У меня нет времени оплакивать мама или размышлять о том, что произошло между мной и Владом. Мне даже одеваться некогда. Дом пробуждается от неестественного сна, и в моей спальне царит смятение: Джек Сьюворд коротко, отрывисто раздает приказы, Квинси Моррис уносит бездыханное тело мама, слуги с плачем и криками мечутся туда-сюда. Доктор Ван Хелсинг шагает прямиком к моей кровати и подхватывает меня на руки вместе с простынями. При его сухощавом телосложении он оказывается неожиданно сильным. Не говоря ни слова и не глядя на меня, он переносит меня в соседнюю комнату, где горничные спешно наполняют ванну горячей водой.

– Больше воды! Чем горячее, тем лучше! – кричит доктор Ван Хелсинг, опуская меня в ванну. – Гарриет, следите, чтобы мисс Люси не попыталась вылезти из ванны. Крайне важно ее согреть.

Появляется Джек, бледный и измученный. Щадя мою стыдливость, и он, и доктор Ван Хелсинг поворачиваются ко мне спиной. Несмотря на боль, холод и ужас, я не могу удержаться от смеха, понимая, что доктор наверняка видел или, по крайней мере, догадался, что случилось в спальне. Однако мое веселье тает в новом приступе озноба. Горячая вода нисколько не греет, хотя Гарриет и Агата лихорадочно поливают из ковшика мои плечи.

– Что с ней? – взволнованно спрашивает Джек. – Простить себе не могу, что спал. Так бы и пнул себя!

– Тогда и меня пните, – мрачно ответствует доктор Ван Хелсинг. – Хотя, полагаю, мы не виноваты, что так крепко уснули. Вы обратили внимание на странный туман?

У меня начинает невыносимо звенеть в ушах, потом адский звон превращается в монотонный рев, похожий на шум прибоя. Поглощенная этим ревом, я едва замечаю, как Гарриет выливает в ванну еще одно ведро горячей, почти кипящей воды. Сквозь шум в ушах я слышу странную какофонию: звяканье стакана на прикроватной тумбочке за три дома от нашего, хлопанье совиных крыльев в парке, грохот колес экипажа, проезжающего по соседней улице, кашель бродяги под уличным фонарем в двух милях отсюда и жадные глотки, с которыми он опустошает бутылку спиртного. Я чувствую запах выпивки и кислую вонь изо рта оборванца. В нос мне бьют сотни различных запахов, резких, едких, пьянящих, но главный среди всего этого многообразия – бархатистый, металлический запах крови, густой, насыщенный, чистый.

– Не бойтесь, мисс Люси, мы вас согреем, – произносит Гарриет, склоняясь надо мной, и я слышу, как пульсирует кровь у нее в жилах.

– Гарриет, будьте осторожны. – Доктор Ван Хелсинг встает рядом с моей камеристкой. – Не подходите слишком близко.

– Доктор, это заразно? То, чем больна бедная мисс Люси? – беспокоится Гарриет. Ее сердце под плотным фартуком трепещет, словно крылья бабочки, хрупкие и завораживающие.

– Возможно. – Доктор, как всегда, воспитанный и полный достоинства, смотрит на меня, фиксируя взгляд на лице, хотя прозрачная вода не скрывает моего обнаженного тела.

Я слышу и его сердце, обоняю содержимое и его вен. Кровь Ван Хелсинга такая же, как он сам: быстрая, решительная, умная и, подозреваю, удивительно сладкая. Должно быть, что-то в моем лице тревожит доктора, потому что он отступает на два шага от ванны и достает из кармана большую головку чеснока. Не сводя с меня взгляда, он вскидывает руку с луковицей.

Аромат чеснока проникает в мои ноздри, сильный, приторный. Он щекочет мои носовые ходы и глотку. Я закрываю глаза и вижу землю, в которой рос этот чеснок, чувствую запах дождя, орошающего почву и ласково побуждающего побеги к росту. Я думаю о папа, о его любимых блюдах, которые готовила ему бабушка, а потом, по его просьбе, – наша кухарка, вспоминаю, как дом наполнялся пикантным духом жареного чеснока. Помню, как он искренне, добродушно смеялся при виде мама, которая спешно распахивала окна и, глядя на мужа, укоризненно качала головой, хоть и сама прятала улыбку.

Они так любили друг друга. И меня. Но отныне любить не будут.

– Ван Хелсинг, прекратите, – молит Джек. – Что бы это ни было, прекратите!

До меня доходит, что я плачу навзрыд. Гарриет и Агата продолжают поливать мои исхудавшие плечи горячей водой, а я закрываю лицо ладонями и рыдаю, рыдаю, рыдаю.

– Друг мой, я делаю лишь то, что делал и раньше, – говорит Джеку доктор Ван Хелсинг, глядя на меня с тихим отчаянием. – Помните, я раскладывал чеснок по всей комнате в качестве защитного средства? Я дал ей в руки цветы, и они ей нисколько не навредили. Но посмотрите, как она реагирует сейчас.

Да, чеснок мне навредил, но не тем образом, как предполагает доктор.

– Монстр сделал свое дело, – вздыхает Ван Хелсинг. – И постарался он на славу.

– Он? – переспрашивает Джек.

– Он был в ее постели. Улетел через окно, когда увидел меня. Глаза у него… – Доктор не договаривает фразу. Прячет головку чеснока обратно в карман и отворачивается, но я успеваю заметить, что он, как и я, плачет.

– Люси, вам лучше? – обращается ко мне Джек. – Его взгляд падает на мои бледные груди, покачивающиеся под водой, и он поспешно отводит глаза. – Поднимите ее из ванны, хорошенько оботрите полотенцами и уложите в кровать, – велит он служанкам.

Те помогают мне встать и заворачивают в мягкие полотенца, но я все равно продолжаю мерзнуть. Чеснок подействовал на меня как успокоительное – я вся какая-то заторможенная, оцепенелая.

– Простите меня, доктор, – слабым голосом говорю я, проходя мимо него, когда Гарриет и Агата под руки ведут меня к кровати. Я еле передвигаю ноги.

– Ничего, ничего, дитя мое, – с натужной бодростью произносит доктор Ван Хелсинг. – Не бойтесь. Ложитесь в постель и хорошенько укройтесь, а мы с Джеком сейчас вернемся и будем дежурить возле вас.

Одуряющий гул в ушах стих, и, пока служанки надевают на меня ночную сорочку и укладывают на подушки, я отчетливо слышу разговор двух докторов в коридоре.

– Нам нельзя потерпеть поражение: на кон поставлено больше, чем жизнь или смерть, – констатирует Ван Хелсинг.

– При всем уважении, сэр, – говорит Джек Сьюворд, – вы уверены, что бессонные ночи не сказались на вашем рассудке? Вы утверждаете, что монстр вылетел в окно, обернувшись летучей мышью?

– У меня нет сил убеждать вас, мой мальчик, – устало отвечает доктор Ван Хелсинг. – Я сказал чистую правду, а уж вы судите сами, положившись на собственные знания и веру в меня. Это отвратительное существо, способное принимать облик человека, волка или летучей мыши, совратило Люси и напитало ее кровь ядом. И это произошло не впервые. Я видел, как они общались.

– Он… он овладел ею? – ошеломленно шепчет Джек.

– Я наблюдал это собственными глазами, как и ее бедная мать.

При этих словах я вновь заливаюсь слезами. Горе превратилось в стену, и я врезалась в нее с разбега. Мой разум напоминает бешено крутящуюся карусель из стыда – за то, что кто-то стал свидетелем моего постыдного падения и продажи души, – ярости из-за обвинений и презрения Влада и страха перед избранной мною реальностью. Влад назвал меня наивной – и глупой. Пожалуй, он не ошибся. Я была дурочкой, доверившись ему. Возложила надежды на океан, непостоянный, жестокий и бездонный, и теперь погибну в его неизмеримых глубинах. Влад обманул меня, изображая дружеское участие и теплоту, завлек нежными обещаниями и томными поцелуями. Закружил в вихре своего существования, чтобы впечатлить и нагнать страха, и все это время скрывал самое важное.

Чего еще я не знаю о проклятии? Как, как я смогу забрать человеческую жизнь? И вообще, имеет ли все это значение, если я так или иначе умру?

Скорбь проворачивается внутри острым лезвием. Скорбь по той, кем я была и не стану снова, скорбь по мама, которая любила меня больше всего на свете и ушла из жизни, глядя, как ее дочь совершает самый ужасный выбор в своей судьбе. А Мина и Артур? Как могла я думать, что сумею жить бок о бок с ними и держать в тайне свое превращение?

Доктор Ван Хелсинг и Джек Сьюворд вбегают в комнату на звук моих рыданий. Я полностью опустошена – обескровлена, обезвожена, обесчещена, – даже удивительно, что я еще способна плакать. Мне так мучительно не хватает мама, что я не могу сдержать крика. Ее глаза больше не засияют от гордости, руки больше меня не обнимут. Она скончалась, не успев утешиться мыслью, что никогда не познает боли утраты любимой дочери, что смерть меня у нее не отнимет.

Джек берет меня за руку, его лицо искажено состраданием. Доктор Ван Хелсинг наблюдает за нами – пристально, бдительно. Несмотря на сочувствие, он готов сразиться со мной, если я атакую. Но я с каждой минутой все больше слабею и даже подумать не смею о нападении. Легкие горят от нехватки воздуха, я безвольно валюсь в подушки. Та кровь, что еще во мне осталась, медленно, неохотно течет по венам вместе с последними каплями жизни.

– Сейчас же пошлите за Артуром, – тихо произносит доктор Ван Хелсинг.

Джек, побледнев, кивает. Напоследок стискивает мою руку и торопливо уходит.

– Доктор, я умираю, – слабым голосом говорю я.

Доктор ласково кладет руку мне на лоб.

– Да, дитя мое, боюсь, что так. – По его щеке скатывается слеза. – Я всей душой сожалею, что не смог вас защитить.

– Это не ваша вина, только моя, – возражаю я. Мои веки тяжелеют.

– Ни в коем случае не вините себя, – сурово молвит Ван Хелсинг. – Это свершилось против вашей воли. Вы этого не желали.

Даже сейчас, в эту минуту ему хочется думать, что я невинная жертва.

Я засыпаю неглубоким сном без сновидений, а проснувшись, обнаруживаю, что все собрались в моей комнате. Доктор Ван Хелсинг и Джек стоят в дверях, склонив головы. Квинси Моррис стоит в изножье кровати, по лицу видно, что его переполняют чувства; Артур баюкает меня в объятьях и безутешно плачет.

– Артур… – шепчу я, зарывшись лицом ему в грудь. Я чувствую запах ночного воздуха, которым веет от его пальто, сырой земли – от туфель, и бренди – верный признак, что мой заботливый Артур невыносимо страдает. Он думает, что за неделю до свадьбы лишится и отца, и невесты. – Жди меня. Я вернусь. Я не прощаюсь с тобой навсегда.

– Артур, довольно, – сухо произносит доктор Ван Хелсинг. – Вам пора.

– Нет, погодите. Дайте им еще минутку, – резко вступается Квинси.

Повернув голову, я вижу шею Артура, где совсем близко от моих губ в завораживающем ритме пульсирует артерия. В этом месте запах бренди в его крови звучит сильнее – густой, темный, горький. В смеси с привычными ароматами сосновой хвои и сигар он напоминает мне о нашем первом поцелуе, и, к собственному ужасу, я испытываю легкий зуд в верхней челюсти, а потом два острых укола: это под верхней губой прорезались два новеньких, длинных, смертельно-опасных клыка. Нет, сопротивляюсь я себе. Только не Артур!

Я сжимаю губы, лицо искажено – я отчаянно сопротивляюсь голоду. Я не вправе навредить этому прекрасному человеку, которого люблю. Я не стану отравлять его кровь! Однако в голове назойливо бьется мучительно-дразнящая мысль: если я укушу Артура, он будет моим, только моим, окончательно и бесповоротно. Кровь свяжет нас прочнее, чем любая церемония, молитвенник или обмен кольцами. Нет, я не поддамся искушению!

Собрав последние силы, я упираюсь руками в грудь Артура и отпихиваю его в сторону. Он натыкается на стул, ножка которого задевает мое зеркало.

– Люси? – лепечет он. – Что ты…

– Артур, прочь! – В голосе Ван Хелсинга слышится паника.

Он и Джек бросаются к Артуру и оттаскивают его от меня. Они видели, и Квинси Моррис тоже. Последним рывком отталкивая Артура, я оскалила зубы, показала их все.

Все четверо отшатываются от меня.

Доктор Ван Хелсинг, который так старался меня уберечь.

Квинси Моррис, который предлагал мне уехать с ним в Новый Свет.

Джек Сьюворд, в знак своей страсти приславший мне букет кроваво-красных роз.

И Артур, мой милый Артур, который с самого детства меня любил, не сводил с меня глаз, тосковал обо мне. Тот, кто при луне просил меня стать его женой.

Ни один из них не смотрит на меня с любовью или восхищением. Любви и восхищения больше нет. Сбившись в кучку, мужчины жмутся к стене, глаза выпучены от страха. В руке у Ван Хелсинга головка чеснока, Квинси держит перед собой серебряный крест, что носит на шее, его губы лихорадочно шевелятся в молитве. Все четверо смотрят на меня так, словно я монстр. Порождение ада.

Белая простыня, которой было накрыто мое напольное зеркало, сползла, и его сияющая поверхность правдиво отражает меня нынешнюю. Я вижу молодую женщину, чьей красоты уже коснулась бледная тень смерти. Черные волосы раскиданы по плечам; между сухих, потрескавшихся губ поблескивают два отвратительных костяных выроста. И по всему ее телу бешено, хаотично движутся, ползают и пульсируют алые капли крови; притягиваясь друг к другу, они объединяются в пятна и кляксы, которых особенно много на шее, ключицах и руках. Я с криком хватаюсь за лицо, чувствуя под верхней губой бугорки клыков.

«Ты проклята! – слышу я смех Влада, тихий, злорадный, полный ненависти, с которой мужчины, некогда признававшиеся мне в любви, взирают на меня теперь. – А я говорил, говорил, говорил…»

– Что же я натворила! – вырывается у меня стон. – Боже, что я натворила!

– Вы не виноваты, – качает головой доктор Ван Хелсинг.

– Не вините себя, – подает голос Джек, и выносить его жалость еще тяжелее, чем отвращение.

Никто из них не видит меня. Не видит такой, как я есть на самом деле. Я по-прежнему здесь, как и раньше, но в зеркале как будто не отражаюсь вовсе.

– Почему вы меня не слышите? – визжу я. Стиснув кулаки, я уже стою на кровати, возвышаясь над кучкой мужчин. – Неужели так трудно поверить, что я сама сделала выбор, сама ступила на этот путь, без вашей помощи и подсказок?

Квинси поднимает распятие повыше и одновременно кладет руку на рукоять револьвера, торчащего из кобуры на поясе.

– Ты сделала выбор? Люси, о чем ты? – дрожащим голосом спрашивает Артур.

Я была дурой, полной дурой, до того помешанной на драгоценном даре, который мечтала обрести, награде, которую нарисовал в моем воображении Влад, что не заметила разверстой у моих ног могилы.

– Артур, я люблю тебя, – говорю я, изнемогая от отчаяния, и мягко падаю на кровать в полуобмороке. – Больше всего на свете я хотела быть с тобой и сделать тебя счастливым. – Руки так сильно трясутся, что я не могу даже приподняться на подушках. Я хватаю ртом воздух, хриплю и задыхаюсь. Десну щиплет – это клыки втягиваются в челюсть, прячутся в мягких тканях рта.

Доктор Ван Хелсинг осторожно приближается ко мне. В одной руке у него головка чеснока, другой он проверяет мой слабеющий пульс. В комнате становится все жарче, и если несколько минут назад я замерзала, то теперь, кажется, плавлюсь в свете ламп.

– Окно, – хриплю я. – Прошу, откройте окно. Мне нужен воздух.

Доктор качает головой:

– Нет, Люси.

– Свежий воздух никому не повредит, – высказывается Артур и шагает к окну.

– Я сказал нет! – рявкает Ван Хелсинг. – Я не допущу, чтобы эта тварь вновь проникла в дом! Дайте несчастной Люси умереть достойной смертью. Да, мой бедный мальчик, она умрет, – добавляет он уже мягче, когда у Артура вырывается душераздирающий всхлип. – Пульс едва прощупывается, крови в организме крайне мало, сердце и легкие не справляются. Осталось уже недолго. Подойдите, попрощайтесь с ней. Вы все, джентльмены. Это не опасно. Только ради бога не открывайте окна. – Дабы закрепить свое распоряжение, он встает у одного из окон, явно намереваясь охранять его от посягательств.

Долгое время никто не двигается с места. Артур плачет, уронив лицо в ладони; Квинси убрал револьвер обратно в кобуру, но продолжает сжимать распятие и истово молится, зажмурив глаза. Наконец ко мне подходит Джек. Он оглядывается на доктора Ван Хелсинга, тот чуть заметно кивает. Джек склоняется надо мной и целует в лоб.

– Прощайте, Люси, – шепчет он.

Обтерев лицо мозолистой ладонью, ко мне приближается Квинси Моррис.

– Я всегда говорил, что в вас есть твердость духа, повторю это и сейчас, – глухо произносит он. – Спасибо вам, Люси, что показали мне пример мужества. Мне будет не хватать вашего жизнелюбия. – Поцеловав меня в макушку, он отходит в сторону.

В тумане слез я встречаюсь глазами с Артуром. В словах нет нужды. Все, что мы хотим сообщить друг другу, высказано взглядами и тем, как он падает на колени у моей кровати. Я прижимаю его ладонь к своему сердцу и шепчу:

– Оно навечно твое. – Умоляюще глядя на Ван Хелсинга, я прошу: – Пожалуйста, оставьте нас на минутку.

Доктор Ван Хелсинг колеблется, но, очевидно, полагает, что опасность миновала, и уводит Джека с Квинси в коридор.

– Боюсь, дверь придется оставить открытой, – предупреждает он. – Это максимум, что я могу для вас сделать.

Я киваю, глядя им вслед, и даже это простое движение отнимает у меня драгоценные крохи энергии. Я не представляю, каким образом смогу кого-то убить до восхода солнца, если даже дышу с огромным трудом. Однако, вновь обратив взгляд на Артура, плачущего подле меня, я понимаю, что выбора нет. Я зашла слишком далеко. Если умру человеком, потеряю его навечно. Я потеряю Артура и в том случае, если стану вампиром – теперь-то я это осознаю, – однако, по крайней мере, так я смогу время от времени его видеть, незримо появляться на окраине его жизни.

Я должна закончить начатое.

«У тебя полный дом людей, выбирай кого хочешь», – издевался надо мной Влад. Ничего другого я и не ожидала от существа, неспособного любить. Даже в самом мучительном приступе моего нового голода я нашла в себе силы оттолкнуть Артура, спасти его от меня же самой.

Артур кладет голову мне на грудь, я обвиваю ее немощными руками.

– Прости, – шепчу я. Мне хочется сказать больше, но слова застревают в пересохшем горле. Я кашляю и хриплю, легкие уже на пределе. Меня охватывает жар, все тело словно растерто грубым наждаком. Кожа саднит, глаза жжет, мне отчаянно нужен хотя бы глоток свежего воздуха.

С тоской вспоминаю туман, прохладный и мягкий. Влад управлял им одним мановением руки, заставляя то густеть, то редеть, то вовсе рассеиваться. Я жажду вновь ощутить прикосновение прохладной дымки, мечтаю, чтобы она остудила мое разгоряченное лицо и пылающие легкие. Взглянув поверх головы Артура, я вдруг вижу клубящийся за окном туман: он словно бы явился по моему призыву.

– Артур, – шепотом говорю я, – умоляю, открой окно. Мне так плохо без воздуха.

Он моментально встает.

– Конечно, любимая.

Артур косится на дверь, опасаясь, что в комнату ворвется разгневанный Ван Хелсинг, однако никто не появляется, из коридора слышны приглушенные голоса. Артур потихоньку распахивает одно из окон. Он с тревогой оглядывается на меня и не замечает, как в комнату проникает туман.

– Иди ко мне. – Я простираю к нему руки и сдвигаюсь вбок, освобождая часть места на постели.

Он ложится рядом, наши головы на одной подушке, всякая забота о приличиях более не имеет значения. Я крепко обнимаю Артура, согреваясь его надежным, умиротворяющим теплом, так разительно отличающимся от ледяных объятий Влада.

Туман сгущается. Он вползает в комнату через окно и стелется по полу. Я представляю, как он окружает нас с Артуром, скрывая и защищая от посторонних глаз, и по моей безмолвной команде его клубы тотчас поднимаются выше. Артур расслабляется, разжимает руки, его сердце бьется все медленней.

– Спи, Артур, – выдыхаю я. – Усни рядом со мной.

– Я люблю тебя, Люси, – блаженно лепечет он, а в следующее мгновение уже крепко спит. Во сне его лицо кажется совсем юным, невинным и доверчивым, ресницы отбрасывают темные тени.

По моим щекам катятся жгучие слезы. Я обнимаю Артура и вскидываю руку, направляя туман дальше, за дверь. В коридоре продолжается тихий разговор; все трое мужчин настороженно прислушиваются, не донесется ли из комнаты шум борьбы. Но в ближайшие часы их слух ничто не потревожит. Об этом я позабочусь.

Я слышу, как голова Джека мягко касается спинки дивана, как шуршит сюртук доктора Ван Хелсинга, когда тот обмякает в кресле, слышу глухой стук, с которым падает на пол массивное тело – Квинси, должно быть, стоял у дивана. Прошептав извинения, я неохотно высвобождаюсь из объятий Артура, а туман, будто усыпляющее облако, тем временем заполняет дом, погружая в сон все живое.

Я встаю с постели. Колени подгибаются, и, чтобы не упасть, мне приходится схватиться за кроватную стойку.

Я совсем одна. Чудовище в доме, полном спящих людей.