Он призывает меня каждую ночь, и вскоре весь июль превращается в хмельное марево полугрез-полувоспоминаний, дурманящих и бессвязных. Мне начинает казаться, что белый день – это сон, что прогулки в город и званые ужины с мама – это смутные видения спящего, а живая реальность – это мои ночи, когда все вокруг обретает четкость и ясность. С незнакомцем мы беседуем обо всем на свете, и порой охват и глубина вопросов, которые мы обсуждаем, потрясают меня до слез.

Сгорая от жажды знаний, я прошу его касаться истории, юриспруденции, философии, всех наук, доселе от меня закрытых, и он уступает моим просьбам, очевидно находя удовольствие в формировании моего разума, изолированного от внешнего мира. Не сомневаюсь, он лишь дразнит мое любопытство, и все же, когда его мелодичный баритон задерживается на определенной ноте, будь то восторженное повествование о Флоренции эпохи Возрождения или описание пылающих берегов Южной Африки, колонизированной голландцами в XVII веке, я почти верю, что этот человек был там лично, что он жил, дышал и любил в те давние века.

Рациональной частью ума я понимаю, что все его знания – это мои знания. Допустим, прочитанные книги и годы, проведенные под наставничеством Мины, дали мне больше, чем я полагала, но могла ли я столько всего забыть лишь затем, чтобы полностью вспомнить во сне? Вероятно, подобное отсутствие логики – еще одно неприятное свойство моих снов.

– Хорошо, допустим, чисто гипотетически, что ты своими глазами видел амазонские леса в тысяча пятьсот втором году, – как-то ночью говорю я после того, как он упоминает красоту Южной Америки.

В уголках его губ появляется улыбка:

– В тысяча пятьсот восемьдесят втором.

– И все-таки я тебе не верю, – произношу я игривым тоном, каким разговаривала бы с поклонником. – Но если бы поверила, что можно и вправду прожить пять столетий, то такая долгая жизнь показалась бы мне тяжким бременем.

– Бременем?

– Да. Мне стало бы скучно. Мир не так уж и велик, а?

Он смеется:

– В некотором смысле ты права. Люди утомляют. Те же ошибки, те же войны, только с разными народами. Цивилизации расцветают, гибнут и вновь расцветают. Однако всегда появляется нечто новое, некая неизведанная тропа… как, например, эта, которая ведет меня в Англию и к тебе.

По обыкновению, он держит мою руку в своей. Кожа у него такая холодная, что напоминает скорее глину, чем плоть, но меня это не отвращает, а наоборот, успокаивает.

– Если кто-то способен жить пятьсот лет, а все остальные – нет, этому человеку, должно быть, очень тоскливо глядеть на мир в одиночестве, – замечаю я.

Он смотрит на меня, и свет, вспыхнувший в его глазах в минуту смеха, гаснет.

– По-твоему, я страдаю от одиночества? – тихо спрашивает он.

– Ты проводишь все ночи за разговорами с незнакомой девушкой.

– По этому определению, ты тоже страдаешь от одиночества.

– Это правда. Мне больше не с кем беседовать так, как с тобой.

Незнакомец вздыхает.

– Скажи-ка, если бы у тебя в запасе было пятьсот лет, что бы ты сделала в первую очередь?

Ответ вырывается у меня мгновенно:

– Я бы отправилась во Вьетнам, чтобы узнать больше о моей прабабушке. Мне бы хотелось увидеть то место, где она познакомилась с моим прадедушкой. Его дядя-француз служил министром при дворе императора.

Он гладит пальцем зеленый камень в моем колечке.

– Я тоже служил при монарших особах, как и многие мужчины из моего рода. Я хорошо знаю придворный уклад. И был знаком с одной тамошней леди.

Им овладевает темная, мрачная меланхолия, и я догадываюсь, что эта леди значила – значит? – для него немало. Он, однако, более о ней не упоминает, и я тактично меняю тему:

– А в оставшееся время я бы проводила по полвека на каждом континенте. Освоила бы все языки, прочла все книжки, изучила бы все культуры.

– Ты, как и я, посвятила бы себя науке. Повторюсь, мы с тобой родственные души.

Подушечкой ледяного пальца он гладит мою ладонь. В его ладонях она кажется листочком, который легко смять одним движением крепких рук. Он находит на моем запястье пульсирующую жилку, и я закрываю глаза.

– Ты права. Мне и в самом деле одиноко. Я рад, что встретил тебя и что на ладони твоей прелестной руки читаю длинную линию жизни… если ты того пожелаешь. Но примет ли эта рука мою руку, если я ее предложу?

Мои глаза резко распахиваются. Я уже знаю, как звучит предложение о браке. Но затем незнакомец подносит мою ладонь ко рту, проводит по линиям языком, и мой разум отключается. Когда его губы смыкаются на моем большом пальце, меня пронзает электрический ток, а кости плавятся, превращаясь в бесформенную массу. Его язык кружит вокруг кончика пальца, потом медленно, без отрыва, перемещается к основанию, точно слизывает с него мед. Все это время он не сводит с меня пристального взгляда горящих глаз.

Я вся пылаю. Каким-то образом я ощущаю его ледяной язык везде: на губах, на груди, между ног, – и задыхаюсь от восхитительной непристойности собственных мыслей. Его губы упоительно сладко скользят к моему запястью, и я напрягаюсь. Я и представить себе не могла, что бывают такие поцелуи. Моя жажда телесного контакта делается нестерпимой.

– Артур тебя так целует? – мурлычет незнакомец.

– Нет, – выдыхаю я, с трудом вспомнив, кто такой Артур.

Пряча лукавую улыбку, он зарывается лицом в нежную внутреннюю сторону моего предплечья, но потом останавливается и выпускает мою руку, и я в буквальном смысле всхлипываю от отчаяния. Подобный звук я издаю впервые в жизни, но не стыжусь себя. Я хочу больше. Я хочу его.

– Всему свое время, – негромко смеется он. – Мне предстоит многому тебя научить, моя прекрасная и податливая Люси. Волны несут меня к тебе на корабле под названием «Деметра».

Я хватаю ртом воздух, стараясь унять несущееся вскачь сердце.

– Странное имя для морского судна – «Деметра», – буднично продолжает он, как будто я – его соседка по столу на званом ужине, а не женщина, которая почти впрямую умоляла его овладеть ею. – Греческая богиня урожая и всего, что произрастает на земле. Мне как-то не подходит… но, с другой стороны, Деметра была матерью Персефоны. Ты же знаешь эту легенду?

Я киваю, все еще набирая воздух в спекшиеся легкие. Он властно сжимает мою руку.

– Можно сказать, благодаря Деметре, которая произвела Персефону на свет, та впоследствии сошла в царство теней. Но в нашем случае – твоем и моем… «Деметра» привезет царство теней к тебе. – Усмехнувшись, он гладит меня по щеке. – Скоро увидимся, моя Персефона. Очень скоро.

Я просыпаюсь на скамье, одинокая, озябшая и изнемогающая от неудовлетворенной страсти.

– Люси, ты сегодня что-то еле двигаешься, – хмурит брови мама. Она подходит ближе и склоняется надо мной, шурша светло-серым платьем из шелкового муслина.

Я вяло поднимаю на нее взгляд с дивана:

– Мама, со мной все хорошо.

– Ты бледна и в последние недели слишком рассеянна. Пожалуй, следует пригласить доктора. Боже, а эти ужасные темные круги у тебя под глазами!

– Я здорова.

Мама кладет прохладную ладонь мне на лоб, и к моим щекам приливает кровь: я вспоминаю прикосновение других холодных пальцев. Я хватаю ладонь мама и, хохоча, крепче прижимаю ее к лицу.

– Я чувствую себя превосходно. И очень, очень счастлива!

От моей нарочитой веселости она лишь сильнее хмурится.

– Артур прислал новое письмо?

Я не сразу вспоминаю это имя.

– А, Артур… Письма от него приходят почти каждый день, – небрежно говорю я. – Мог бы писать и пореже, если хочет, чтобы я по нему соскучилась.

– Люси, Артур – не один из твоих безнадежно влюбленных ухажеров. Надеюсь, ты ему отвечаешь?

Сквозь пелену моей апатии внезапно пробивается острый укол совести. Я принимаю сидячее положение и приглаживаю волосы.

– Разумеется, отвечаю. Я уже начала писать ему длинное письмо. Вечером как раз закончу и завтра утром отошлю, так что не распушай зря свои милые перышки.

– Вечером у тебя не будет времени. Скоро прибудет поезд Мины, забыла?

Я медленно моргаю.

– Мина. Конечно. Неужели сегодня уже восьмое августа? Как легко потерять счет времени в такой зной!

Лицо мама смягчается.

– Да, жара очень давит. Но сегодня с моря дует приятный бриз. Не хочешь прогуляться в город и встретить Мину?

Я безошибочно распознаю приказ, замаскированный под предложение. Со вздохом встаю и оправляю юбки. Голова кажется легкой, как одуванчик, чьи семена разлетятся прочь от первого же дуновения ветра. Под бдительным взором мама, которая озабоченно поджимает губы, надеваю шляпку и перчатки. Выхожу за порог, и едва солоноватое дыхание моря касается моего лица, как я сразу чувствую себя бодрее. Отныне виды, звуки и запахи океана для меня прочно связаны с воспоминаниями о ночах, проведенных на утесах в компании незнакомца. Я отрешенно бреду в город, а все мои мысли заняты только им.

На вокзале я сажусь на скамейку и жду поезд Мины. Я еще не решила, расскажу ли ей о безымянном джентльмене из моих снов. Она будет в шоке, если я признаюсь, какими вещами он занимался со мной в этих тайных жарких грезах. Однако Мина слишком хорошо меня знает, и даже если я предпочту молчать, она все равно заметит, что я не такая, как раньше, – что эти встречи, полные страсти, духовного единения и бесед об истории и философии, бесповоротно меня изменили.

Сойдя с поезда, однако, Мина обнимает и целует меня ровно так, как если бы я была обычной, прежней Люси. Я вдыхаю знакомый цветочный аромат, идущий от волос, и крепко обнимаю подругу. Уютное тепло ее рук сразу же бодрит мое заторможенное сознание.

– Как замечательно подействовал на тебя воздух Уитби, – радуется она, отстраняясь, чтобы лучше меня рассмотреть. – Какой прелестный румянец! Хотя, по правде сказать, вид у тебя немного утомленный.

– Только потому, что в предвкушении твоего приезда я не сомкнула глаз. – Я старательно изображаю бодрый тон. – Без тебя мне было грустно.

– Вот уж неправда! – Мина сверкает глазами. – Ты счастлива, я же вижу. Артур пишет каждый день?

– О да. Он точен, как большие часы в гостиной: письма приходят минута в минуту. А в июне даже сделал сюрприз, нагрянув без предупреждения. Проделал такой долгий путь на поезде, чтобы провести в Уитби всего час.

Внезапно меня пронзает тоска по Артуру, по его улыбке и простой, открытой натуре. Наверное, встреча с Миной и воспоминания о жизни дома, в Лондоне, помогли мне осознать, как сильно я по нему соскучилась. После отъезда из Уитби письма Артура стали еще более нежными и полными любви. Читая их, я всякий раз убеждалась, что мой жених с нетерпением ждет дня нашей свадьбы.

– Люси, ты просто счастливица – ты любишь и любима!

По лицу моей подруги пробегает тень; любой, кто привязан к Мине меньше, чем я, этого бы и не заметил. Однако спросить, в чем причина, я не успеваю, так как к нам подходит носильщик, который забирает ее саквояж.

– Благодарю. Будьте любезны, проводите нас до экипажа, – говорит ему Мина. – Знаю, идти недалеко, но мне сегодня что-то нездоровится, – прибавляет она, виновато глядя на меня.

Я впервые обращаю внимание на темные круги у нее под глазами и потрескавшиеся губы, будто искусанные в тревоге.

Я беру ее под руку.

– У тебя вид еще более усталый, чем у меня. Что случилось?

В карете Мина признается:

– Я уже два месяца не получала весточки от Джонатана. Он уехал в мае и в последний раз писал мне в начале июня. Письмо было коротким и холодным. Я вся извелась, представляя, что он заблудился, ранен или… или с ним стряслось еще что похуже.

Я озабоченно хмурюсь.

– На него это не похоже, особенно в том, что касается тебя.

– Он предупреждал, что поездка может занять больше времени, чем планировалось, – говорит Мина с болью в глазах, и мое сердце сжимается. – Маршрут сложный, до места назначения нельзя просто приехать на поезде, как я приехала к тебе. Он обещал писать часто, так почему же не сдержал слова? И почему прислал такое сухое письмо? О, Люси!

– Ну, ну, – утешаю Мину я. – Уверена, тому есть веская причина.

– Порой мне кажется, я люблю его так сильно, что чувствую все то же, что чувствует он. – Она прижимает ко рту побелевшие костяшки пальцев. – Произошло что-то скверное, я знаю. Знаю. Чутье подсказывает мне, что Джонатан подавлен и напуган. Но почему скрывает это от меня, если раньше делился со мной всеми переживаниями?

Несмотря на присутствие кучера, Мина заливается слезами. Если уж моя Мина с ее безупречными манерами плачет при посторонних, значит, она в отчаянии. Я тихонько покачиваю ее и глажу по волосам, думая при этом, привязаны ли мы с Артуром друг к другу так же, как, по мнению Мины, они с Джонатаном.

Я протягиваю ей носовой платок.

– Это первая самостоятельная поездка, в которую его отправил работодатель, верно? – спрашиваю я, и Мина, высморкав нос, кивает. – Возможно, клиент так загрузил Джонатана делами, что у того едва нашлось время черкнуть тебе пару строк. Уверена, позднее он написал тебе обстоятельное письмо, а то и несколько, и все они задержались в пути из-за бури или другой непогоды. Этим и объясняется его подавленность. Как, говоришь, переводится на английский название той области, куда он поехал?

– «Горы суровой зимы», – отвечает Мина, немного расслабившись. Если мое лицо от слез опухает и покрывается красными пятнами, то у нее слезы лишь подчеркивают яркую синеву глаз и нежность черт. – Джонатан рассказывал, что там действительно нередки снежные бури. Я как-то об этом не подумала.

– А еще ты предупредила на почте, что уезжаешь на отдых в Уитби, – напоминаю я. – Указала мой здешний адрес, вот тебе и еще один лишний пункт пересылки, который должна миновать корреспонденция. Держу пари, скоро у тебя будет целая охапка писем, штук пятнадцать, и все они придут разом!

Мина благодарно сжимает мои пальцы.

– Надеюсь, ты права. Я так рада, что ты со мной. В одиночестве меня посещают самые черные мысли. – Она косится на кучера и понижает голос до шепота: – Я даже вообразила себе, что Джонатан променял меня на другую.

Услыхав такую нелепость, я не могу удержаться от смеха.

– Мина, ты с ума сошла?

– Такое бывает. И самые любящие мужья сбиваются с пути. Мужчины не похожи на нас. Я часто думаю, что они слабовольны и менее стойки, чем мы. – Помедлив, Мина продолжает: – Иногда я боюсь, что Джонатан берет меня в жены только потому, что привык ко мне, что я для него удобна, и все.

Я не верю своим ушам. Никогда не видела Мину в таких сомнениях насчет ее обожаемого Джонатана.

– Что за глупости! Разве сама не слышишь, до чего абсурдно это звучит?

Мина отворачивается к окну.

– Мы дружим почти двадцать лет, – тихо произносит она. – Мне было шесть, когда тетя Розамунда взяла меня к себе, и я познакомилась с ее соседями, мистером Хокинсом и его приемным сыном. Для меня Джонатан никогда не был просто соседским мальчишкой. – Губы Мины трогает слабая улыбка. – С самого начала мы нашли друг в друге родственную душу. Он знал, что однажды выучится на адвоката, и уважал мои намерения стать гувернанткой, чтобы зарабатывать на жизнь, хотя другие мужчины подняли бы меня на смех.

Я закатываю глаза:

– Ну надо же, Мина посмела надеяться, что сумеет сама добыть себе пропитание и обеспечить независимость! Конечно, Джонатан никогда бы не посмеялся над столь понятным стремлением.

– Сама знаешь, до чего консервативны некоторые. – Мина улыбается моей непочтительности. Они не разделяют наших с тобой современных представлений о женщинах. Спасибо моей тетушке – она всю жизнь прожила без мужа и приучила меня быть самодостаточной независимо от того, выйду я замуж или нет.

– И ты запомнила ее наставления, а потом пришла ко мне, и если бы не ты, я бы до сих пор была невоспитанной дикаркой. Но теперь у тебя будет супруг, который любит тебя не потому, что к тебе привык, а за твои прекрасные качества: доброту, великодушие и искренность. Ты наверняка знаешь, что Джонатан никогда не нравился мне так, как того хотела бы ты. Я ревную тебя к нему, ведь он отнимет тебя у меня, но даже я уверена, что он никогда тебя не предаст. Так отчего несколько задержавшихся в дороге писем причиняют тебе столько боли и смятения?

– Не знаю, – вполголоса отвечает Мина. – Я и сама не могу объяснить свой страх. Я очень боюсь, что больше его не увижу и наш прощальный поцелуй был последним.

– Вот увидишь, – убеждаю я ее, – через месяц-другой, когда мы будем плясать на твоей свадьбе, я напомню тебе об этом разговоре, и мы вместе посмеемся.

Мина чуточку приободряется.

– Может быть, это случится на твоей свадьбе.

В ее глазах я читаю невыносимую тоску по Джонатану, по уюту и крепким стенам брака и материнства. Все, к чему она стремится, – это именно то, что отталкивает меня сильнее всего, и мое сердце тянет к утесам, к скамье в тени ивы, но я себя одергиваю. Ради Мины я должна быть здесь, в настоящем.

Я забираю платок и аккуратно промокаю влагу у нее на щеках.

– Джонатан сделает все возможное, чтобы поскорее вернуться к тебе, я знаю это так же точно, как собственное имя. Пускай он и выглядит слабым, изнеженным помощником адвоката, но будет биться с любой напастью голыми руками!

Мина, однако, не улыбается моей шутке, а воспринимает ее всерьез.

– Он уехал не с голыми руками. У него при себе оружие – непальский нож кукри, который его отец привез в Англию из исследовательской экспедиции и оставил сыну в наследство. Мы с мистером Хокинсом смеялись, когда Джонатан укладывал его в сумку, но, возможно, у него было какое-то предчувствие… возможно, он предполагал, что путешествие будет трудным.

– Я бы тоже посмеялась, – как можно беспечнее говорю я. – Если бы мы с тобой собрались в поездку, то запаслись бы теплыми шарфами и ботинками, а вот твой Джонатан вооружился кривым ножом, скорее всего украденным у какого-нибудь бедного аборигена Южной Азии, которому ой как бы пригодился.

На этот раз Мина все же улыбается, но только чтобы сделать приятное мне.

– Не унывай, дорогая, – говорю я, когда карета останавливается перед нашим домом. Мама уже ждет нас в дверях. – Поверь, он молчит не потому, что тебя разлюбил.

Мина успевает благодарно чмокнуть меня в щеку, выходит из кареты и тут же оказывается в объятьях мама. Я следую за ней, ощущая бремя всего сказанного… и несказанного.