На этот раз я определенно умираю.

Целыми днями я лежу в постели, силясь дышать, – сердце в груди не бьется, а трепыхается. Я ничего не ем – просто не могу удержать пищу в желудке. Из-за слабости мне трудно бодрствовать. Мысли мелькают в голове, точно летучие мыши в сумраке, и среди них одна главная: подозрение, что сделку с Владом – моя девственность в обмен на его темный дар – я заключила только у себя в голове и что он просто взял предложенное мной, отнюдь не собираясь даровать мне бессмертие. Обманул. А я по глупости и самонадеянности позволила ему меня убить. Никакой я не вампир, а лишь выпотрошенная, расползающаяся оболочка себя прежней.

Я ворочаюсь с боку на бок в бреду и лихорадке и в мутной дымке грез снова танцую с Владом. Я вижу его ленивую многозначительную улыбку, слышу его слова, тихие, зловещие, тайные: «Я кусаю жертву много раз», – шепчет он. Но что еще он сказал? Я вскрикиваю от досады, чувствуя, что обрывки воспоминаний ускользают от меня. Кажется, Влад упоминал убийство до восхода солнца… и что-то еще… но я забыла, в мареве боли после первого укуса и похоти после второго…

В сознании то всплывают, то исчезают лица. Бледная мама дрожащими руками цепляется за столбик моей кровати; Артур, под глазами у которого залегли темные круги, мечется между больным отцом и мной. «Я буду бороться, – хочу сказать ему я. – Я найду Влада и потребую, чтобы он все исправил. Я буду с тобой вечно». Но ни одного слова не слетает с моих губ.

Джек Сьюворд нависает надо мной – нахмуренные брови, сосредоточенный взгляд. Теперь он изучает меня взглядом врача, а не поклонника. Сквозь мглу пробивается тихий, твердый голос доктора Ван Хелсинга.

– Джек, ей нужна кровь. Много крови.

– Но что могло вызвать такую кровопотерю?

– Наверняка сказать не могу. – Передо мной появляется серьезное лицо доктора Ван Хелсинга. – Однако укус явно не собачий. Он находится ровно в том же месте, видите? Клыки вонзились в зажившие раны…

Я то просыпаюсь, то снова впадаю в забытье, и полностью прихожу в себя, только когда что-то жалит меня в сгиб локтя и в ноздри проникает густой, шелковистый, металлический запах, прекрасный, как изысканный парфюм. Даже если бы я ни разу не видела крови и не представляла, как она выглядит, я все равно бы учуяла ее цвет: яркий, глубокий, насыщенный красный, наполненный жизненной энергией.

– Держите ее! – взволнованно восклицает доктор Ван Хелсинг. – Кому говорю, держите!

Кто-то грубо прижимает мои плечи к постели. Крепкая хватка сковывает сопротивление рук. Я кричу, визжу и шиплю – все безрезультатно. Я могла бы переломать эти пальцы, лишающие меня вожделенной влаги. С моим зрением творится что-то неладное. Вблизи все размыто, как будто я смотрю сквозь запотевшее стекло: желтые лампы в светящихся ореолах, усталые лица докторов… И длинная болтающаяся резиновая трубка, перемазанная сочным темно-красным.

Когда же мой затуманенный взгляд натыкается на окно спальни, я четко вижу каплю воды на ветке, сухой листок на увитой плющом шпалере, жука, ползущего по стволу дерева. Я чувствую запах дождя на булыжной мостовой, вонь конского навоза, прилипшего к башмаку прохожего, подпорченных овощей в коробке, а еще – мускусный запах женского лона, которым веет от мужчины, торопливо шагающего по улице после любовного свидания. Этот последний напоминает мне о Владе, о наших сплетенных телах, об ощущении ледяного кола внутри меня, о его руках, которые перемещали меня вверх-вниз в безупречном ритме.

– Джек, останови ее, – коротко приказывает доктор Ван Хелсинг.

Сильная рука сжимает мое запястье, оттаскивает мои нетерпеливые пальцы от промежности, я пронзительно кричу от негодования. Они смеют лишать меня и этого!

В ушах стоит невыносимый гул. Я слышу с десяток разговоров одновременно. Кухарка у плиты бормочет: «Целый день я тружусь, стряпаю, а к моим блюдам никто не притрагивается. И зачем только я стараюсь?»

Мама в своей комнате печально произносит: «Что же делать? Мне нельзя умирать, пока Люси не поправится. Я обязана держаться ради дочери. Я должна быть рядом, должна заботиться о ней…» Ее камеристка отвечает: «Прежде всего, мадам, перестаньте волноваться, это вам вредит. А теперь будьте паинькой и ложитесь спать».

В коридоре доктор Ван Хелсинг переговаривается с Джеком: «Я читал о подобных случаях – о созданиях ночи, что питаются человеческой кровью». Джек недоверчиво хмыкает, и доктор прибавляет: «Но как? Каким образом это существо последовало за ней из Уитби и отыскало здесь, в Лондоне?»

Внизу Гарриет обращается к другим слугам: «Письма оставляйте здесь, чтобы не тревожить мисс Люси. Правда, она расстроится, не получив вестей о свадьбе мисс Мюррей».

Внезапно и резко мое состояние ухудшается. Меня тошнит водой, хотя во рту сухо, как в пустыне, я вся горю, словно сквозь туман вознеслась к самому солнцу. Я корчусь от боли – каждая ниточка в простынях и одеялах жжет мне кожу. Кажется, сам воздух убивает меня, разрывает ткань легких.

– Пульса почти нет. Что случилось? – Голос Джека осип от тревоги.

– Переливание не помогло, – мрачно констатирует доктор Ван Хелсинг. Ваша кровь почему-то ей не подошла. Придется перелить мою. Перевяжите мне руку, быстро.

– Но, сэр, процедура отнимет у вас силы…

– Я не дам этой девочке умереть! – рычит доктор Ван Хелсинг.

Я снова чувствую укол иглы. Снова протягивается длинная, в рубиновых пятнах, трубка, которая манит меня своей алой, с металлическим отливом, красотой. Сильные руки снова пригвождают меня к подушкам, не подпускают к желанной пище.

– В нее перелили кровь двух мужчин, – слабым голосом произносит доктор Ван Хелсинг. – Двух здоровых, крепких мужчин. Можете себе представить, сколько крови это чудовище высосало из бедняжки? А она все еще держится, цепляется за жизнь.

– Прошу вас, ступайте отдыхать, – говорит Джек. – Я подежурю около нее до утра.

– Отлично. Только ни в коем случае не оставляйте ее одну и сами не усните. Слышите, мой мальчик? Ей ни на минуту нельзя оставаться без присмотра!

– Клянусь, мы с Квинси всю ночь глаз не сомкнем. Он сейчас внизу. Хотел повидать мисс Люси перед отъездом в Америку.

Не знаю, сколько времени прошло, но, когда я разлепляю тяжелые веки, в комнате царит темнота. Любое движение дается мне с трудом, меня по-прежнему мучит слабость и лихорадка, но простыни больше не жгутся, точно крапива.

– Джек? – хрипло каркаю я, повернув голову.

Он тут же подходит и берет меня за руку, но вовсе не тем романтическим жестом, что раньше. Его пальцы нащупывают на моем запястье пульс.

– Слабее, чем хотелось бы, но уже лучше, – вздыхает он. – Доктор Ван Хелсинг наконец-то прилег отдохнуть, не то я бы тотчас его позвал. Для него было бы большим облегчением убедиться, что вы пришли в сознание.

– Не могли бы вы принести мне попить? – прошу я. Рот словно набит ватой.

Джек приносит мне стакан воды и явно радуется, глядя, как я осушаю его до дна.

– Слава богу, вам захотелось воды. Я уж думал… – Он осекается и наливает мне еще.

– Что? Что мне хочется не воды, а чего-то другого?

– Разумеется, нет, – с излишней поспешностью отвечает он. – Как вы себя чувствуете? Голова не болит?

– Нет. Пожалуйста, посидите со мной минутку. Я должна вам кое-что сказать.

Джек садится на стул подле кровати. Его темные волосы, всегда гладко зачесанные, растрепались, глаза покраснели, однако передо мной прежний Джек, уверенный и целеустремленный молодой доктор, которым так восхищался папа. Я с нежностью смотрю на него, вспоминая, как даже в самые черные дни перед кончиной моего отца он умел вызвать у того улыбку.

– Джек, вы всегда были преданным другом нашей семьи, и той девушке, которую вы однажды сделаете своей женой, очень повезет. Мне до сих пор жаль, что между нами все так сложилось… Нет, позвольте мне договорить, – прибавляю я, видя, что он собирается возразить. – Простите, что я играла вашими чувствами, но предпочла другого. Правда, бывали моменты, когда я сомневалась в своем выборе.

Джек смущенно улыбается.

– Люси, дорогая, что было, то прошло.

– Вы – чудо, – со слезами на глазах произношу я. – Я горжусь нашим знакомством и тем, что некогда покорила ваше сердце.

– Зачем вы так? – с беспокойством спрашивает он. – Вы поправитесь, и уже через неделю я с радостью буду отплясывать на вашей свадьбе. Ваши дети станут звать меня дядюшкой Джеком, а вы – бранить нас за то, что мы носимся по дому, как дикари.

– Нет, нет, к этому уже не будет возврата. Не будет той Люси, которую вы знали.

– Что вы такое говорите?

Я зажмуриваюсь – слезы жгут глаза, в горле комком встает вина.

– Я совершила глупость, Джек, – шепотом признаюсь я. – Невероятную, чудовищную глупость. Угодила в ловушку. Сколько книг я прочла, сколько историй, но так и не усвоила, что тот, кто заключает сделку с дьяволом, непременно поплатится.

– О чем вы? – Джек встревожен не на шутку. – Сделка с дьяволом? Люси, вы, должно быть, все еще бредите. – Он тянется пощупать мой лоб, но я слабо отталкиваю его руку.

– Умоляю, послушайте, – надтреснутым голосом прошу я. – Я сделала выбор, который навредит всем моим близким, в том числе вам. Но больше всего – Артуру.

– Да вы и мухи не обидите, – возражает Джек. – И что бы вы там себе ни думали, со мной вы всегда были милы и кротки. Артур вас любит и…

– Я предала эту любовь, и его сердце будет разбито. – Слезы льются еще сильнее: я вновь вспоминаю, что сделала на кладбище. От чего отказалась, какую черту подвела. – Мне казалось, я поступила правильно. Принесла жертву, чтобы защитить Артура, защитить вас всех, но вышло наоборот, совсем не так, как я рассчитывала. Это было не сделкой, а обманом.

Глядя мне в глаза, Джек тихо молвит:

– Люси, я не понимаю, о чем вы. Вас жестоко искусал дикий зверь, вы почти неделю провели в постели. За все это время вы не сделали ничего дурного. – В его взгляде появляется задумчивость. – Вы можете припомнить нападение? Описать волка? – Гарриет рассказала нам, что видела, но я хотел бы послушать и вас.

– Что она рассказала? – испуганным шепотом осведомляюсь я.

– Она проснулась ночью и пошла к вам проверить, все ли в порядке. Дверь в спальню оказалась не заперта, миссис Вестенра мирно спала в вашей кровати, а вас не было. Решив, что у вас случился приступ лунатизма, Гарриет отправилась на кладбище. – Джек делает паузу, мнется. – Она сказала нам с Ван Хелсингом, что вы лежали на скамье и боролись со зверем, вроде бы с волком, хотя она не уверена. Она боялась, что зверь ее разорвет, но тот лишь перепрыгнул через нее и скрылся, а она поспешила к вам и обнаружила, что… вы вся в крови. – Он отводит глаза, и я понимаю, что он тоже видел кровь на моих бедрах. Джек и доктор Ван Хелсинг, судя по всему, полностью меня осмотрели, но спрашивать о том, к каким выводам привел осмотр, неприлично и просто немыслимо.

– Да, я тоже помню, – тихо говорю я. – Помню волка. Но я пребывала во сне.

Джек гладит меня по руке.

– Бедняжка, вы понятия не имели, что происходит. В этом нет вашей вины.

Есть. Во всем виновата я одна.

Я медленно, глубоко выдыхаю.

– Кажется, вы говорили, что Квинси тоже здесь. Пожалуйста, позовите его.

Комната как будто уменьшается в размерах, наполнившись жизнерадостным духом Квинси Морриса. Квинси и Джек коротко о чем-то переговариваются, после чего Джек оставляет нас наедине, и вот уже ковбой сидит на стуле у моей кровати, широко улыбаясь и устремив на меня взгляд добрых карих глаз.

– Едва дождался, пока вы захотите меня видеть. – Его приятный, густой акцент с тягучими гласными действует умиротворяюще, и сам Квинси – большой, крепкий, сильный. Все в нем свидетельствует о надежности и готовности мгновенно действовать, и когда он склоняется поцеловать мне руку, я замечаю тусклый отблеск всегдашних револьверов у него на поясе. – Я бы на край света отправился, лишь бы доставить нужное вам лекарство. Как вы себя чувствуете?

– Теперь, когда вы рядом, мне сразу стало лучше.

Нахмурив брови, Квинси изучает меня взглядом. Должно быть, сейчас я сильно отличаюсь от живой, кокетливой девушки, с которой он танцевал на балу в феврале, но, как истинный джентльмен, он не высказывает своих наблюдений вслух.

– Мне не хватало бесед с вами и вашего прелестного личика. Когда вы уехали на побережье, я был безутешен, хоть и старался занять себя делом и проводил много времени в обществе нашего друга Джека.

– А что за разговоры о вашем возвращении в Америку?

Он шутливо притопывает каблуками:

– Этим ногам, маленькая мисс, нужно двигаться. Я соскучился по огромному небу, о котором не так давно вам рассказывал. На ранчо всегда найдется работа. Вдобавок я и без того слишком задержался в Англии, злоупотребляя гостеприимством нашего славного доктора Джека.

– Едва ли это так – я имею в виду ваши слова о злоупотреблении гостеприимством. Думаю, останься вы здесь хоть на год, Джек был бы только счастлив. Как и все остальные.

В уголках глаз Квинси разбегаются веселые морщинки.

– Какой лестный комплимент!

Я протягиваю руку, и он обхватывает мою ладонь теплыми пальцами.

– Я буду скучать по вам, Квинси Моррис, – с болью в сердце говорю я. – Вы – лучик солнца. Вы ободряли и веселили меня, и я всей душой хотела бы еще разок с вами станцевать.

– Вы разве забыли? – озадаченно спрашивает он. – На следующей неделе – ваша свадьба, на которую вы меня пригласили. Уверен, мистер Холмвуд не будет жадничать и позволит мне сплясать джигу с его невестой.

Я сглатываю, удерживая слезы.

– Едва ли ваши ожидания оправдаются. Я о свадьбе. У меня предчувствие, что этому не бывать.

Лицо Квинси омрачает тень тревоги.

– Люси, что вы такое говорите? В такой женщине, как вы, слишком много жизни, чтобы поддаться унынию из-за небольшой неприятности. Я понял это с первого взгляда. «В этой девушке есть твердость духа», – сказал я себе. Вы все преодолеете, а уже эту напасть – тем более.

Я невольно улыбаюсь:

– Считаете, я обладаю твердостью духа? Вы, с вашей храбростью и вашими револьверами, вправду так думаете?

– Да, ваша твердость духа просто невероятна, – серьезно кивает Квинси. – Это качество присуще не только ковбоям.

– Как бы я хотела излить вам душу. Что-то мне подсказывает, что вы бы меня не возненавидели и поняли лучше, нежели кто-либо другой – доктор Ван Хелсинг, мама, Джек или даже мой дорогой Артур.

– Вы можете поделиться со мной всем чем угодно. Клянусь, я никогда вас не возненавижу!

Но я боюсь и вообразить, что это открытое, честное лицо исказится презрением. Я не вынесу, если Квинси отшатнется от меня в омерзении от моего вида и сделанного мной выбора.

– Не могу. Мне не хватит смелости, и я не хочу запомниться вам такой. Я хочу, чтобы вы скакали на коне по бескрайним просторам заросших травой прерий и вспоминали девушку, с которой танцевали на балу, женщину, наделенную твердостью духа. Кто знает, может, я буду взирать на вас с ваших синих техасских небес.

– Люси, – на лице Квинси проступает понимание. – Вы со мной прощаетесь?

Кажется, мое сердце сейчас разорвется от боли.

– Да, прощаюсь, – подтверждаю я. – Сколько бы в меня ни вливали кровь, сколько бы ни давали лекарств, пятно с моей души смыть невозможно. Квинси, я умираю…

– Вы мелете чепуху, – строго произносит он, хоть я и замечаю, что теперь его взгляд иначе оценивает мою бледность и слабость. Вид у меня, должно быть, ужасный – больная, измученная, не мывшаяся целую неделю. – Люси, все, что вы говорите, – неправда. И чтобы доказать вам, что я в это не верю, я отдам вам на хранение кое-что, что вы мне вернете, когда мы будем танцевать на вашей свадьбе. Договорились? – Квинси достает из нагрудного кармана три маленьких предмета и кладет их мне в ладонь.

Я смаргиваю слезы, и когда зрение проясняется, вижу круглый и гладкий серый камушек с алыми и золотыми прожилками, обгорелый кусочек серебра и темный, плоский кусок кремня треугольной формы, заостренный с одной стороны.

Квинси указывает на камушек:

– Это – частичка моей родной земли. Той, где обосновалась моя семья, открыто и свободно, через много лет после того, как наших предков силой увезли в страну, которой не нужны были они сами, а были нужны только их руки. Это, – он дотрагивается до кремня, – наконечник индейской стрелы, подарок одного великого человека. А это – пуля, которую я вытащил из собственной ноги после стычки с бандитами. Американский Запад столь же опасен, сколь и красив, – прибавляет он, криво усмехнувшись при виде моего потрясения.

Подушечкой большого пальца я осторожно глажу предметы, понимая, насколько они важны, и ощущая их вес в ладони.

– В путешествия я беру с собой много разных талисманов, но эти всегда держу у сердца. Вот здесь. – Квинси похлопывает себя по широкой груди. – Камень напоминает мне о том, что значит родной дом и чего стоило моей семье его обретение. Наконечник стрелы велит не забывать, что земля, на которой я стою, была отобрана у другого народа. Пуля же помогает помнить, что человеческая жизнь может оборваться в один миг. – От нахлынувших чувств голос Квинси звучит хрипло. – Это символы верности, уважения и силы. Выберите один для себя.

– Квинси, я не могу забрать их у вас…

– Я не отдаю вам свои талисманы, – со всей серьезностью произносит он, – просто вы возьмете один из них на хранение, а через неделю вернете. Знаю, вы – женщина слова, так что уж постарайтесь сдержать обещание, слышите? Эти предметы, воплощающие для меня родной дом, семью, Божью любовь и благословение, не раз спасали мою шкуру. Пускай же один из них послужит оберегом и вам.

Я снова провожу пальцем по обожженной огнем пуле, Квинси кивает и прячет обратно в карман камушек и наконечник стрелы.

Человеческая жизнь может оборваться в один миг.

– Люси, что с вами? – встревоженно спрашивает Квинси, глядя, как мое хрупкое тело сотрясается в рыданиях от проявленной ко мне доброты и доверия.

Сжав в ладони пулю, я горько, безутешно плачу, тоскуя по жизни, которой никогда не хотела, которую отталкивала обеими руками, и сквозь слезы вижу, как Квинси направляется к двери, чтобы позвать Джека. Следом появляется и Артур; он в пальто – наверное, только что с дороги. Артур подбегает ко мне и крепко обнимает, не обращая внимания на призыв Джека быть поосторожнее.

– Тише, любимая, тише, не надо так плакать, – бормочет Артур. – Я здесь, рядом.

– Она как будто бы прощалась со мной, – тихо говорит Квинси Моррис, беспомощно уронив руки по бокам. – Начала нести всякий вздор, и я испугался.

Джек заглядывает через плечо Артура, аккуратно, по очереди, приподнимает мне веки, проверяет пульс.

– Она впервые так долго находится в сознании, однако сердце работает чуть лучше.

– Когда она пришла в себя? – осведомляется Артур. – Я что-то пропустил?

– Очнулась полчаса назад. Попила воды, но ничего не ела, – задумчиво произносит Джек. – Может, голод повлиял на рассудок. Она лепечет что-то странное.

– Может, принести ей бульона? – спрашивает Квинси. – Как думаете, она захочет поесть?

– Почему вы говорите обо мне так, словно меня тут нет? – Я жалобно смотрю на Артура. – Почему мне не верите?

– Тише, милая. – Артур бережно опускает меня на подушки.

Все трое взирают на меня. Не будь я так слаба, печальна и уверена в близкой кончине, я бы расхохоталась при виде собравшихся вместе трех мужчин, каждый из которых мечтает взять меня в жены. Однако вместо этого я закрываю глаза и думаю о четвертом – о том, кто не желает на мне жениться, кто раздразнил меня магическим даром, не собираясь им наделять. И теперь я совершу то, чего больше всего страшилась: оставлю своих любимых людей в скорби и трауре, навлекши на них позор. «Будь ты проклят, Влад, – думаю я. – И будь проклят туман, что привел меня к тебе».

– Мне нужно поговорить с Артуром, – шепчу я. Мои пальцы все еще сжимают пулю Квинси; я надежно прячу ее в кармашек ночной сорочки.

Джек и Квинси тотчас направляются к двери.

– Мы будем неподалеку, – говорит Джек.

Оставшись наедине с Артуром, я вижу, как сильно он изможден. Серое от усталости лицо, заросшее темной щетиной.

– Что это за разговоры о прощании? – Артур ласково гладит меня по волосам. – Знаю, любимая, ты была больна, но, слава богу, на этот раз адский пес причинил тебе меньше вреда.

– Что значит «меньше»? – недоумеваю я. – Я чувствую себя во сто крат хуже.

– Я имел в виду, что после первого нападения доктору Ван Хелсингу пришлось перелить тебе мою кровь, помнишь? А на этот раз переливания не потребовалось.

До меня постепенно доходит, что Джек и доктор Ван Хелсинг ничего не сказали Артуру о последующих переливаниях. Вероятно, они решили пощадить его чувства, сочтя, что ему придется не по нраву мысль о крови других мужчин в жилах невесты.

– Как здоровье твоего отца? – спрашиваю я.

– Ему недолго осталось, – уронив голову, отвечает Артур. – Думаю, считаные дни. Доктора деликатно известили меня, что до нашего бракосочетания он не доживет. – Мука искажает его черты, он силится сдержать слезы, и я привлекаю его к себе.

– Поплачь, Артур. Поплачь.

И он беззвучно плачет, уткнув мокрое лицо мне в шею. Его плечи судорожно вздрагивают – так проживают горе некоторые мужчины. Я глажу Артура по спине, понимая, что при всей той боли, которая уже есть во мне, я охотно забрала бы себе и его боль, лишь бы ему стало легче.

– Я была в полусне и плохо все помню, – меняю тему я, – но, кажется, я слышала, как служанка говорила, будто бы Мина в письме сообщила, что в Будапеште обвенчалась с Джонатаном. Они скоро вернутся в Лондон, уже супругами. Им никогда не хотелось такой пышной свадьбы, как у нас. Наверное, церемония была совсем скромная, у больничной койки Джонатана. Священник, молитвенник и соединенные руки новобрачных – вот так. – Я переплетаю пальцы с пальцами Артура. – Я бы с радостью вышла за тебя таким же манером.

Он тихо смеется:

– А как же подвенечное платье, фата и цветы?

– Все это важно для мама, не для меня. – Я продолжаю гладить Артура по волосам. Я думаю о том, что моя смерть причинит ему еще больше страданий, и от этого мне трудно дышать. Будь ты проклят, Влад. Но если мне суждено умереть, венчание с Артуром на смертном одре принесет мне облегчение. Я оставлю его вдовцом, не запятнаю его репутации. – Ты станешь лордом Годалмингом, унаследуешь поместье. Ты должен быть сильным.

– Ради тебя постараюсь.

Я беру лицо Артура в ладони и поднимаю к своему.

– Мое сердце отдано тебе, – говорю я. – Я буду любить тебя до скончания веков. Даже после смерти.

– Люси, я не могу этого слышать, – стонет он. – Пожалуйста, не говори «прощай» и мне…

Он ждет от меня подтверждения, дать которое я уже не могу. Что мне ему сказать? Как объяснить мой поступок? Он не поймет. Артур никогда не умел видеть моей измученной темной души и не был свидетелем тому, что я отдала Владу – и что попросила взамен – в сумраке церковного кладбища, перед фамильным склепом, чьи окутанные туманом контуры мрачно возвышались над нами. Поэтому все, что мне остается, – это притянуть Артура к себе и целовать, целовать его в надежде, что мои губы скажут все, что нельзя выразить словами. Он жарко отвечает на мои поцелуи, вдавив мою голову в подушки.

– Остановитесь! – раздается крик доктора Ван Хелсинга.

Он хватает Артура за плечи и оттаскивает от меня. Позади него, в дверном проеме, я вижу Джека, который смотрит в противоположный угол комнаты. Его глаза, покрасневшие и усталые, сейчас широко распахнуты, лицо побелело как полотно. Артур в бешенстве вырывается из хватки доктора:

– Что вы творите?!

– Вы должны сохранять дистанцию, – сурово отвечает Ван Хелсинг. – Вам запрещено ее целовать. Подойдите сюда, и я покажу вам почему. Джек, вы тоже это видите?

– Видит что? – в страхе спрашиваю я.

Доктор Ван Хелсинг подводит Артура туда, где стоит Джек, и Артур мгновенно замирает. Все они смотрят на мой туалетный столик.

– Прошу прощения, – обращается к Артуру Ван Хелсинг. – Я хотел оставить вас с Люси наедине, но также был вынужден держаться поблизости. Вот и доказательство того, что я беспокоился не напрасно. – Он вздыхает и дрожащей рукой проводит по утомленному лицу. Я впервые вижу его испуганным. – Я был в коридоре, и когда это увидел, то все понял.

Мое слабое сердце начинает трепыхаться в груди, а я думаю… думаю… Пытаясь принять сидячее положение, я кричу:

– Что, что вы увидели? В чем дело? Скажите же! Меня будто не слышат.

– Но… но как? С научной точки зрения это невозможно. Оптический обман? – Джек шагает через всю комнату, но не к туалетному столику, а к напольному зеркалу, в которое я много лет смотрелась перед каждым балом и каждым выходом в свет. Вот и перед помолвкой Мины мы вместе разглядывали себя среди цветов, преподнесенных влюбленными в нас мужчинами. Это было не так давно, а кажется, точно прошла целая жизнь.

– Объясню позже, – молвит доктор Ван Хелсинг. – Помоги мне Господь, этого не избежать.

– Но как это происходит? – Такого дрожащего, тоненького голоса у Артура я никогда не слышала. – Я не столь образован, как вы, джентльмены, однако мне известно, что зеркала не способны…

– Дело не в зеркале, – медленно произносит Джек Сьюворд, многозначительно переглянувшись с доктором.

Белое лицо Артура бледнеет еще сильнее.

– Что это означает? Вы обвиняете Люси?

– Никто ни в чем Люси не обвиняет, – спокойно говорит доктор Ван Хелсинг.

Я в отчаянии вскрикиваю – сесть в постели мне так и не удается. Руки и ноги трясутся, но причиной не только болезнь. Я дрожу еще и потому, что знаю, что они увидели в зеркале – точнее, чего не увидели. И если я права, то, возможно, есть слабая надежда, что обмен, на который я согласилась, не был столь несправедлив. Возможно, еще есть время, есть шанс найти Влада и все исправить.

– Пожалуйста, – прошу я. – Доктор Ван Хелсинг, покажите и мне!

– Не надо, доктор, – резко вмешивается Джек, бросив взгляд на меня. – Это навредит ее ослабленному сердцу.

– Боже, как тяжело… – шепчет Артур, словно разговаривает сам с собой.

Но доктор Ван Хелсинг изучает мое искаженное мукой лицо, а затем выглядывает в коридор. Сбившись вместе, точно стайка испуганных птиц, там стоят Квинси Моррис и две служанки. Квинси держит в руке большое серебряное распятие, что висит на цепочке у него на шее. Он шепчет молитву, и я вижу, как доктор Ван Хелсинг задумчиво переводит взгляд с меня на распятие и обратно. Я растерянно гляжу на доктора, а он, должно быть, утвердившись в своем решении, кивает.

– Одна из вас, – обращается он к служанкам, – пусть принесет мисс Люси зеркальце.

– Доктор, нет! – возражает Джек. – Чем это поможет? Она лишь испугается.

– Не стоило бы, – соглашается Квинси.

Пропустив мимо ушей их замечания, доктор Ван Хелсинг кивает прислуге. Гарриет берет с туалетного столика мое серебряное ручное зеркальце и подходит к кровати. Впервые за долгие годы службы моей камеристкой она выглядит так, словно боится меня.

– Мисс Люси, – робко говорит она, прижимая к груди зеркальце, – я делаю это против своей воли.

– Все хорошо, Гарриет, – ободряю ее я. Говорить трудно, дышу я часто и прерывисто. – Подай мне зеркало.

По щеке Гарриет скатывается слезинка. Трясущимися руками она протягивает мне зеркальце. Я беру его, и страшась, и надеясь увидеть вместо собственного отражения пустоту, как это было, когда перед зеркалом стоял Влад. Однако зрелище, которое предстает моему взгляду, куда хуже пустоты.

Мое отражение – чудовищный ночной кошмар, запечатленный с помощью света, стекла и серебра, и поначалу мне даже не верится, что я смотрю на себя. Белки моих глаз, темных и чуть раскосых, испещрены кровавыми точками. Нос, скулы, бледная кожа с золотистым оттенком – все лицо испачкано кровью. Шея, длинная и гладкая, если не считать ран от клыков Влада – ярких белых припухлостей с алыми изъязвлениями в центре, вокруг которых, точно ореолы, багровеют синяки, – тоже забрызгана кровью…

Кровь, кровь, кровь, я вся, с ног до головы, покрыта ею, крупными и мелкими каплями, точно кто-то вскрыл передо мной вену и обдал меня мощной алой струей. И все эти капли медленно движутся, ползут по мне, как живые существа, удерживаемые нечестивым полотном моей кожи. Я вскрикиваю и так поспешно ощупываю рукой лицо и шею, что едва не роняю зеркальце. Однако же, опустив взгляд на ладонь, я вижу, что она чиста.

В действительности на мне нет никакой крови, никаких доказательств того, что я сделала и о чем просила… если не считать отражения в зеркале.

Я всматриваюсь в свои глаза: жуткие алые крапинки рассыпаны на белках, точно запекшаяся кровь на чистом белье. Я дышу слишком часто, мое слабенькое сердце не способно выдержать такой нагрузки. Голова будто бы отделилась от тела и, вращаясь, парит над кроватью и испуганной девушкой, которая видит в зеркальном отражении не свое лицо, но свою душу.

«Прочь, проклятые пятна!»[2] – мысленно повторяю я. Вдруг нестерпимо хочется расхохотаться, как в ту ночь на кладбище, когда Гарриет обнаружила меня, потерявшую и кровь, и честь. «В аду темно»[3].

В своем полуобморочном состоянии я смутно вижу, как Джек отталкивает камеристку в сторону. Он выхватывает зеркальце из моих слабеющих пальцев. Ван Хелсинг отдает распоряжения, а Артур, вопреки его запретам, берет меня за руку.

– Люси, Люси… – повторяет он сквозь слезы.

Его голос – последнее, что я слышу, прежде чем проваливаюсь в темноту.