Этой ночью во сне я оказываюсь на пустынном берегу перед величественным особняком, уютно прижавшимся к скалам, белым с синими ставнями и видом на море. Он похож на сказочный домик: стены оплетены виноградными лозами, у фасада буйно цветет шиповник. В одном из окон горит свет. Сквозь туман я поднимаюсь на террасу, обнаруживаю, что дверь не заперта, и вхожу в роскошный, богато украшенный холл. Стены увешаны картинами в золоченых рамах, оконные занавеси из тяжелой темной парчи лужицами растекаются на мягком ковре, на всех поверхностях – мраморные вазы с пышными букетами свежесрезанных цветов.

Где-то играет арфа – ее пение чистое, золотистое, искрящееся, как шампанское; мелодия поднимается и опускается плавно и естественно, словно дыхание. Я иду на звук, вхожу в гостиную, освещенную десятками тонких белых свечей, и вижу Диану Эджертон. Она сидит на обитом бархатом пуфе, подле нее огромная, сияющая медью арфа, изящные пальцы перебирают струны с уверенностью и легкостью профессионала.

– Миссис Эджертон? – удивленно обращаюсь я к ней.

Она не отвечает и даже не смотрит на меня. Кажется, она спит. Блестящие светло-каштановые волосы волнами струятся по плечам, глаза полузакрыты, а губы, наоборот, приоткрыты, будто в экстазе. Шелковая ночная сорочка соскользнула с плеча, обнажив округлое белое плечо. Темная лента, вплетенная в волосы, спускается на грудь. Я не могу оторвать от нее взора: еще никогда я не видела эту скромную, замкнутую вдову столь полной жизни и страсти.

– Для меня она расцвела, как роза, – подает голос Влад. Обернувшись, я замечаю его на соседнем диване. – Долгие годы ее душа спала, раскрываясь только в музыке. Какие глубины в ней скрыты, какие тайные желания! Их не удовлетворить ни одному мужчине на свете, и уж конечно, ее дряхлый муж не был на это способен. Она совсем не похожа на тебя, Люси, с твоим гневом, неистовством и безмерной страстью, бурлящей прямо на поверхности.

– Зачем мы здесь? – с беспокойством спрашиваю я.

– Я решил расширить круг твоего общения.

– Зачем ты позвал меня, если уже нашел себе компанию? – Я оскорблена. – Ты обещал все мне рассказать, когда мы окажемся наедине, но мы не наедине.

На секунду Влад задерживает на мне взгляд.

– Ты совершенно права. Сейчас я все исправлю.

Он встает и подходит к миссис Эджертон. Нежно, как любовник, он сдвигает на спину каскад ее волос, обнажая шею, и я вдруг понимаю, что темная лента – вовсе не лента, а струйка темной жидкости, вытекшей из раны и испачкавшей белоснежное кружево ночной сорочки. Теперь я вижу, что она блестит алым, а Диана в блаженном трансе продолжает играть на арфе.

Я хватаюсь за собственное горло, меня начинает бить крупная дрожь. Разглядев на стройной шее миссис Эджертон два зияющих отверстия, я ощущаю смертельный холод. Кровь пропитывает ее сорочку, однако на лице – ни боли, ни страха, лишь вселенское – и оттого жуткое – наслаждение, которое никак не вяжется с физическим состоянием. Тем не менее под моим ужасом кроется что-то еще, нечто такое, в чем я потрясенно распознаю… зависть. Я завидую безмятежному виду Дианы: такой счастливой и умиротворенной я не была никогда.

Влад взирает на меня безмолвно и пристально.

– Что с ней? – хрипло спрашиваю я.

– Она умирает.

Влад встает на одно колено перед миссис Эджертон, обнимает ее и укладывает подбородок ей на плечо. Ее пальцы продолжают перебирать струны; не прерывая музыки, она влюбленно склоняет голову к его голове.

– Люси, ты когда-нибудь видела, как человека покидает жизнь?

– Да, – киваю я, вспомнив папа и бабушку, неподвижно лежащую в постели.

– Но видела ли ты, чтобы кто-то умирал вот так?

Он целует нагое плечо миссис Эджертон, и в этот момент его глаза меняются. Привычный цвет морской волны исчезает, теперь они черные как ночь с ядовито-красными ободками вокруг зрачков. Влад растягивает губы в широкой ухмылке, отблески свечного пламени играют на его безупречных белых зубах, а оба клыка удлинились, превратившись в костяные лезвия. Расстояние между ними ровно такое же, как меж двух отверстий на шее Дианы, и у меня спирает дыхание, когда я осознаю… осознаю…

Одним плавным, безжалостным движением Влад вонзает в нее длинные острые клыки. Его губы чуть двигаются, словно в нежнейшем поцелуе, и миссис Эджертон испускает стон, содрогаясь от… боли или наслаждения? Она бьется в экстазе, а пальцы продолжают перебирать струны. Меня охватывает трепет, но на этот раз моя зависть, моя потребность превыше страха. Столь необузданную страсть я видела только в собственных снах. Влад изменяет наклон головы, впивается в шею сильнее, его рука сжимает грудь миссис Эджертон, и у меня вырывается прерывистый вздох.

Проходит целая вечность, и наконец ее пальцы соскальзывают со струн. Неоконченная мелодия пропитывает потяжелевший воздух. Обмякнув, Диана валится на Влада, бледная как мел, лишенная жизни. Он отстраняет голову от ее шеи и глядит на меня. В мерцании свечей его белоснежные зубы обагрены алым. Влад медленно, тщательно их облизывает, затем утирает рот ночной сорочкой и, оттолкнув свою жертву, встает. Его глаза приобретают обычный цвет. Миссис Эджертон падает на пол рядом со своей арфой – голова запрокинута, раны на шее уже не кровоточат. Я же вспоминаю слова Гарриет о несчастных моряках с «Деметры», на которой обнаружили лишь капитана и одного матроса, мертвых и обескровленных: «Такой здоровенный корабль, должно быть, вышел из порта с большой командой, – сказала она тогда. – Что сталось с остальными, неведомо».

– Это был ты, – выдыхаю я. – Ты прибыл на «Деметре», как и обещал. Ты плыл от самой Варны и в пути пил кровь моряков. А после… избавлялся от них? – Мысленно я вижу, как белые, без кровинки, тела одно за другим отправляются в море.

– Да. К несчастью, мне не хватило времени спрятать двоих оставшихся. Буря слишком быстро загнала нас в гавань, на помощь сбежались люди, поэтому мне пришлось ретироваться как можно скорее.

Несколько мгновений тишину нарушает лишь мое сдавленное дыхание.

– Как ты сошел на берег? Видели только большую собаку…

– Вспомни сегодняшнее утро в городе. Ты обратила внимание, – он спокойно поправляет воротничок, – как заинтересовался мной тот маленький песик? Как бишь его звали… Пирожок?

– Коржик, – еле слышно говорю я.

Влад пожимает широкими плечами.

– Животные всегда меня чуют. Их чувства острее, чем у людей, и наш приятель Коржик меня признал. Его зрение, нюх и скорость лучше, чем у тебя, возможно, он обгонит и меня… или, во всяком случае, попробует. Но ты, Люси, этого не сможешь. Пожелай я тебя найти, и тебе не спрятаться от меня нигде в мире.

По его пристальному, изучающему взгляду я понимаю, что он меня испытывает. Взвешивает мои слова, мою реакцию. Он знает, что я отличаюсь от женщин своего круга, знает, что смерть меня влечет и притягивает, но как я поведу себя, когда она посмотрит мне в лицо, ухмыляясь обагренными кровью зубами? И меня наполняет стремление доказать Владу, что я подхожу ему больше, чем любая из тех, кто сегодня смущенно краснел перед ним.

– Значит, сегодня Коржик тебя признал… признал, что ты есть такое. – Я бросаю взгляд на бездыханное тело Дианы Эджертон. – А я-то подумала, ты просто хорошо ладишь с собаками.

В глазах Влада мелькает искреннее удивление, он разражается смехом, приятным и располагающим, и даже свечи вокруг нас как будто вспыхивают ярче. Он смотрит на меня – красивое, мужественное лицо озарено светом, – и я понимаю, что испытание пройдено.

– Ты просто чудо, моя маленькая Люси, моя родственная душа, – с нежностью произносит он. – Ты что же, ничуточки меня не боишься?

– Конечно, боюсь. Глупо было бы не бояться.

– Ты совершенно права.

Я не могу оторвать взгляд от трупа.

– Мне не только страшно, но и любопытно. Способ, которым ты отнял у Дианы жизнь, должен бы приводить меня в ужас, однако я хочу понимать, как это происходит, – признаюсь я и вдруг чувствую легкий укол совести. Любая другая девушка на моем месте испугалась бы до полусмерти и с криками бросилась бы прочь, а я жажду знаний. Будь я во сне, мне было бы проще отнестись к своему болезненному желанию, но… теперь меня окружает не сон, а реальность.

Влад тем не менее воспринимает это как нечто само собой разумеющееся. Сейчас он столь же сосредоточен на мне, сколь холоден и отстранен был утром.

– Тогда задавай свои вопросы, – снисходительно предлагает он, усаживаясь на диван и жестом приглашая меня занять опустевшее место миссис Эджертон.

Я подчиняюсь, опасливо отодвинув ноги подальше от еще не остывшего трупа вдовы.

– Я дам тебе все ответы.

– Кто ты? – моментально спрашиваю я. – Что ты? Почему пьешь кровь?

Влад снова смеется:

– Я тот, кем назвался. Имена и титулы, которые я перечислил тебе и мисс Мюррей, в действительности принадлежат мне, но мое личное имя известно только тебе – вот насколько ты особенная. – Он ласково смотрит на меня, и в это мгновение, как бы я ни боролась с собой, я его прощаю. – Я уже говорил, что при жизни был и ученым, и политиком, и философом, и воином. Я прожил много жизней во многих эпохах.

– Ты более не живешь?

– Живу, но не так, как ты. – Влад кладет ладонь на свою широкую грудь. – Я нахожусь перед тобой, ты меня видишь, но мое сердце не бьется. Я дышу, но моим легким не нужен воздух. Я – существо, наделенное огромными физическими и интеллектуальными способностями… каким и должен быть. За это столетия назад я отдал свою душу.

Я вцепляюсь в края пуфа.

– Значит, смерть над тобой не властна?

– В человеческом понимании – нет, но не стоит заблуждаться – я могу умереть. – Улыбка Влада – воплощение хищной красоты. – Я родился в могущественной семье, но могущество всегда приходится отстаивать в борьбе. Земли моего отца были поделены между враждующими империями и их союзниками. Когда я сделался правителем своей страны и унаследовал отцовских врагов, смерть начала ходить за мной по пятам. Я постоянно слышал за спиной ее шаги, и… – он делает паузу, – меня это не устраивало.

Я словно бы забыла, как дышать.

– И… и ты обманул смерть?

– В некотором смысле. Но смерть – всегда самый последний, самый страшный и заклятый враг, способный разрушить даже заключенную мной сделку. – Влад обращает взор в окно, за которым во тьме ревет невидимый океан. – Меня приняли в… как это сказать на английском? В академию, расположенную в темном сердце Карпат. В эту школу на протяжении веков приглашали юношей из моего рода, но все они в страхе отказывались. Это тайное место, даже тебе, Люси, я не могу открыть, где оно находится, чему я обучился… и кто там преподавал. Скажу лишь, что в моей семье я стал первым, кому хватило смелости туда поступить. – Он вновь переводит взгляд на меня. – Раз в семь лет в заведение принимают семерых студентов, и лучшего из них берет к себе в ученики сам Магистр.

– И лучшим стал ты.

– Я. Подле него я узнал о бессмертии и продал душу, чтобы стать тем, кто я теперь: упырь. Вампир. Взамен на дарованную мне силу, мощь и долголетие я должен пить человеческую кровь. – Влад отрешенно глядит на мертвое тело. – Так я питаюсь, так плачу за то, что смерть меня не замечает: забираю чужие жизни. Равновесие, что соблюдается в естественном мире, должно соблюдаться и в мире сверхъестественном.

Наконец-то выдохнув, я чувствую волну облегчения.

– Ты такой один?

– Нет, – тихо и задумчиво произносит Влад. – Есть еще двое. Созданы мной, но гораздо слабее. За прошедшие века у меня было несколько мужчин и женщин – наперсников или возлюбленных, но когда приходит время, я от них избавляюсь. Кроме того, теперь я пью кровь с большой осторожностью. Не хочу походить на греческого бога Кроноса и вечно ждать, что кто-нибудь из собственных детей меня прикончит.

– Созданы тобой? Ты превращаешь людей в вампиров, когда выпиваешь их кровь? – Я смотрю на труп вдовы со смесью страха и восхищения. – Она возродится?

– Нет. Как, боюсь, и моряки из команды «Деметры». – Влад встает и подходит к окну полюбоваться луной. – Если из человека выпить кровь до последней капли, он умрет. Создание подобного мне требует большей предусмотрительности.

Мне не терпится услышать продолжение, но Влад не углубляется в тему, и что-то в его созерцательном безмолвии удерживает меня от дальнейших расспросов.

– Зачем ты мне все это рассказал? – вместо этого интересуюсь я. – Я уже спрашивала тебя о «Деметре», но ты уклонился от ответа.

– Ты ожидала, что я стану говорить в присутствии Мины, твоего обожаемого нежного цветка? Нет, с ней я не могу быть откровенен. Только с тобой. – Он оборачивается и глядит на меня с восхищением и любовью. – Я не ожидал, что туман приведет тебя ко мне. Я ведь ни разу не призывал тебя до того, как ты поселилась в Уитби. И все же какое-то чувство или чутье помогло тебе меня найти.

– Туман?

Я мысленно вижу открытые могилы, мраморные статуи, бальный зал в лунном сиянии. Мы стоим на тропинке меж кустами терновника с острыми шипами, алыми на кончиках; серебристая пелена тумана, вырастающая вокруг нас, скрывает наши поцелуи; я обвиваю его шею обнаженными руками; он склоняет голову к моей голове.

Влад поднимает руку и за окном появляется узкая лента тумана.

– Он помогает мне призывать спящих. Таким образом, еще находясь на корабле, я могу увидеть страну, которую вскоре назову новым домом. Утомительная необходимость – столь долгое путешествие по воде. Оно заняло у меня больше месяца, но если бы я отправился в путь по суше, то столкнулся бы с любопытными взглядами, сбоями в движении поездов и назойливыми таможенниками. Корабль же – это особый мир, и смертные не могут просто покинуть его в любую минуту, едва пожелают.

– Наверное, вся команда была перед тобой в страхе, – вполголоса замечаю я, представив себя в ловушке на борту судна: волны швыряют корабль, как скорлупку, тебя во мраке преследует нечто с горящими глазами и острыми как лезвия зубами, а сбежать некуда; человеческие тела, одно за другим, безжалостно выпиты досуха. Я стараюсь сдержать дрожь, ибо Влад внимательно за мной наблюдает. – Моя камеристка слыхала, что «Деметра» везла необычный груз – тридцать ящиков с землей.

– Это земля с моей родины. Почва, на которой стоят мои многочисленные замки, мои святилища. Я планирую распределить эти ящики по всей Англии, чтобы иметь убежище везде, куда бы ни отправился, вдали от людских глаз и солнечного света, который я не переношу, как ты сегодня могла убедиться.

– Солнце тебе вредит? При всей твоей мощи и бессмертии?

Он довольно усмехается, хотя я всего лишь констатировала факт, а не пыталась ему польстить.

– Да. У меня тоже есть ограничения, пускай и небольшие. – Влад подходит к настенному зеркалу, но, вопреки ожиданиям, его отражения я не вижу, зеркало показывает лишь комнату. – Зеркала меня больше не замечают. Они покрыты серебром, которое, как говорят, отталкивает зло. Меня нельзя нарисовать на портрете – мой образ неизменно оказывается искажен. Превращается в карикатуру. Но по сравнению с вечной жизнью это ведь сущие пустяки, не так ли?

– Не знаю, – шепчу я, вглядываясь в пустоту, на месте которой должно быть его отражение.

– Я не могу войти в дом без приглашения. Хотя поступить так было бы грубостью, поэтому я даже рад этому условию. – Он оборачивается ко мне с легкой усмешкой: – От одного вида или запаха чеснока мне делается дурно. Вроде бы он способен очищать кровь, тем самым разрушая мой яд. Впрочем, я всегда не любил резкие вкусы и запахи, и вся человеческая пища мне отвратительна.

По какой-то непонятной причине я вдруг вспоминаю мама и Артура с их отвращением к жасминовому чаю и благовониям, которые так любил папа, и поражаюсь сама на себя: что за нелепость – думать об этом в такую минуту!

– Однако необходимость пить кровь, должно быть, тяжкое условие, – говорю я, взирая на безжизненное тело миссис Эджертон, и сердце у меня щемит от того, какой бледной и хрупкой она выглядит в смерти, как легко был задут ее огонь. – Забирать жизни, подобно Богу.

Влад небрежно отмахивается:

– Для меня это не преграда. При необходимости я могу обойтись и животными. Что же до солнечного света, опаляющего кожу, то и это не важно, поскольку дневной поре я предпочитаю ночную. В темноте происходит гораздо больше интересного, верно? – В его глазах вспыхивает голод, но не тот, с каким хищный зверь смотрит на добычу, а, скорее, неудовлетворенное желание, беспредельная черная тоска.

И, помоги мне Господь, мои душа и сердце тянутся к нему, к этому созданию, обладающему чудовищной силой и возможностями, ибо при всей своей мощи он как никто способен понять мое одиночество. Вероятно, именно поэтому я не испытываю перед ним должного страха… ведь я знаю, что под личиной монстра скрывается уязвимая натура, которую он не побоялся мне показать. Он, не доверяющий никому на свете.

– Я чуть не умер от скуки, – он кривит губы от собственного выбора слов, – пока мы медленно шли на запад через Гибралтар, а потом на север через Кельтское море. Но у меня была ты, Люси. Юная и невинная, ты тем не менее понимаешь, что я не столько отнял жизнь у этой женщины, сколько подарил мгновения абсолютного счастья, какого она никогда не испытывала. Великую страсть, о которой она грезила… и о которой грезишь ты, – добавляет он с такой проницательностью, что я краснею. – А теперь, когда я все тебе рассказал, попрошу тебя сделать кое-что для меня. Мне хочется музыки. Сыграешь?

Я удивленно оглядываюсь на арфу:

– На фортепьяно я играю гораздо лучше.

– Сделай мне одолжение.

Я нерешительно провожу по струнам – а вдруг они еще теплые от прикосновений вдовы? Нет, остыли.

– Это просьба? Ты не приказываешь мне, как приказывал ей?

Глаза Влада вспыхивают.

– Мне больше нравится, когда ты действуешь по доброй воле. Ну, довольно разговоров. Сыграй.

Мама всегда настаивала, что я должна добиться совершенства в игре на музыкальном инструменте. В детстве я ненавидела фортепьяно, но по мере взросления поняла, что это отличный повод привлечь к себе внимание на балах и дать мужчинам возможность любоваться мной в открытую. На арфе же я играла только в дуэте с Миной, благодаря которой разучила несколько пьес, – мы музицировали, сидя бок о бок, и наши руки создавали прекрасную гармонию. И сейчас я беру вступительные аккорды к одному из наших дуэтов, только исполнять его буду сольно… во всяком случае, так я предполагаю.

С легкостью, которая полностью является заслугой Мины, мои пальцы выплетают мелодию, а за спиной неожиданно вырастает Влад. От его близости у меня захватывает дух. Когда же его бледные руки оказываются по обе стороны от меня, мое сердце начинает колотиться как сумасшедшее. Он, однако, прикасается не ко мне, но к струнам, и вступает в дуэт, с безупречной точностью выводя вторую партию. Он придвигается еще ближе, его дыхание шевелит волосы у меня на макушке, а пуговицы жилета вжимаются мне в спину.

Словно в трансе, я сдвигаюсь вперед, на самый край пуфа. Теперь мои колени касаются арфы. Не прерывая музыки, Влад усаживается сзади, объяв меня руками и ногами. Продолжая играть, он зарывается лицом мне в волосы, и я безотчетно трепещу, впервые ощущая такое единение с ним, даже после всех наших ночных ласк. Я беспомощно тону, теряюсь в нем, как ракушка в глубинах океана. Откидываюсь назад и ощущаю на своем нагом плече его ледяные губы.

Темп музыки нарастает, как и пыл его поцелуев. Он исследует мое тело, слегка прикусывая кожу зубами, и я не могу сдержать сладостного вздоха. В этой части пьесы он должен играть на центральных струнах арфы, и его объятья делаются теснее. Влад ведет мелодию, я подхватываю, и мои пальцы движутся увереннее прежнего, хотя каждая клеточка, каждый нерв раскален от желания. Он губами стягивает ткань с моего плеча, обнажая мягкую, уязвимую шею.

Я трясусь от страха, вспоминая проколы на шее Дианы Эджертон и представляя, как острые зубы вонзаются в мою нежную плоть, и в то же время сгораю от ненасытной похоти: соитие необходимо мне как воздух.

– Пожалуйста, – стону я, даже не понимая, о чем молю, – пожалуйста, Влад.

Одной рукой он спускает мою ночную сорочку еще ниже, высвобождает левую грудь и нежно обхватывает ее холодной ладонью. Большой палец находит мой сосок, и по всему моему телу разливаются волны нестерпимого возбуждения. Никогда еще ко мне так не прикасались, и я изумляюсь, как, черт возьми, без этого жила. Я опираюсь на Влада всем телом, не заботясь о том, что мы оба можем опрокинуться навзничь, однако он выдерживает давление, словно гранитная скала. Его большой палец ласкает мою грудь, губы пробуют меня на вкус, и я более не отдаю себе отчет, какую мелодию играю.

Между ног у меня мокро, как если бы я окунулась в море. В пьесе нарастает крещендо, а мне кажется, будто я бегу, бегу вверх по холму, широко раскинув руки в предвкушении того счастливого мгновения, когда устремлюсь с вершины в обратном направлении.

Рука Влада перемещается к моему горлу. Я ощущаю резкое жжение: его ногти оцарапывают кожу у меня под ухом, он приникает к царапине ртом и жадно высасывает мою кровь, стараясь при этом не касаться меня зубами. Я закрываю глаза и издаю протяжный стон – наконец-то несусь вниз. Перед глазами вспыхивают разноцветные пятна. Я в свободном падении, таком же захватывающем, как прыжок со скалы навстречу верной смерти. Мои руки соскальзывают с арфы, в объятьях Влада я дрожу, как лист на ветру, охваченная ураганом ощущений. Он заканчивает пить кровь и напоследок одаряет меня нежным поцелуем. Ухо щекочет его тихий смех:

– А теперь спи, моя Люси. Скоро мы встретимся вновь.

Я моргаю, и озаренная свечами гостиная исчезает. Я лежу в постели рядом с Миной, которая крепко спит, подложив под щеку ладонь. За окном еще темно, моя комната окутана сумраком. Кажется, будто я провела здесь всю ночь, как и полагается. Да, как полагается хорошей девочке.

Но когда я сажусь в кровати и натыкаюсь взглядом на свое отражение в зеркале над туалетным столиком, то обнаруживаю, что коса растрепалась, а ночная сорочка спущена до пояса. Между ног влажно. Дотрагиваюсь до шеи с левой стороны и едва не вскрикиваю, увидев на подушечках пальцев едва заметные следы крови.

Не сдержавшись, я улыбаюсь собственному отражению, ведь я отнюдь не хорошая девочка. Совсем, совсем не хорошая.