Вечером мы веселимся, пьем вино и сплетничаем, словно три озорные, взбалмошные сестры. Мама, как наседка, квохчет над Миной, а та в ее присутствии сияет ярче солнышка и даже на расспросы о Джонатане спокойно отвечает: «Я давно не получала от него вестей, но, надеюсь, письмо скоро придет». Их беспечная болтовня мне отрадна, и я полна решимости насладиться общением в кругу самых близких, зная, что скоро такие вечера уйдут в прошлое. Тем не менее с восходом луны растет и мое нетерпение.

Мина озабоченно касается моей руки:

– Устала? Ты какая-то сама не своя.

– В последнее время Люси плохо спит, – поясняет мама, пока прислуга убирает со стола. – Ну, зато меньше ходит во сне, верно, милая?

Я переглядываюсь с Гарриет, однако лицо моей камеристки остается непроницаемым, а я говорю:

– Да, меньше. Но я и в самом деле устала, так что, пожалуй, пойду лягу.

– Мина, тебе тоже следует отдохнуть, – произносит мама. – Агата приготовила тебе комнату рядом со спальней Люси.

Поднявшись к себе, я надеваю ночную сорочку, заплетаю косу и с бьющимся сердцем задуваю свечи в предвкушении свидания. Но как только я ложусь, дверь открывается, Мина проскальзывает в спальню и забирается ко мне в постель. Впервые за долгие годы моей к ней любви, смешанной с влечением, я испытываю досаду.

– Ты что тут делаешь? Я думала, с дороги ты будешь спать без задних ног.

– Это же наша традиция, забыла? – обижается Мина.

Мое раздражение тотчас улетучивается. Первую ночь в Уитби мы всегда проводим вместе, и делали так с тех самых пор, как пять лет назад Мина стала моей гувернанткой. Это был способ бороться с моим сомнамбулизмом: она будила меня, если я вдруг вставала… во всяком случае, такое объяснение я в свои четырнадцать придумала для мама, которая полностью поддержала эту идею. С тех пор каждое лето мне много раз представлялся случай увидеть, как Мина спит и как трепещут ее светлые ресницы. Глядя на нее в эти моменты, больше всего на свете я мечтала узнать, что же ей снится.

Но сегодня, когда на утесах меня ждет незнакомец, лицо Мины кажется размытым, неосязаемым и призрачным, палитрой серо-голубых оттенков в ночном сумраке. Сейчас она скорее похожа не на женщину, а на портрет из моих снов, которому суждено поблекнуть с наступлением дня.

– Нельзя нарушать традицию, ведь это наше последнее лето вместе. – Мина протягивает мне серебряный браслет, простенький, дешевый – побрякушка, которую я сама никогда бы не купила; более того, в магазинах, где бываем мы с мама, такое даже не продается. Однако для бывшей гувернантки со скромным достатком это, должно быть, настоящая роскошь. Медальон на браслете открывается: внутри фотография Мины, лицо в форме сердечка, обрамленное волнами золотых кудрей. – Надеюсь, тебе понравится. Ты, Джонатан и тетя Розамунда – единственные, кому я подарила свою фотокарточку.

– Спасибо, Мина, – растроганно говорю я.

Она показывает мне точно такой же браслет у нее на запястье. В медальоне мое фото – довольно скверное, сделанное на мое восемнадцатилетие. Я смотрю куда-то вбок, на моих губах играет легкая улыбка.

– Теперь мы всегда будем друг у друга, даже когда нас разделят большие расстояния.

Она, разумеется, имеет в виду, когда мы обе выйдем замуж, но я безотчетно думаю о смерти, последней двери, которая разлучит нас навеки. Мне хочется что-то сказать – что угодно, – но слов я не нахожу.

– Люси, что-то не так? – мягко спрашивает Мина.

Во мне произошла перемена, но признаться в этом при свете дня я не могу. Будь сейчас утро, я бы ответила, как обычно: бросила бы что-то беспечное, отшутилась, а после сменила бы тему. Но наступила ночь, и в ее мраке у меня нет желания хитрить, лежа в постели, которую я делю с подругой. При лунном свете я делаюсь смелее. А еще устала притворяться.

Мина поворачивается на бок лицом ко мне.

– Сама знаешь, тебе от меня ничего не скрыть. Помнишь, сегодня я говорила, что чувствую связь с Джонатаном? Такая же связь у меня с тобой.

Сердце у меня замирает.

– Так сильно меня любишь?

– Всегда любила.

Мина сказала бы это и при свете дня, но иначе: нежно, с сестринской заботой. Однако в сиянии луны я слышу в ее голосе дрожь и снова вспоминаю тот день на побережье и первое робкое соприкосновение наших губ.

– Ты призналась, что ревнуешь меня к Джонатану, а я… ревную тебя к Артуру. Я чувствую, как ты счастлива – ты теперь счастливее, чем перед отъездом из Лондона. Но есть что-то еще. Какая-то… жажда, словно ты попробовала вино, которым хотела бы наслаждаться бесконечно.

Я невольно вздрагиваю. В эту минуту жажда, которую ощутила во мне Мина, не имеет отношения к Артуру. Как же мне открыться ей, что я вожделею другого, пускай он и существует только в моих снах? Даже при том, что темнота придала мне смелости… Боюсь, она уже не посмотрит на меня прежними глазами, моя мягкосердечная Мина, которой и подумать страшно о неверности Джонатана.

– Ничего такого, – отвечаю я. – Я просто нервничаю из-за того, что в браке придется пожертвовать личной свободой.

– Я тоже волнуюсь. Все будет прекрасно, однако нас обеих ждут громадные перемены.

– Из-за моей напористости Артур покинул Уитби раньше, чем собирался, и мне до сих пор за себя стыдно, – признаю я. – Я прямо-таки набросилась на него, как только мама вышла из комнаты.

Мина хихикает.

– Целоваться с женихом вовсе не стыдно.

– Мы не только… не только целовались.

Она отрывает голову от подушки и громко ахает:

– Люси!

– Нет, нет, до этого не дошло, – поспешно уточняю я. – Мы были наедине в гостиной, сидели на диване, и я оседлала его, забравшись к нему на коленки. Он слегка… разволновался, спихнул меня и буквально умчался обратно в Лондон, когда я предложила ему ночью прийти ко мне в спальню.

Мина зажимает ладошками рот, не то от ужаса, не то от восторга.

– О, бедняжка Артур! Так он поэтому уехал, не пробыв в Уитби и часа, после того, как проделал столь долгий путь?

– Да, – с несчастным видом отвечаю я. – И я на него до сих пор сержусь.

Мина смеется и обнимает меня за плечи.

– Ничуть тебя не виню, – говорит она. – У нас с Джонатаном тоже бывали моменты, когда меня охватывало… нетерпение. Что-то вроде порыва, смесь томления, страсти и любопытства.

– А для меня это словно электрический ток в жилах. Или свободное падение. – Мне вспоминается, как восхитительно терлась щетина Артура о мой подбородок во время наших поцелуев в гостиной, как прижимались друг к другу наши тела, хотя из-за дверей были слышны голоса прислуги. Когда же я вспоминаю мягкие, холодные губы незнакомца, сомкнувшиеся на кончике моего пальца, меня пробирает сладкая дрожь. – Вы с Джонатаном когда-нибудь… Насколько далеко вы…

Даже в темноте я чувствую, что Мина залилась краской.

– Конечно, не так далеко, как, по твоим словам, вы с Артуром, – снова хихикает она, – хотя мы тоже оставались наедине в гостиной. Нет, мы лишь целовались и держались за руки, а еще он иногда гладит меня по лицу. Думаю, если бы мы набрались храбрости и дошли до вашего с Артуром этапа, Джонатан повел бы себя точно так же.

– То есть удрал бы, как трусливый заяц? – спрашиваю я, и Мина со смехом прижимает меня к себе. – А ты? Я имею в виду, тебе бы хватило духу усесться к нему на колени?

В лунном свете Мина шаловливо улыбается, и у меня в животе будто вспархивает стая бабочек.

– Почему бы и нет? – отвечает она, и я тоже расплываюсь в улыбке, в восторге от смелости, которой темнота наделяет нас обеих. – Они проявили к нам интерес и сделали предложение, отчего бы и нам не выказать ответный интерес к ним?

Я стискиваю руку, что обвивает мои плечи, едва ли не льну к ней, зная, что последует дальше. Эта сторона Мины, веселая, озорная и дерзкая, проявляется лишь на краткие мгновения, как бы мне ни хотелось обратного. И в самом деле, секундой позже она со вздохом убирает руку и перекатывается обратно на спину. Когда она заговаривает снова, я слышу сдержанный, рассудительный голос Мины-гувернантки.

– Все это лишь глупая болтовня, – тихо произносит она. Серьезное выражение лица, которым сменилась ее улыбка, – словно облако, набежавшее на луну. – Нам с тобой невероятно повезло, мы обе выходим замуж за добрых и благородных джентльменов, которые всего-навсего стараются поступать так, как подобает.

Я снова ощущаю то острое разочарование, которое, как ножом, режет меня всякий раз, когда мы с Миной балансируем на грани подобных тем и в последний момент она непременно отступает от края. Почему-то сегодня от этого мне особенно больно.

– Но разве есть что-то неподобающее в том, чтобы доставлять удовольствие своей жене? – возражаю я. – Двадцать восьмого сентября, в мой день рождения, мы с Артуром поженимся и я стану миссис Холмвуд.

– Так то в будущем. Оно еще не наступило, поэтому Артур убежден, что не вправе приходить к тебе в спальню в качестве мужа. Пока что. Ради сохранения твоей же добродетели.

– Но что меняет свадьба? – раздражаюсь я. – Это всего лишь торжество. Я в белом платье, нам дарят подарки. Никого не касается, что и когда между нами произойдет.

– Понимаю, о чем ты, – пытается утешить меня Мина. – Правда, понимаю. Но традиция требует…

– Только от женщин! Мужчины могут удовлетворять свои потребности где угодно. Разве ты сама не говорила? – Мой выстрел попадает в цель, и Мина мрачнеет. – Уверена, ни Артур, ни Джонатан не взойдут на брачное ложе девственниками. Все их опасения связаны лишь с сохранением нашего целомудрия. Почему же нам возбраняется удовлетворять свои желания?

– Потому что этот мир создан не нами и не для нас. Я, как и ты, вижу в этом несправедливость, – горячо произносит Мина. – Я лишь хотела сказать, что стремление вступить в семейную жизнь, соблюдя все правила, – это прекрасно. Артур того же мнения, разве не видишь?

Я резко сажусь в постели, раздосадованная ее непониманием.

– Вот вечно ты так! В глубине душе признаешь мою правоту, но продолжаешь притворяться. Ты никогда полностью не встаешь на мою сторону.

Разволновавшись, Мина тоже садится.

– Но я на твоей стороне, Люси! Ты знаешь, что я тебя понимаю и слишком сильно тебя люблю, чтобы осуждать или в чем-то винить.

Я утыкаюсь лбом в колени. Глупо было ожидать чего-то другого. При всем своем уме, решимости и вере в женскую независимость, Мина смиренно дрейфует по реке жизни, стараясь не раскачивать лодку, тогда как я изо всех сил сражаюсь с волнами, плывя против течения. И она, и Артур меня любят, но им никогда меня не понять.

Мина прижимается щекой к моей спине.

– Помнишь, что повторял тебе твой отец? «Ты всегда обязана быть безупречной». – При упоминании папа я застываю, и Мина принимается ласково гладить меня по волосам. – Я часто вспоминаю этот совет, потому что сама стараюсь ему следовать. Знаю, ты считаешь меня трусихой…

– Ничего подобного! – возмущаюсь я.

– Ну хорошо, значит, чересчур осторожной из-за того, что я прячусь за надежной стеной правил. – Мина целует меня в спину, сквозь ткань я чувствую тепло ее губ. – Моя семья не имела ни денег, ни положения, мне не было суждено сделать такую великолепную партию, как тебе. Если бы не ты, я бы никогда не побывала в высшем обществе.

Я зажмуриваюсь. В висках все еще пульсирует раздражение, но я внимательно слушаю подругу.

– Я хочу, чтобы Джонатану не было за меня стыдно. Чтобы у окружающих мы вызывали уважение и восхищение, чтобы нас приняли в свете. Я хочу оставаться безупречной… даже если мои истинные мысли, известные только тебе одной, далеко не безупречны. – Я кожей чувствую улыбку Мины. – Грядут изменения. Новый век уже на пороге, моя дорогая Люси; мы станем свидетелями тому, как постепенно меняется мир и следующие поколения женщин будут обретать все больше свобод. Однако перемены не происходят в одночасье, для них нужно время, так же, как оно необходимо вам с Артуром. И разве не приятно предвкушать нечто столь особенное?

– Давай-ка лучше спать, – сухо говорю я, откинувшись на подушки. – Я устала.

Мина сворачивается клубочком и обнимает меня. Когда ее дыхание становится ровным, как шелест прибоя, я выскальзываю из спальни, перехожу в комнату подруги и укладываюсь в ее остывшую постель.

В моем возбужденном состоянии заснуть удается не сразу, и я начинаю бояться, что без толку проворочаюсь в постели до самого рассвета. Однако не успеваю я опомниться, как вновь оказываюсь на скалах под ночным небом. Луну над океаном заслоняет массивная гряда туч, сквозь которые просачиваются лишь бледные, неровные прожилки света. Дует ветер, неугомонный, свирепый и холодный, и, торопливо взбираясь по тропе, я крепче обхватываю себя руками.

Незнакомец, по обыкновению, сидит на скамье, но на этот раз он не встречает меня улыбкой или распростертыми объятьями. Его неподвижная фигура словно бы прорезает пелену тумана, его напряженный взор устремлен на море, и, даже когда я сажусь рядом, он не отрывает глаз от бушующих внизу волн.

– Ты сильно припозднилась. Я уже начал думать, сегодня ты не ответишь на мой зов. – Его тон такой же суровый и ледяной, как этот ветер.

Дрожа от озноба в своей тоненькой ночной сорочке, я отвечаю:

– Меня задержали.

– Вот как?

Никогда еще он не разговаривал со мной так холодно. Порывом ветра подол моей сорочки забрасывает ему на колено, и он резко вскакивает на ноги, как будто ему отвратительно прикосновение даже моей одежды. Подходит к ограждению, встает ко мне спиной.

– Кто или что тебя задержало? – вопрошает он, явно ожидая от меня извинений или оправданий за непунктуальность в собственном сне.

– Какая разница? Сейчас я здесь, с тобой, – нетерпеливо говорю я.

Он молчит. От его тяжелого ожидания воздух густеет. Я смотрю, как безжалостный ветер швыряет волны на камни, и мое раздражение растет. Клубы туч расходятся в стороны, являя кусочек луны. В тусклом сиянии я вижу морскую птицу, сражающуюся с бурей, и злюсь еще сильнее: даже дикое существо, не наделенное разумом, способно понять меня лучше, чем люди, которые клянутся, что меня любят. Сегодня я не намерена сносить, чтобы со мной обращались, как с капризным ребенком.

Незнакомец разворачивается и уходит прочь; от гнева его широкая спина застыла в неподвижности.

– Куда ты? – Я тоже поднимаюсь со скамейки. Он не удостаивает меня вниманием. – Если ты отказываешься даже собственное имя назвать, не стоит ожидать, что я буду отчитываться за каждую минуту своего дня.

Едва эти слова слетают с моих уст, как я понимаю, что совершила непростительную ошибку.

Ветер мгновенно стихает, неистовый плеск волн прекращается, тучи останавливают свой тревожный бег по небу. Над нами опускается странная, плотная, тягостная тишина, и я вдруг преисполняюсь абсолютной уверенности в том, что сию минуту прямо на этом месте меня насмерть поразит молния.

Незнакомец останавливается, но ко мне не поворачивается.

– Вижу, мое общество сделалось тебе неприятно. – В его тихом, низком голосе слышится с трудом подавляемая ярость. – Полагаю, нам следует прекратить встречи, если ты не желаешь продолжения этой дружбы.

– Зачем ты так говоришь? – Моя злость моментально сменяется паникой: неужели я больше его не увижу? – Всякую ночь я отвечала на твой зов, приходила к тебе охотно и с радостью. Все время, когда я не с тобой, я только и мечтаю, что о новой встрече. Разумеется, я желаю продолжения нашей дружбы.

Он оборачивается. Лицо его бесстрастно, глаза смотрят куда-то поверх моей головы, точно я невидимка.

– Люси, ты должна четко усвоить: тебе от меня ничего не скрыть.

Я пристально смотрю на него. Чуть раньше, когда мы с Миной лежали в постели, она сказала ровно те же слова, но насколько же иначе они прозвучали. В памяти всплывает ее лицо, и я испытываю странное ощущение, как будто мозг покалывает сотней иголочек. Кто-то словно бы лихорадочно просеивает мои мысли, волоконце за волоконцем отрывая каждую из них – из всех, какие меня когда-либо посещали, – от ткани моего сознания. Я охаю от внезапной боли и хватаюсь за голову.

Перед глазами мелькают цвета, забытые воспоминания, сцены давно минувших дней. Мина со смехом бежит по пляжу, ее золотистые волосы развеваются на ветру; мы с Миной, щека к щеке, стоим перед зеркалом в вечерних платьях: ее небесно-синие глаза, сияя, смотрят на меня с другого конца многолюдного бального зала; наши руки переплетаются, губы встречаются, дерзкие и шальные, как летний бриз.

Все слова, взгляды и прикосновения, которыми мы обменивались с Миной, выдернуты из моего разума, вскрыты, словно кровоточащие отростки вен.

– Мы могли бы избежать всего этого, если бы ты просто объяснила причину задержки, – тихо произносит незнакомец. – Я лишь хотел услышать ответ.

Боль в голове исчезает, как и не было, но, страшась, что она вернется, я не отнимаю от висков трясущихся пальцев. Из глаз льются слезы, я хватаю ртом воздух.

– Я думала, ты мне друг, – шепчу я. – Я тебе доверяла. Зачем причинять мне такую боль?

– Ты первая начала, – отвечает он своим обычным голосом, мягким и бархатистым. В первый раз за эту ночь он обращает на меня свой взор, полный сожаления и печали, а потом притягивает меня к себе и гладит по волосам точь-в-точь, как Мина. – Ты заставила меня думать, что я для тебя не важен.

Я уже плачу навзрыд от боли, растерянности и облегчения, от того, что вновь стала для него той, кем была.

– Я думала о тебе целый день, – мурлычу я, уткнувшись ему в грудь. – И целый день скучала.

Он крепче прижимает меня к себе и склоняет свою голову над моей, словно укрывая.

– Я тоже о тебе думал. Ждал ночи, только чтобы увидеть тебя, моя маленькая Люси, моя родственная душа, – с нежностью произносит он, и в это мгновение снова начинает завывать ветер, волны снова бьются о скалы, облака несутся по небу, а я чувствую, что опять могу вздохнуть всей грудью.

– Сегодня я сама не своя, – шепчу я.

– И верно. Не вижу иной причины столь грубо требовать от меня назвать мое имя.

Он ведет меня обратно к скамье, и мы садимся на нее, не разнимая объятий.

– Сегодня все меня бранят. Сперва Мина, потом ты.

– Ах, как же мы любим себя жалеть, – добро – душно усмехается он, уложив подбородок мне на макушку. – Ты и впрямь шокировала ее своим признанием о последней встрече с Артуром, однако едва ли после этого она стала думать о тебе хуже. Она искренне тебя любит, в том нет сомнений.

Его расположение ко мне восстановлено, и все же тень беспокойства омрачает мою радость. Как легко он извлек из моей головы все секреты, вынул из глубины сознания все мысли, словно зачерпнул острым ножом мягкое масло. Знаю, он сам есть порождение моего разума, но… впервые за время нашего знакомства мне хочется очутиться от него подальше. Не понимаю, отчего мои сны, до сих пор такие сладостные, сделались такими зловещими. Возможно, виной тому мое сегодняшнее возбуждение. Сейчас я хочу лишь одного: вырваться из рук этого человека, проснуться, сбежать вниз по тропинке, прыгнуть в постель и свернуться калачиком под боком у Мины, в тепле и безопасности, за запертой дверью.

Однако я не трогаюсь с места и продолжаю сидеть в его объятьях, склонив голову ему на грудь. Охваченная безотчетным страхом, я не смею даже пошевелиться. «Думай о чем-нибудь другом, – с замиранием сердца велю я себе. – Ради бога, думай о чем-нибудь другом, ведь он тебя слышит».

На меня вдруг накатывает ленивая, сонная истома. Пульс замедляется, дыхание делается ровным, желание сбежать рассеивается. Туманная дымка, окутывающая нас, приятно холодит мое разгоряченное лицо. Я прижимаюсь к незнакомцу еще теснее. Нигде мне так не покойно, как здесь, рядом с ним.

– Ты злишься не на меня, а на всех тех, кто тебя любит. В отличие от меня, они не принимают тебя такой, как ты есть. – Он откидывает пряди волос с моей шеи и наклоняется поцеловать пылающую кожу. От его умиротворяющих прикосновений по позвоночнику струится нега, я закрываю глаза. Он растворяет уста, и я чувствую, как его острые, холодные зубы слегка прикусывают трепещущую жилку. – Я научу тебя тому, что ты стремишься познать, дам тебе все, о чем ты грезила в самых тайных, темных мечтах. Я не оттолкну тебя, как отталкивают они.

Я так расслаблена, так спокойна, так счастлива быть с ним. Я льну к нему всем телом, желая еще большей близости, желая, чтобы его зубы перестали меня дразнить и вонзились глубже. Со стоном нетерпения я забираюсь к нему на колени и запрокидываю голову, предлагая ему всё. От контраста мягких губ и языка с жестким подбородком и острыми зубами у меня учащается пульс, а желание нарастает. Обеими руками я беру его за голову и притягиваю к себе.

И в этот миг приходит спасение – благодаря трем вещам.

Первая – это воспоминание о том, как считаные минуты назад я точно так же сжимала собственную голову, но испытывала не страсть, а мучительную боль.

Вторая – прохладная вибрация серебряного браслета Мины у меня на запястье.

И третья – шепот незнакомца мне в шею:

– Отдаешь ли ты то, что мне принадлежит?

Принадлежит.

Мое оцепенение прерывается, словно по щелчку пальцев. Я резко отстраняюсь и, тяжело дыша, прикрываю шею ладонью, глядя в бездонную глубину глаз цвета морской волны. Голову снова будто бы покалывает острыми иголочками, и на сей раз передо мной всплывает лицо Артура и наши объятья в гостиной, когда я так же забралась к нему на колени. «Нет, – мысленно негодую я. – Только не это». Я крепко зажмуриваюсь и стараюсь представить что-то другое, что угодно, лишь бы защитить свой легкоуязвимый разум. Подсказку мне дает серебряный браслет Мины. «Пусть будет серебро, – думаю я, чувствуя, как по спине градом катится пот. – Серебряное блюдо – щит для моего разума, такой прочный, что иглы не способны его проколоть».

Открыв глаза, я замечаю меж бровей незнакомца морщинку. Не знай я его лучше, я бы решила, что он напрягает волю, пытаясь проникнуть в мои мысли, пробиться сквозь возведенную мною преграду.

– Я тебе не принадлежу, – тихо, но отчетливо говорю я. – Ты не можешь взять меня, как свою собственность.

Его глаза вспыхивают ярко, как брильянты.

– Считаешь, это тебе решать?

Сердце бешено колотится о грудную клетку, но нестерпимое покалывание в голове уменьшается до тупой пульсации в висках.

– Ты предпочла бы, – медленно произносит он, и уголки его губ коварно приподнимаются, – чтобы я пришел к тебе, как муж к жене?

Это слова Артура. По расползающейся ухмылке незнакомца я понимаю, что в краткий миг перед тем, как я дала ему отпор, он успел увидеть достаточно из того, что произошло между мной и Артуром. Он узнал все, что мы говорили друг другу, все, что делали, все, о чем я думала. Он увидел, как Артур целует меня, горя вожделением, как потом бежит на другой конец комнаты и торопливо удаляется, дабы не поддаться искушению. Артур, который любит меня так сильно, что до брака не желает нарушать моего целомудрия, – полная противоположность этому человеку, готовому не задумываясь, с жадностью завладеть мной.

– Ты не будешь моим мужем, – говорю я, слезая с его колен и пересаживаясь обратно на скамейку. Мне страшно, но, помимо этого, я вся киплю от гнева. – Тебя не существует. И прийти ко мне должен Артур, а не ты.

Я почти ожидаю, что он опять станет мне угрожать или накажет меня, однако в его глазах вспыхивает удивление и новый интерес. «Его заинтриговал мой отказ, – думаю я, – и то, что я берегу себя для другого. Ему нравится встречать вызовы».

– Ну, ну, полно, – говорит он. – В конце концов, из тебя еще вполне может выйти идеальная женщина эпохи.

Я моргаю, недоверчиво глядя на него.

– О чем ты?

– Во все времена, в каждой стране и каждой культуре есть женщины, которых превозносят гораздо выше всех прочих. – К нему возвращается любезный, добродушный тон наших долгих бесед. – Такая женщина – образец для подражания, идеал совершенства, она воплощает собой венец стремлений общества в данный исторический период. Занимаясь изучением мира и обладая неисчерпаемыми запасами времени, я завел себе развлечение: отыскивать таких женщин и общаться с ними. Мне, знаешь ли, часто бывает скучно.

Я обхватываю себя руками, ежась на холодной каменной скамье под пронизывающим ветром. В потяжелевшем воздухе пахнет близким дождем, грозовое небо озаряется зловещими вспышками.

– Люди в своем большинстве быстро мне надоедают, вот почему ты со своими скрытыми глубинами, – он галантным жестом указывает на меня, – так меня забавляешь. И все же я неизменно возвращаюсь к поиску идеала… точнее, того, что принято считать идеалом в определенном месте в определенное время. Помнишь, я рассказывал тебе, как восхищает меня чопорное, застегнутое на все пуговицы английское общество?

– Помню.

– Мы знаем, что приличные женщины не говорят о смерти и не испытывают к ней влечения, и по этим меркам тебя сочли бы странной. Однако сегодня ты отказала мне ради того, чтобы сохранить чистоту для мужа. Полагаю, женская чистота ценится в вашем обществе? – Он смотрит на меня с улыбкой, в которой я угадываю издевку. – Стало быть, ты идеальная женщина своей эпохи.

Я дотрагиваюсь до браслета и вспоминаю слова Мины о том, что этот мир создан не нами и не для нас. Она смирилась с этим, но я – нет.

– Ты ошибаешься. Я никогда не стремилась к совершенству. Я отказала тебе, потому что принадлежу кому-то другому, но это не Артур. Это я сама. Я принадлежу себе одной, и мне все равно, как отнесется к этому мир.

Его взгляд вслед за моим падает на серебряный браслет.

– Я и раньше видел то фото, которое ты носишь с собой. Женщина с золотыми волосами и ангельским ликом. Та, что глядит на тебя сияющим взором.

Я застываю.

– Я не показывала тебе эту карточку.

– И все же я повторяю, что видел ее раньше, – спокойно говорит незнакомец. – Возможно, твоя Мина и есть идеальная женщина своей эпохи, и я искал вовсе не тебя, а ее.

Ужас кинжалом пронзает меня, едва я представляю Мину, беспомощно лежащую на этой скамейке, сонную, лишенную возможности задавать вопросы, плачущую от жуткой головной боли. Нет, невозможно, решительно невозможно, чтобы человек, существующий лишь в моем воображении, мог причинить ей вред, однако мое сердце сжимается от страха. Я встаю со скамьи.

– Оставь ее в покое, – требую я. – Не трогай ни ее, ни Артура, ни кого-либо еще в моей жизни.

– Не хочешь ни с кем меня делить. – Он улыбается, а в следующий миг он уже стоит рядом и смыкает вокруг меня руки.

Это происходит в мгновение ока, с той же быстротой, с какой я перемещаюсь из постели на вершину окутанного ночной тьмой утеса. Но если прежде объятья незнакомца были нежны, то теперь мне кажется, будто меня поглотила холодная темная звезда или гранитная скала, ибо в его руках нет ни капли ласки. Это хватка собственника. Я – бабочка, пойманная в металлическую сеть, и он одним мановением способен меня уничтожить.

– Ты действительно думаешь, что можешь меня оттолкнуть? После всего, что между нами было? После того, как я открыл тебе свои тайны и поделился с тобой теми клочками души, которые еще не растерял?

Я не в силах вымолвить ни слова. Его странная, неосязаемая сила не дает ответу вырваться из моего горла, и я могу лишь смотреть ему в лицо, суровое, жестокое и прекрасное, как север.

– Ты утверждаешь, что принадлежишь самой себе. – Одной рукой он откидывает назад мою голову, так что теперь вся моя шея в его распоряжении. Он вновь прихватывает кожу зубами, на этот раз чуть сильнее. – Но стоит мне захотеть, и ты станешь моей. Я могу сделать так, что никто на земле не посмеет оспорить моих прав на тебя.

Это уже не приятный сон. Это ночной кошмар.

«Проснись, Люси», – отчаянно приказываю я себе, чувствуя, что острые клыки вот-вот вонзятся в мою плоть. А затем ко мне возвращается томительное желание, болезненно-дремотное и неуправляемое, и происходит это столь неожиданно, что напоминает действие чар. Я еще сильнее запрокидываю голову, пульс бешено скачет, но какая-то рациональная часть сознания заставляет меня изо всех сил упираться ладонями в грудную клетку незнакомца в попытке его оттолкнуть. Он опускает взгляд и издает тихий, удовлетворенный смешок. Ему нравится, когда я сопротивляюсь. Когда соответствую его критериям добродетельной, идеальной женщины. Это разжигает в нем страсть. В его власти я беспомощна, и все же – Господи, помоги мне! – та сила воли, крохотную, слабую ниточку которой я еще удерживаю, безумно опьяняет.

– Я тебе не принадлежу, – снова повторяю я. – Ты для меня чужой. В действительности тебя здесь нет.

Он приближает растянутые в ухмылке губы к моему уху и шепчет:

– Меня зовут Влад. И я наконец-то здесь.

Я просыпаюсь.

Чудовищный раскат грома, сотрясший воздух, грубо вырвал меня из моего сна.

Меня безжалостно хлещет сильный ливень, который, должно быть, начался некоторое время назад. Я насквозь промокла и продрогла, тонкая батистовая сорочка облепила тело – застигнутая бурей врасплох, я трясусь с головы до ног. Ветер воет в кроне ивы, яростно срывает с нее листья; несколько сломанных веток больно бьют по спине и плечам, точно руки, судорожно толкающие меня прочь: беги, беги, беги!

Но прежде чем я бросаюсь бежать по тропинке, ночь прорезает вой корабельного гудка, и я обращаю взгляд на беснующийся внизу океан. В промежутках между внезапными, хаотичными вспышками молний я вижу, как к гавани Уитби, бешено кренясь на гребнях белопенных волн то в одну, то в другую сторону, неумолимо приближается гигантское судно: потрепанный морем иностранный корабль под черными парусами, иззубренными, точно крылья летучей мыши.