В доме что-то изменилось.

Половицы, как всегда, поскрипывают под ногами, огонь в камине, как всегда, потрескивает в сентябрьской прохладе, остов дома под моими пальцами – крепкие стены, оклеенные темными обоями, и лакированные деревянные перила – такой же, как всегда. Я прохожу через гостиную, где мама подает гостям чай, через столовую с прекрасными картинами и медным слоником – любимой статуэткой моего деда, через библиотеку папа, где до сих пор пахнет его табаком и благовониями. В моей спальне тоже все по-прежнему: комната с шелковыми обоями цвета спелой сливы завалена старыми любовными письмами и сухими лепестками роз.

И все-таки я ощущаю перемену, некую сюрреалистичность, ранее не присущую этому дому, а через несколько дней после нашего возвращения в Лондон начинаю понимать, что изменился не дом.

Изменилась я.

Я чувствую себя как никогда замечательно. Хорошо ем, дважды в день совершаю прогулки с Миной, крепко сплю за запертой дверью. Однако время от времени на меня нападает нестерпимая жажда, которую не утолить никаким количеством воды, а за ней следует приступ ярости, когда я готова голыми руками в щепки разломать стул. Я просыпаюсь среди ночи с колотящимся сердцем, и мне чудится, будто в стекло бьются гигантские черные крылья. От навязчивого шума в ушах каждый день болит голова, я различаю звуки, физически недоступные моему слуху: слышу, как в мансарде, двумя этажами выше, сплетничает прислуга, как болтают на улице кучеры, как через дорогу старуха бранит ребенка.

Со дня отъезда из Уитби я тщательно скрываю свою новую способность от Мины, хотя она так отрешена, что все равно ничего не замечает. Узнав от меня о Джонатане, она ушла в себя, как будто наглухо закрылась в комнате. Верная слову, она не задает мне вопросов, хотя время от времени я ловлю на себе ее задумчивый взгляд.

Как-то после чая я ухожу к себе, в очередной раз сославшись на адскую головную боль, и вдруг слышу – мало того, что через закрытую дверь, так еще и этажом ниже, – как наша экономка Агата говорит:

– Добрый день, граф.

Я рывком сажусь в постели. В зеркале напротив вижу свое побледневшее лицо. Влад уже здесь. Он нашел меня, и экономка вот-вот впустит его в дом.

Голова у меня раскалывается, но я вскакиваю с кровати и уже хватаюсь за дверную ручку, когда с лестницы доносятся легкие шаги Мины, а потом и ее певучий голос:

– Не ожидала увидеть вас в Лондоне, граф. Какой приятный сюрприз! К сожалению, и миссис Вестенра, и Люси сейчас отдыхают. Не могли бы вы зайти в другой раз? – Мина, по обыкновению, любезна, однако в ее интонации чувствуется едва заметная нервозность.

– О, простите за беспокойство, мисс Мюррей. – Голос Влада такой родной, такой теплый, что я вынуждена прислониться к двери, чтобы не рухнуть на колени. Мне знаком каждый обертон, каждый гласный звук и даже ритм дыхания. – Видите ли, я переезжаю в новый дом в окрестностях Лондона и просто зашел поздороваться. Прошу прощения, не смею нарушать ваш покой.

Лунный свет на воде. Океанский бриз в волосах. Моя рука в его руке, его губы касаются моих. Я закрываю глаза, остро тоскуя по нему и ненавидя себя за это.

– Постойте! – вдруг окликает Влада Мина. – Знаю, вы пришли повидать не меня, но мне бы хотелось побольше узнать о вашем новом доме. Присядем в саду? Не желаете чашечку чая?

Я слышу шорох сюртука – Влад поднимает голову к небу.

– Кажется, собирается дождь.

– Возможно, хотя сегодня пасмурно с самого утра. Зато не холодно. – В вежливом тоне Мины сквозит нотка стальной решимости. – Я не отниму у вас много времени. Разумеется, вы пришли к Люси, сэр, но мне необходимо с вами поговорить.

– Буду счастлив, – отзывается Влад, и я безошибочно улавливаю в его голосе улыбку. – Благодарю, чаю не надо.

Раздается негромкий стук – это Мина берет с придверной подставки зонтик. Вместо того, чтобы пройти в сад через дом, она ведет Влада вокруг. Я опускаюсь в кресло перед туалетным столиком, искренне признательная подруге за то, что она вняла моему предостережению. Сердце бьется так громко, что я боюсь пропустить хотя бы слово из их беседы.

Голос Мины, однако, звучит чисто и ясно, как звон колокольчика.

– И как вам ваш новый дом, граф? В окрестностях Лондона, вы сказали? А где именно?

Слышится легкий скрежет отодвигаемых кованых стульев, Влад и Мина усаживаются на террасе.

– Я приобрел отличную недвижимость в Перфлите, это совсем недалеко от Хиллингема. В доме есть небольшая библиотека, гостиная, сад и даже оранжерея. – Последнее слово Влад произносит так игриво, что я не сомневаюсь: он знает, что мне сверху все слышно. Безобидная шутка, маленький секрет между друзьями. По телу невольно пробегает приятный трепет.

– В Перфлите? Там живет и работает друг семьи Вестенра, Джек Сьюворд. Он возглавляет очень хорошую лечебницу.

– Какое совпадение! Этот молодой доктор – мой сосед, участок, на котором стоит его психиатрическая лечебница, примыкает к моей земле, это учреждение буквально видно из моих окон.

Я напрягаюсь. Сперва Джонатан Харкер помог Владу приобрести жилье, а теперь оказывается, что Влад соседствует не с кем иным, как с Джеком Сьювордом. Не слишком ли много совпадений? Что-то щекочет мне затылок – я будто ощущаю на себе чей-то невидимый взгляд.

– Значит, доктор Сьюворд – друг семьи? – интересуется Влад. – Вероятно, он был дружен с покойным мистером Вестенра?

Не нужно обладать сверхъестественными способностями, чтобы догадаться, что Мина вспыхивает от смущения.

– Доктор Сьюворд был учеником личного врача мистера Вестенра, – осторожно сообщает она. – Да, они с мистером Вестенра были друзьями, однако доктор, полагаю, больше знаком с Люси.

– А, с Люси. Понимаю.

Я и сама непроизвольно краснею от шутливой многозначительности в голосе Влада.

Мина прокашливается.

– И как называется ваш особняк?

– О, я уже забыл, – небрежно произносит Влад. – Ничего романтичного и лиричного, никакого отклика в сердце. Я дал ему другое имя, более близкое для меня. Теперь мой дом носит название Карфакс, что значит…

– Перекресток.

После удивленной паузы Влад подтверждает:

– Да, мисс Мюррей, вы совершенно правы.

– От латинского quadrificus. Место, где встречаются четыре дороги. Я полюбила фольклор вслед за Люси.

– Замечательно, – удовлетворенно произносит Влад. – Как вам известно, легенда гласит, что на перекрестках хоронят убийц, дабы их проклятые души не нашли путь домой. Согласно другим историям, мертвые, похороненные на перекрестке, возвращаются уже не призраками, а совсем иными созданиями. Лучше сбить их с толку, верно?

Совсем иными созданиями. Я знаю, о чем он, я читала об этом и видела рисунки в отцовских книгах: бледные, крадущиеся в ночи монстры. Кровососы. Вампиры.

Внизу, на террасе, Влад смеется, как если бы услышал мои мысли.

– Да-да, – неуверенно соглашается Мина и быстро меняет тему: – А как вы узнали, что дом продается? Вы ведь находились у себя, в Горах суровой зимы?

У меня замирает сердце. Влад никогда не говорил Мине, что жил в этой области Австро-Венгрии, и я сразу понимаю, что она обо всем догадалась. С того дня, как мы уехали из Уитби, ее рациональный ум анализировал мои слова. Она логически связала Джонатана с Владом, ведь как раз Джонатан помог тому приобрести Карфакс. Теперь моя подруга желает услышать это от самого Влада.

– И почему из всех мест на земле ваш выбор пал именно на Англию?

Несмотря на страх за нее, я не могу сдержать улыбки: уж я-то знаю, с каким упорством и настойчивостью Мина умеет добиваться ответа.

– Я всегда мечтал увидеть берега этой страны, почувствовать суету Лондона, – спокойно отвечает Влад. – Даже надеялся как-нибудь увидеть Ее Величество. Для вас это, должно быть, звучит глупо, но я всего лишь сентиментальный иностранец.

Я отлично знаю эту милую галантность с толикой самоиронии, которая сейчас сквозит в его голосе. Меня этот прием очаровывал много раз. На Мину, однако, он почему-то не действует.

– И как вам удалось осуществить покупку? – не отстает Мина. – Полагаю, вы обратились за помощью к юристу?

В левом ухе у меня начинает звенеть, я слышу, как открывается парадная дверь – доставили почту. Я нетерпеливо возвращаюсь к разговору в саду.

– Я писал в разные юридические конторы по всему Лондону. В письмах я советовался с адвокатами насчет сделки и поручал узнать, какие дома выставлены на продажу.

– И эти конторы сообщили вам о Карфаксе?

– Только одна.

Шуршат юбки – Мина подается вперед:

– Которая? – тихо, напряженно спрашивает она. – От кого вы узнали о Карфаксе?

И хотя Влад молчит, я чувствую, что он очарован Миной. Если прежде его восхищала скромность моей подруги, то теперь еще больше впечатлили ее острый ум и прямота. Однако прежде чем он успевает ответить, до моего слуха доносятся быстрые шаги – кто-то спешит на террасу.

– Прошу прощения, – взволнованно произносит Гарриет. – Мисс, вам только что доставили срочную телеграмму от мистера Харкера.

Мина резко встает, и я морщусь от неприятного скрежета ножек стула.

– От мистера Харкера? Это точно? – Кажется, она на грани слез. – Граф, прошу меня извинить, я должна прочесть телеграмму. Это первая весточка за…

– Ни слова больше, мисс Мюррей. Я немедленно вас оставлю. Благодарю за приятную беседу. Прошу, передайте Люси, что я заходил… и миссис Вестенра, конечно же, – добавляет Влад все с той же ленивой улыбкой в голосе. Я слышу шорох ткани его сюртука, когда он с поклоном встает, а затем – удаляющийся стук каблуков.

Подойдя к окну, я обнаруживаю, что он стоит у ворот и смотрит прямо на меня. Наши глаза встречаются, Влад учтиво приподнимает цилиндр. Его взор задумчиво-печален – впервые на моей памяти. Я вижу в нем океан, утесы и нашу скамейку под ивами, а еще – кровь на моем бальном платье, плачущую Мину, измученное лицо мама, склоненное надо мной, и Артура, в отчаянии стоящего на коленях подле моей кровати.

Я отворачиваюсь от окна, потому что дверь спальни распахивается. Мина влетает в комнату и бросается в мои объятья, сотрясаясь в беззвучных рыданиях.

– Что такое? Что случилось? – спрашиваю я, испугавшись, что телеграмма принесла дурные новости.

Но когда Мина отстраняется, я понимаю, что она плачет от радости.

– Джонатан жив! – Она протягивает мне телеграмму. – Он хочет, чтобы я немедленно к нему приехала.

Я закрываю глаза и облегченно обмякаю. Влад сдержал слово. Не мешкая, я читаю вслух: «Болен, но вне опасности. Будапешт, больница Св. Иосифа и Св. Марии. Приезжай как можно скорее. С любовью, Джонатан».

Вне себя от радости, я снова обнимаю Мину.

– Слава богу, дорогая. Я так за тебя счастлива! Езжай к нему тотчас, вечерним поездом.

– Мне не хочется оставлять тебя одну в такое время…

– В какое – такое? Я чувствую себя превосходно, а Джонатан в тебе нуждается. – Я обвожу взглядом прелестное личико подруги, и губы у меня непроизвольно дрожат. – Моя милая Мина, ты даже не представляешь, как сильно я тебя люблю, люблю сильнее, чем можно выразить словами, но теперь я должна тебя отпустить.

Она гладит меня по щеке и с тревогой спрашивает:

– Зачем ты об этом? Почему говоришь так, словно мы больше не увидимся?

Я смеюсь, чтобы заглушить свою боль. Нашу боль, ибо в глазах Мины я вижу то, в чем она никогда не признается даже самой себе. Я осторожно утираю ее слезы.

– Конечно же, мы увидимся снова. Но Мина, которая ко мне вернется, будет уже не той Миной, которую я проводила на поезд. В Будапеште ты станешь женой Джонатана, иначе вы не сможете возвратиться в Лондон вместе. Мне придется отдать тебя ему полностью.

– Не полностью, – шепчет Мина. – Нет, не полностью. Частичка моего сердца навечно принадлежит тебе.

– Но ты никогда не была моей и уже никогда не будешь. – Я прислоняюсь лбом к ее лбу. – Ах, Мина, сколько потерь мы вынуждены перенести, став взрослыми женщинами. Кажется, только вчера мы были детьми, а сегодня наши пути расходятся. Эта невозможность вернуться в прошлое – своего рода смерть.

Мина заключает мое лицо в ладони.

– Не говори так, Люси, – решительно протестует она. – Мы будем жить, ты и я. Мы будем жить.

Она целует меня в губы – так же, как в тот день на пляже много лет назад. Ее губы мягкие, робкие и восхитительные, но в этом поцелуе чувствуется прощание, конец жизненной главы, возврата к которой нет. И как всегда, Мина отстраняется первой. Она отходит к окну и смотрит на улицу. Должно быть, Влад ушел, потому что выражение ее лица не меняется.

– Я вся в смятении, – выдыхает она. – Не могу с собой совладать. Джонатан жив, и я не способна думать ни о чем другом, не говоря уже о таких прозаичных вещах, как билеты на поезд и удобные ботинки.

Джонатан вновь полностью завладел и разумом, и сердцем Мины. Момент упущен, я вынуждена с этим смириться. Я прижимаю к губам ладонь, сохраняя на них отпечаток поцелуя, и шагаю к подвесному колокольчику, намереваясь вызвать прислугу.

– Позволь мне позаботиться об этом, – говорю я, старательно изображая бодрость. – Я помогу тебе уложить вещи, а Гарриет отправлю на вокзал за билетом и…

– Погоди, – перебивает Мина. – Прежде чем ты ее позовешь, я хотела бы поговорить о графе.

Моя рука застывает на полпути к колокольчику.

– Он опять приходил. Только что. Он поселился в Перфлите, рядом с доктором Сьювордом. Если не считать чересчур настойчивого интереса к тебе, граф держится со всем обаянием и благородством, и все же…

Я невольно затаиваю дыхание.

– И все же – что?

Мина колеблется.

– Перед нашим отъездом из Уитби ты как будто бы его боялась, и, думаю, твои страхи были не напрасны. Он действительно какой-то странный. Есть что-то неправильное в том, как он говорит и смотрит. Кажется, он и ко мне проявляет неуместное внимание. Некоторые мужчины воспринимают женщину, помолвленную с другим, как… вызов. – Она пристально смотрит на меня. – Ты в один и тот же день посоветовала мне опасаться графа и сообщила, что Джонатан жив. Я помню, что обещала не приставать к тебе с расспросами, однако уверена, о Джонатане ты могла знать только по одной причине…

Я до боли вонзаю ногти в ладонь.

– И эта причина – глубокая связь между нами. Ниточка, которая тянется от нас к нашим любимым, – продолжает Мина, и я медленно, беззвучно выдыхаю. – Вероятно, твоя любовь ко мне и моя любовь к Джонатану позволили тебе почувствовать, что его жизнь в безопасности. И все-таки я снова и снова прокручиваю в голове твой намек на то, что Джонатан и граф тоже как-то связаны.

В горле у меня пересохло, я не в силах вымолвить ни слова.

– И я начала размышлять, не может ли граф быть тем самым клиентом, чьими делами Джонатан занят в Горах суровой зимы. Не мог ли Джонатан задержаться из-за графа. – Мина кладет руки мне на плечи и заглядывает в лицо. – Скажи, ты каким-то образом почувствовала и это?

Я смотрю в ясные голубые глаза подруги, и на один краткий, безумный миг мне хочется рассказать ей все, открыть всю правду. Туман, сновидения, тайные встречи с Владом. Но в этом случае я должна признаться и в том, что сделала, – о чем просила. А для этого смелости мне недостанет. Долгую минуту мы напряженно глядим друг на друга, и наконец, опустив голову, я бормочу:

– Нет, Мина. Я была больна и бредила. Сама не понимала, что говорю.

– Мне так не показалось, – тихо возражает Мина.

Я не поднимаю глаз.

– Как ты верно заметила, я не могла этого знать. Наверное, просто прислушалась к интуиции. Чувство, выражаясь твоими словами.

Снова повисает тишина, а потом Мина стискивает мои плечи и выдавливает улыбку:

– Да, конечно. Все это выдумки, и, пожалуй, несправедливо бросать тень подозрения на джентльмена, чей единственный недостаток – интерес к обрученным девушкам, – прибавляет она уже веселее, и я заставляю себя улыбнуться в ответ, хотя сердце у меня колотится, как у загнанного зверя. – Скорее всего, я, по обыкновению, слишком много думаю. Но ты ведь знаешь, какая я, правда, Люси? Моя Люси, которую я люблю больше жизни. – Мина опять целует меня, на этот раз сестринским поцелуем в щеку. – Обещаю вернуться к твоей свадьбе. Ну, зови Гарриет, дорогая. Сегодня я сяду на поезд и отправлюсь к Джонатану.

Тем вечером я лежу в постели одна, без Мины мне тоскливо и пусто. Она сейчас где-то далеко, в тесном купе поезда, ее чемодан – на багажной полке над головой, полной грез. Она увезла с собой половину моего сердца, но лучше бы увезла его целиком, потому что оставшаяся половина ноет и ноет. Я вглядываюсь в полумрак спальни и размышляю, какие еще выводы о Владе Мина могла сделать самостоятельно, несмотря на мое молчание. Я прямо спросила бы ее, лежи она сейчас рядом со мной в постели, но этому больше не бывать. Назад она приедет уже супругой Джонатана Харкера. Моя самая близкая подруга, хранительница моих тайн, наставница, сестра и возлюбленная для меня все равно что умрет.

Я сворачиваюсь в дрожащий клубок и крепко себя обнимаю. Я не могу позволить себе и дальше терять любимых людей, ведь каждый раз, когда это происходит, гибнет частичка моей собственной души. Однажды от меня и вовсе ничего не останется – как и от всех нас, ничего, кроме теней и праха. Как же коротка и полна потерь жизнь! Как же неумолим ее конец – смерть. Я утыкаюсь лицом в подушку, чтобы заглушить рыдания.

Однако мама, должно быть, все равно их слышит, потому что за осторожным стуком в дверь следует негромкое:

– Люси?

В замке щелкает ключ, дверь открывается, и я вижу исхудавшее лицо мама. Лунный свет еще больше подчеркивает ее заостренные скулы, ввалившиеся глаза и тонкую, как истлевший пергамент, кожу. В сумраке еще яснее видно, что она больна, и для моего измученного сердца это тяжелый удар.

– Я почувствовала, что нужна тебе…

– Ах, мама, – всхлипываю я, а она подходит ко мне, обнимает, тихонько меня покачивает и шепчет в волосы слова утешения. – Что я буду без тебя делать?..

– Жить дальше, солнышко. Тебя ждет прекрасная жизнь с Артуром, в любви и безопасности. На этот счет я нисколько не переживаю и потому могу уйти, как только придет мое время.

Я так крепко стискиваю мама в объятьях, что чувствую каждую выпирающую косточку.

– Я не дам тебе уйти, – с жаром говорю я. – И никакое «твое» время не придет, я этого не допущу.

Она тихонько смеется.

– Мы говорили об этом, когда ты была ребенком, помнишь? Мы не управляем смертью. Она призывает нас, и мы подчиняемся, кто-то раньше, кто-то позже. Я счастлива, по-настоящему счастлива, что судьба подарила мне все эти годы рядом с тобой.

– Как ты можешь так говорить? Мы пробыли вместе ничтожно мало. Мама, это все из-за меня. Это из-за моей болезни ты переволновалась. Не надо было мне…

– Тише, тише. Я нездорова уже много лет, просто скрывала это от тебя. – Улыбка смягчает лицо мама, снова делает его знакомым и любимым. – Долгое время я не была уверена, лишь подозревала неладное и не хотела об этом думать, зная, что еще не отдала дочь замуж, под опеку супруга. Но в начале этого года я приняла неизбежное и взялась улаживать дела, а недавно этот замечательный врач, доктор Ван Хелсинг, успокоил мою душу.

– Что он сказал? – шепотом спрашиваю я.

– В Уитби я рассказала ему все как есть. Он подтвердил, что у меня сердечный недуг, и заверил, что я подготовилась к уходу из жизни лучше большинства прочих людей. Он похвалил меня за то, что я заблаговременно обратилась к адвокатам, привела в порядок бумаги и позаботилась о твоем будущем. Он дал мне слово, что всегда будет тебе другом. Доктор Ван Хелсинг по-отечески привязан к тебе, дитя мое.

Я льну к мама, горло сжимает от слез.

– Но ведь ты – моя мать, мой настоящий и последний оставшийся в живых родитель!

– Ты уже взрослая. Через две недели тебе исполнится двадцать и ты станешь замужней женщиной. Какое-то время назад ты выпорхнула из-под моего крыла, сама того не сознавая. Именно поэтому я настаивала на твоем браке с Артуром. – Мама ласково вытирает мне слезы. – У тебя будет любящий муж – Артур, сестра – Мина, а еще доктор Ван Хелсинг и многие другие, к кому ты сможешь обратиться за помощью и поддержкой. Мы страшимся смерти лишь тогда, когда не успели сделать что должно или насладиться жизнью в полной мере, я же выполнила и то и другое. Моя история заканчивается, тогда как твоя – только начинается. Единственное, о чем я сожалею, так это о том, что не увижу твоих детишек.

Меня передергивает от отвращения.

– К чему мне дети, если я сама до сих пор чувствую себя ребенком?

– Ты изменишь мнение, – предсказывает мама. – Когда у Мины с Джонатаном родится первенец, ты тоже испытаешь жгучее желание стать матерью.

– Я? Жгучее желание? Чепуха. – Я умоляюще смотрю на мама: – Надеюсь, вы с доктором Ван Хелсингом ошибаетесь и ты благополучно доживешь до глубокой старости.

– Может, и так. Но лучше не рассчитывать на то, над чем мы не властны.

– Мамочка, останешься сегодня со мной? – прошу я. – Без Мины мне ужасно одиноко.

Мы уютно устраиваемся в кровати, руки мама обвивают меня, словно я опять превратилась в маленькую девочку, ее дочурку. Она верит, что постепенно я примирюсь с обстоятельствами, но когда ее дыхание выравнивается, свидетельствуя о погружении в сон, я понимаю, что никогда не умела принимать жестокую правду. Не собираюсь учиться этому и сейчас, перед лицом такой страшной потери.

То, над чем мы не властны.

Мама не знает, что у меня есть власть над смертью. У меня есть выбор, и если мне хватит мужества его сделать, я смогу оставаться с ней, Артуром и Миной до конца их дней, приглядывать за ними, пока они живы. Я могу быть с мама на протяжении всей ее жизни, ухаживать за ней, как подобает преданной дочери, и помочь ей полностью восстановить здоровье. Точно так же я могу находиться рядом с Миной всю ее жизнь, счастливо наблюдая, как она обзаводится домом и семьей, и прожить с Артуром всю его жизнь в качестве жены и возлюбленной. Я не покину их, не дам познать боль утраты.

В мою радужную фантазию вторгаются две мысли. Первая: заметит ли Мина с ее умом и проницательностью, что со мной что-то не так? И вторая: как убедить Влада закончить начатое?

Я стискиваю зубы. Как жаль, что моя просьба вызвала у него не понимание, а злобу. Для него женщины – предмет одноразовый. Мы – игрушки, которые можно выбросить, как только померкнет их блеск. Мы – не более чем вещи. Вот в чем смысл его маленькой забавы, именуемой поисками идеальной женщины эпохи. Вот чего он в конечном счете добивается: овладеть, подавить, присвоить. Он хочет, чтобы я принадлежала ему, чтобы отдала всю себя ему и только ему одному.

Я вспоминаю ночь в доме Дианы Эджертон. Комната, озаренная свечами, волнующие звуки арфы, чувство головокружительного падения с вершины и руки Влада, изучающие карту моего тела.

У меня остался только один козырь. Частица меня, которую я пока не подарила никому.

Я представляю лицо Артура, и в груди разливается горечь вины: я собираюсь отдать другому то, что должна была сохранить для него. Но ведь я предлагала Артуру, а он отказался. Мне, мне одной решать, кому себя вручить. Мне и только мне решать, чего я хочу. И вот чего: бесконечно долго обманывать смерть, навечно отдалить неизбежное. Столетия назад Влад сделал этот выбор, и, хотя он отказывает мне в этом праве, я знаю, что мое желание осуществимо.

Внезапно я обнаруживаю, что дверь моей спальни чуть приоткрыта. Войдя, мама ее не заперла; а вот и ключ – болтается на ленточке, повязанной вокруг маминого запястья.

Я перевожу взгляд с открытой двери на ключ.

Я не забираю его у мама.

Я не запираю дверь спальни.