ласковой землей и росой, и каждый следующий шаг дается легче предыдущего. Я изумленно ахаю, когда туман приходит мне на помощь: мои ступни отрываются от пола, я парю в нескольких дюймах от него, подол длинной ночной сорочки колышется вокруг щиколоток. Туман бережно выносит меня через окно, и мне ничуть не страшно.

Легкая как перышко, я плыву вдоль стены дома, а когда вижу, как далеко осталась земля, у меня захватывает дух. Я хочу увидеть мама – и вижу через окна ее комнаты. Несмотря на внезапную смерть, выражение ее лица безмятежно. Я с тоской прижимаюсь ладонями к стеклу, наблюдая, как отблески пламени свечей мерцают на ее смеженных веках, бледных, в тонких голубых прожилках. Я бы осталась с ней на всю ночь, чтобы бдеть и оплакивать ее, стоя на коленях.

Но внутри у меня жуткая разъедающая пустота, терпеть которую невозможно. Я дико проголодалась. Тело яростно требует крови, чтобы завершить трансформацию. Медлить нельзя, ибо восход солнца неизбежен, самая темная пора ночи прошла, и небо уже начинает светлеть. Я мягко опускаюсь в бережных объятьях тумана, длинные черные волосы развеваются за спиной.

Я боюсь этих пустынных улиц и того, кто встретится мне первым. Станет моей добычей.

Одно это слово вызывает у меня дурноту, и я вынуждена прислониться к фонарному столбу, содрогаясь при мысли об убийстве. О том, чтобы забрать невинную жизнь. И все же я не отняла жизнь у Артура, напоминаю я себе. Даже в остром приступе голода мне хватило присутствия духа оттолкнуть его, и значит, я смогу сдержаться и не навредить другим людям. Я глубоко дышу, стараясь успокоиться, а слух улавливает самые разнообразные звуки: я слышу, как ухают совы, шуршат крысы, шныряют в зарослях лисы. Я решаю убить какое-нибудь животное, и пусть его кровь завершит мое превращение.

«Глупая девчонка», – звучит у меня в голове злобный, издевательский голос Влада.

– Будь ты проклят, – шепчу я.

«Идиотка».

Я затыкаю уши пальцами. Бесполезный детский жест не помогает заглушить ненавистный голос. Я бегу сквозь туман, босые ноги тихо шлепают по мостовой, и, повинуясь привычке, я вновь оказываюсь у ворот церковного кладбища. Однако сегодня я пришла сюда не во сне. На этот раз я взбиваю туман руками до тех пор, пока он не начинает бурлить, подобно морю, в свете фонарей принимая фантасмагорические формы. Кровь повсюду. Я ее чую. Она бежит по венам мелких зверюшек. Дразнит меньше, чем человеческая, но, так или иначе, это тоже кровь.

А потом я слышу это – биение здорового молодого сердца. Поток свежей, горячей крови.

Я замираю, прислушиваюсь. Мои новые обостренные чувства сосредоточены на существе позади меня. В его запахе присутствует странная нотка, которую я не могу разобрать. Не важно. Туман клубится вокруг меня, а я как ни в чем не бывало шагаю вдоль кладбищенской ограды, напевая себе под нос колыбельную. Мой нежный голос разливается в гнетущей тишине царства мертвых. Почему я иду такой походкой? Откуда взялась эта мелодия? Я пою с радостью, которой не ощущаю, но чувствую, что отчего-то должна это делать, так же, как должна набирать воздух в легкие. Это приманка, доходит до меня. Я, сама того не сознавая, расставляю ловушку.

Животное приближается. Пьянящий запах крови, густой и насыщенный, щекочет мне ноздри. Я забываю обо всем, поглощенная безотчетным желанием попробовать ее на вкус. Утолить голод. Я иду дальше, продолжая беззаботно напевать, но мышцы уже напряжены, уже готовы атаковать и схватить добычу, что сама идет мне в руки. Откуда-то я знаю, что могу поймать ее в мгновение ока, что я быстрее и сильнее любого создания в радиусе ста миль. Я способна по очереди оторвать конечности своей жертвы, не успеет та и пискнуть.

Я оборачиваюсь взглянуть на нее, и у меня перехватывает дыхание.

Это не животное, а маленькая девочка.

Лет шести-семи, в длинном бесформенном плаще, слишком большом для нее, худенькое личико в обрамлении жидких, мышиного цвета волос. Вот она, та странная нотка – я обоняла запах невинности и тонкой, нежной кожи ребенка. Девчушка стоит и не сводит с меня огромных темных глаз.

«Нет, – отшатываясь, думаю я. – Нет! Не могу».

– Мне страшно, – тоненько говорит девочка. – Пожалуйста, мисс, помогите.

Запах ее крови сводит с ума. Я – словно моряк посреди океана, узревший берег, или умирающий от жажды странник в пустыне, чьим глазам открылся оазис. Малютка спешит ко мне, еще сильнее разжигая мой чудовищный голод. Добыча торопится попасть в мои когти.

Новый, темный инстинкт велит мне присесть на корточки – так, чтобы наши глаза оказались вровень, – и улыбнуться.

– Здравствуй, малышка, – слышу я собственный голос, приветливый и ласковый, каким женщины воркуют с детьми. – Ты как здесь оказалась?

Я хищник, монстр, питающийся кровью. Во мне пробудился дикий зверь, однако та часть моей натуры, что еще остается человеком, внутренне сопротивляется, содрогаясь от отвращения, и даже сквозь голод нарастает тошнота. У меня никогда не было ни умения, ни желания общаться с детьми – дара, который другим женщинам дается удивительно легко. Может, в этой крохе с мокрым ротиком, грязными ладошками и полными слез глазами и много сладкой крови, но я не могу переступить через себя. Я не могу ее убить. Я не стану этого делать.

На маленьком личике расцветает надежда:

– Хорошо, что вы нашли меня, мисс, – восторженно лепечет дитя.

Отчего она так мне радуется? Вглядываясь в темную глубину ее больших глаз, я нахожу ответ. Я вижу свое отражение, и оно ничем не напоминает то, которое я видела в зеркале после трансформации. Смерть сделала меня в тысячу раз краше. Кожа, нежная и безупречная, точно лепесток розы, мягко светится золотом, волосы и ресницы еще чернее и роскошнее, чем прежде. На щеках играет легкий румянец, а губы – ярко-пунцовые, словно подведенные помадой. Я завороженно смотрю в глаза ребенка, потрясенная собственным обликом, переменой, которая произошла со мной благодаря обмену кровью с Владом.

Как женщина я была прекрасна, как вампир – абсолютно неотразима. Девчушка рада, что ей встретился не разбойник, пьяница или какой другой ночной бродяга, а я – молодая женщина с добрыми глазами, ангельской улыбкой и волосами цвета вечернего неба, красавица в белоснежной ночной сорочке.

Хитроумие наложенного на меня проклятья страшит и восхищает. Яд, который Влад впрыснул в мою кровь, как будто бы понимает принцип самосохранения. Будто бы знает: если сделать хозяйку милой и очаровательной, жертва прибежит к ней сама. В точности как я прибежала к Владу, а это дитя – ко мне.

Я вспоминаю, как другие дети называли меня феей. Прекрасной дамой, чье лицо привлекает внимание и вызывает доверие.

Девочка бросается в мои объятья и прячет голову у меня на груди, ища материнского тепла. Боже, что делать? Я разрываюсь между ненасытной жаждой крови, ужасом перед задуманным деянием и глубоким омерзением от того, что это маленькое, похожее на куклу существо прицепилось ко мне, точно опухоль. Десна зудит, грозя выпустить клыки, и я до боли сжимаю губы.

Я этого не совершу. Не убью невинного ребенка.

Я неуклюже кладу руку на спину девочки, пальцы запутываются в ее длинных волосах. Кажется, неподалеку есть сиротский приют, покровительницами которого выступают богатые дамы из круга мама. Да-да, на каждое Рождество мы с ней жертвовали деньги на еду и одежду для сирот. Должно быть, эта девочка оттуда.

– Идем, дитя мое, – говорю я, поглаживая ее по голове, в то время как от дразнящего запаха свежей крови, да еще такого близкого, мой рот наполняется слюной. – Я отведу тебя обратно.

Она сильнее льнет ко мне, не желая отстраняться, и я думаю: вот оно, то самое, чего от меня требовало общество – быть женщиной, которая обнимает ребенка, защищая его от целого мира. Сперва мне полагалось быть дочерью, затем женой и, наконец, стать ею, взрастительницей новых жизней, проросших из меня самой, будто скользкие грибы – из сырого бревна. Сорная трава – из моего влажного чрева. Я прижимаю девочку к своему вяло бьющемуся сердцу, стараясь подавить отвращение к гадкому запаху невинности. Меня терзает голод и сомнения, а вокруг нас мягко клубится туман.

Туман. Я могу ее усыпить. Оттолкнуть подальше, чтобы пятна на моей душе не расползались шире, чтобы не прибавилось крови на моих руках и в моем отражении в зеркале.

Однако прежде, чем я успеваю сделать выбор, запах другой крови достигает моих ноздрей, разжигая огонь все нарастающего, неутоленного голода. В тусклом свете плечом к плечу, как часовые, в тумане появляются восемь или девять невысоких фигур – щуплые тельца, одежда болтается, как на вешалках, огромные глаза. Они направляются к нам, маршируя в ногу, словно марионетки, и на всех лицах при виде меня вспыхивает одинаковое выражение надежды и облегчения.

– Мисс, мисс!

– Мы заблудились…

– Помогите нам, – ноют они. – Пожалуйста, мисс, помогите!

Их грязные кукольные пальчики тянутся к моему лицу и волосам, густо пахнущие тела копошатся вокруг меня, словно бледные личинки – на гноящейся ране. От ужаса я едва не теряю сознание, все мои чувства оскорблены появлением этих детей, которых я нечаянно призвала сквозь туман, с их писклявыми голосами, жадными ручками и умоляющими глазами. От стука их сердец начинает болеть голова, я чувствую во рту вкус собственной крови – это выдвинувшиеся клыки протыкают нижнюю губу в предвкушении пира.

Я поднимаюсь в полный рост и пячусь, но дети продолжают хватать меня ручонками; их пронзительные голоса и запах крови, бархатистый и масляный, впивается мне в нос невидимыми крючками. В окружении этих живых мешочков с кровью я теряю рассудок, утрачиваю контроль над собой. Грядет жестокая бойня.

«А я говорил, – со злорадной ухмылкой шепчет Влад. – Я тебе говорил, говорил, говорил».

Стиснув кулаки, я кричу:

– Не-е-ет!

Дети застывают на месте.

Дрожащими руками я торопливо накрываю их туманом – словно саваном. Один за другим они валятся на землю, дыхание их замедляется, они засыпают глубоким сном. Я хватаюсь за лицо и понимаю, что плачу, глядя на эти хрупкие, беспомощные фигурки, которые брели сквозь туман к любящей матери, а наткнулись на монстра. На меня.

– Я не могу, – всхлипываю я. – Влад, ты был прав. У меня не хватит духа.

Ответом мне тишина. Живот сводит от дикого голода. Я слизываю с клыков собственную кровь. При помощи тумана я поднимаю детей в воздух и двигаю их перед собой, намереваясь вернуть в приют. Неподалеку от заведения слышатся встревоженные голоса взрослых, вышедших на поиски сирот. Повелевая туманом, я аккуратно опускаю фигурки на землю, укладываю под раскидистым деревом и кричу:

– Сюда! Они здесь!

А потом спешу прочь, зная, что не справлюсь с собой, если рядом со мной окажутся еще и взрослые. Роняя слезы, я полубегу, полулечу по пустынным улицам. Небо все больше светлеет. Скоро взойдет солнце, и я умру человеком. На этом все будет кончено, я больше никогда не увижу улыбку Артура и ясные глаза Мины.

– Как же быть? – стону я. – Господи, как мне быть?

– Привет, голубка. И что такая красавица делает тут совсем одна?

Прислонившись к стене соседнего здания и ухмыляясь почти беззубым ртом, на меня глядит какой-то мужчина. Возрастом, пожалуй, за пятьдесят, белокожий и розовощекий, с редеющими рыжими волосами и грубыми шрамами на лице. По манере речи и лохмотьям, в которые он одет, я догадываюсь, что передо мной бродяга. Изо рта у него смердит перегаром.

Я не знаю этого человека. Не знаю, хороший он или плохой, переживает ли трудные времена или перед этими воспаленными глазами маячат тени утраченных грез. Я не знаю, как его зовут, откуда он и есть ли на свете хоть кто-то, кто его любит. Знаю лишь, что в нем полно крови, а мне она так нужна. Очень, очень нужна.

Не успеваем мы оба опомниться, как я впиваюсь ему в горло. Я словно горю; мои новые клыки, длинные и блестящие, точно осколки стекла, рвут кожу и мышцы, пробиваясь к венам. Бродяга трепыхается в моих руках, его бессвязные крики тонут в громком бульканье, с которым кровь выходит из его организма и входит в мой, наполняя меня восхитительным теплом и жизненной энергией. Ни одна капля не проливается мимо: я намертво присосалась к его шее и выпиваю все досуха.

Отпускаю жертву – белое как мел тело оседает на землю. Мутные глаза все еще распахнуты, и я опять вижу свое отражение: румяное лицо сияет здоровьем, с кончиков клыков на нижнюю губу капает кровь. Я, однако, замечаю нечто странное: мои глаза все такие же большие, темные, чуть раскосые, и, в отличие от зрачков Влада, никаких алых ободков вокруг них нет. Почему я изменилась, а глаза, лишь глаза, остались человеческими? В них проглядывает прежняя Люси, одинокая, печальная, страдающая, терзаемая ненавистью к себе за тот зверский, безжалостный поступок, который я только что совершила. Я отняла жизнь. Убила человека.

Возможно, у него была семья, дочь моих лет. Я представляю жестокое нападение вампира на мама или папа и в ужасе падаю на колени, давясь тошнотой, но меня не рвет. Я забрала жизнь в уплату за мое новое существование, словно какая-нибудь темная богиня или кровавый демон, и я сознаю, что бремя этой смерти навсегда останется ядром на цепи, прикованной к моей ноге. Первая отнятая жизнь, а сколько их будет еще? Боже, помилуй меня. Вжавшись лбом в землю, я содрогаюсь в безмолвном рыдании, прижимая к сердцу руку умерщвленного мной человека.

Влад мне солгал. Он говорил, что питаться только кровью животных очень легко, но умолчал о том, какой жидкой и пресной она покажется по сравнению с насыщенным медным букетом кровью человеческой. Он утаил от меня, что инстинкт хищника заглушит все мои попытки сопротивляться. В то же время он не скрывал, что бытие вампира есть проклятье, и, пожалуй, это самая важная часть правды, которой он со мной поделился.

Целая вечность убийств. Бессмертная жизнь, наполненная бесконечными смертями.

Мой мучительный вопль сотрясает ночь подобно звону церковного колокола. Испытывая ужас перед смертью, я избрала существование, которое навечно связало меня с нею. У меня крепкое тело, сильные руки и ноги, чуткий слух и обоняние… но только благодаря чужой крови, жизни и душе. Захлестнувшая меня волна скорби, ярости и раскаяния могла бы затопить весь Лондон.

– Влад, я это сделала! – кричу я. – Ты думал, я не смогу, но я смогла!

Какое-то движение во мраке. Шорох, шуршание, топоток. Со всех сторон ко мне сбегаются крысы, темные и ловкие, их гладкие упитанные тушки выныривают из травы; из-под земли вылезают блестящие от трупной слизи черви; угольно-черные и ядовито-зеленые змеи, извиваясь, ползут по мостовой. Ночные создания спешат присоединиться ко мне, внимательно за мной следят. Влад, однако, не приходит. Не знаю, слышал ли он мой крик, но едва ли это имеет значение – ему нет дела до моего выбора. На глазах у собравшихся существ я подхватываю мертвеца под мышки и выпрямляюсь. Ростом я невысока, но он почти ничего не весит, и я, пользуясь своей новообретенной силой, без труда укладываю его под сень деревьев.

– Прости, – шепчу я и мягко закрываю ему глаза. – Мне жаль.

Меня охватывает такое страшное изнеможение, что я боюсь рухнуть и уснуть, где стою. Я отворачиваюсь от мертвеца, понимая, что отъём этой жизни оставит на мне неизгладимый след. Ладонями вытираю мокрое лицо, избавляясь от пятен крови, потом призываю туман и плыву домой сквозь сумрачные улицы.

Плавно влетаю в окно спальни и ложусь на кровать подле худощавой, долговязой фигуры Артура, раскинувшейся на постели в безмятежном сне. Я пристраиваюсь у него под мышкой, зарываюсь лицом ему в грудь и крепко обнимаю, впечатывая в память каждую нотку мелодии его сердцебиения.

Туман слегка колышется. Артур просыпается и опускает взор на меня.

– Я не собирался спать… – сонно, со смущенной улыбкой произносит он, а потом изумленно моргает: – Люси, ты… Ты так чудесно выглядишь…

Я вижу в его глазах свое отражение. Я прекрасна и полна жизни как никогда. Однако это лишь опасная иллюзия, из-за которой нам будет труднее отпустить друг друга и разойтись каждый своим путем, что, боюсь, нам и предстоит. Я нежно касаюсь его ошеломленного лица, провожу пальцем от носа и губ к шее, где, пульсируя страстью, бьется голубоватая жилка. Но для этой жилки, как и для всей крови, что бежит по венам Артура, я не представляю опасности.

– Ты вся светишься, – шепчет он, беря мое лицо в ладони. – На щечках будто розы расцвели. Наверное, Ван Хелсинг ошибся… но ты такая холодная. – Он плотнее прижимает меня к себе, кутает в одеяло, растирает мне плечи, стараясь согреть.

– Ван Хелсинг не ошибся. Артур, я умираю, но не в привычном нам смысле. Не так, как ты думаешь. Ты поверишь мне, если я пообещаю к тебе вернуться?

Его лицо недоуменно сморщивается:

– Но как? Как ты вернешься ко мне, если умрешь?

Я вглядываюсь в его светло-карие глаза.

– Я говорила тебе, что сделала выбор, но за него нужно уплатить цену. Благодаря моему выбору я всегда буду с тобой. Никогда не состарюсь. Мы будем неразлучны до конца твоих дней… если я тебе еще желанна.

– Конечно, желанна, – сдавленно отвечает Артур, и я слышу в его голосе растерянность и боль. – Но…

– Если я желанна тебе такой, как есть. Как в зеркале.

Вспомнив мое отражение в зеркале, Артур замирает. Я дотрагиваюсь до верхней губы, из-под которой появились клыки.

– Такой, какой ты меня уже видел. Я – все та же Люси, которая тебя любит, но во мне произошли перемены. Это часть той цены, которую я обязана уплатить ради того, чтобы оставаться с тобой. Чтобы любить тебя всю твою жизнь и избавить от боли утраты.

Артур касается моей верхней губы.

– Эти длинные клыки… и твое лицо в зеркале, – нерешительно произносит он, – это потому, что то существо тебя укусило?

– Да, – шепотом отвечаю я.

– И ты… ты сама этого захотела? Ты это имела в виду, говоря о сделанном выборе?

– Да.

Артур молчит. Не сводя с меня глаз, он силится понять.

– Но что это за создание? Как оно тебя отыскало? Почему…

– В свое время я все тебе объясню. Честное слово.

Он прислоняется лбом к моему лбу, на осунувшемся лице – мольба. Близящаяся кончина отца погасила свет в глазах Артура, и я крепче обнимаю его, всеми фибрами души стремясь вернуть прежнюю радость, прежнюю улыбку.

– А ты… Люси, ты на самом деле вернешься?

Я беру его лицо в ладони и горячо убеждаю:

– Клянусь. Мы увидимся снова, любимый. Я с тобой не прощаюсь.

Мы лежим, глядя друг другу в глаза, и, вопреки отчаянию, владевшему мной ранее, вопреки прежней уверенности, что отныне мне нет места рядом с Артуром и Миной, передо мной проносятся образы будущего. Я все еще желанна Артуру. Он отчасти увидел, какой я стала, но не отверг меня, и я готова сдвинуть горы, лишь бы преодолеть проклятье, не забирать человеческие жизни и обуздать свой голод, если это будет означать, что мы с Артуром сможем быть вместе до самой его смерти. Возможно, это только мечта, глупая мечта, но она придает мне такую силу, какой я не чувствовала давно.

– Артур, поцелуй меня перед сном. Поцелуешь?

Его губы касаются моих, нежно и чувственно, а после я вновь призываю туман. Глаза у Артура закрываются, он обмякает в моих объятьях. Я еще сильнее льну к нему, прижимаюсь заплаканным лицом к его сердцу, что бьется спокойно и ровно, и в конце концов тоже погружаюсь в сон.

Это не та брачная ночь, которую мы оба ждали, но мы вместе, и пока что этого достаточно.