Опустилась ночь, я стою в тени развалин аббатства на вершине утесов Уитби. Лунный свет так ярок, что видно каждый камень в осыпающихся стенах, каждую скамейку под стройными деревьями, каждую травинку у дороги. Я наклоняюсь сорвать яркий белый цветок, чей аромат, тягучий и чистый, подобен эфемерному сахару. Вокруг тишина; кроме рокота океанских волн в сотнях футов внизу не слышно ни звука. Я подношу цветок к носу и поднимаюсь по ступенькам, ощущая полный покой.

Июль накрыл Уитби толстой удушливой пеленой, но сегодня ночью морской воздух прохладен и свеж, нежный туман, мерцающий в темноте, целует мои босые ноги. Я направляюсь к своей любимой скамейке с видом на море, и, пока я иду, ветерок ласково треплет мне волосы, развевает складки длинной шелковой ночной сорочки.

На скамейке уже кто-то сидит. Взгляд незнакомца обращен на океан, длинные руки опираются на сиденье. Судя по расслабленной позе и по тому, как он приподнимает подбородок, чтобы полюбоваться звездами, он тоже наслаждается ночным воздухом и пейзажем. Мужчина не оборачивается, однако я точно улавливаю момент, когда он замечает мое присутствие. Вот он слегка выпрямляется, чуть склоняет голову набок и делает вдох, который я скорее ощущаю, нежели слышу. Он переключает все свое внимание с океана и неба на меня, и я будто бы с закрытыми глазами купаюсь в озере лунного света.

Незнакомец ничего не говорит, однако я чувствую его терпеливое ожидание.

– Добрый вечер, – отваживаюсь произнести я.

– Добрый вечер, – молвит он, и мое сердце трепещет.

Я знаю этот голос, глубокий, сочный, музыкальный, с легким иностранным акцентом. Моя голова делается пустой и легкой – я просеиваю пепел своих темных грез в поисках этого человека, но воспоминания ускользают. Возможно, это лишь игры разума, и он – просто незнакомец.

– Простите за беспокойство, – вежливо говорю я.

– Вы нисколько меня не побеспокоили.

Ритмичная мелодика его речи убаюкивает и наполняет чувством защищенности, точно колыбельная. Внезапно на меня нападает сонливость, хочется утонуть в мягкой перине моей постели. Все вокруг заволакивает туманом и сумраком, очертания аббатства сливаются с ночным небом.

– Тогда доброй ночи. – Я разворачиваюсь, намереваясь уйти, глаза буквально слипаются.

– Люси.

Сонливость снимает как рукой. Одно мгновение, и я бодра как никогда в жизни. Одного слова, моего имени, произнесенного тихим голосом, хватает, чтобы мое зрение обрело четкость и я вновь увидела скалы, море и небо. Со своего места я почти ощущаю холодный огонь звезд. И тут же мне становится ясно, что мое имя слетело с этих уст не впервые, что мы уже были вместе в ночи.

– Да?

– Посиди со мной немного.

Радушный тон подразумевает приглашение, но мои ноги послушно идут к скамейке, будто повинуясь приказу. Я сажусь рядом с незнакомцем и обвожу взглядом бескрайний черный океан. Я никогда не видела этого пейзажа ночью, небо и море в темноте кажутся единым целым, и только волны завывают внизу, словно огромное неспящее чудовище в глубокой берлоге. Пряди тумана стелются у наших ног, в воздухе пахнет свежевзрытой землей – своеобразно, но не неприятно.

Мне очень хочется внимательно рассмотреть незнакомца, которого, как мне кажется, я встречала во сне, но что-то мешает это сделать. На меня наваливается ленивая тяжесть, подобная оцепенению в те минуты, когда ты уже проснулся, но вырваться из цепких объятий сна еще не можешь. Приходится не отрывать взгляда от воды и ощущать лишь доступное: стебель цветка в пальцах, трепет оборок ночной сорочки на плечах, холод каменной скамьи, тепло моих волос. Скамейка неширокая, и хотя я сижу на самом краешке, сдвинув колени, и не занимаю много места, незнакомец совсем близко от меня.

Искоса подмечаю, что его ноги гораздо длиннее моих и обуты в начищенные черные туфли. На нем темные брюки и отлично скроенный сюртук, из рукавов которого выглядывают худые бледные руки – одна ладонь покоится на скамье между нами. Постепенно у меня складывается образ высокого, крепкого мужчины, однако ни намека на страх я не испытываю. В конце концов, я в своем излюбленном тихом уголке, а мой сосед выглядит спокойным и задумчивым.

На мизинце у него что-то блестит. Я вглядываюсь, и у меня перехватывает дыхание: я знаю этот медный перстень с гранатом глубокого винно-красного цвета. Я ощущала его прикосновение к коже, когда этот человек гладил меня по лицу, когда он провел рукой по моему обнаженному плечу. Во тьме передо мной, будто молнии, вспыхивают образы: бледная рука, тянущаяся ко мне; бальный зал, усыпанный завядшими розами; поцелуй в саду при лунном свете под взглядами безмолвных статуй; тропа в зарослях терновника, влекущая в сумрак.

– Здравствуй, Люси. Я обещал, что найду тебя снова.

В голосе незнакомца слышится удовлетворенность. Он глядит на меня, и я как будто погружаюсь в дремоту ленивым, томным утром, когда муслиновые шторы рассеивают солнечный свет, делая его мягким и призрачным. Я чувствую, что он изучает меня, но изучает с восхищением. Так бы и сидела здесь целую вечность, нежась под его теплым, спокойным взором.

– Я впервые на этих скалах. Решил начать знакомство с Англией с чего-то прекрасного.

На языке у меня вертится дюжина вопросов: кто он, откуда, зачем приехал, встречались ли мы прежде? Но, как ни стараюсь, я не могу спросить об этом. И взглянуть на него – тоже. Мои слова и действия будто бы заперты за незримыми воротами. Кашлянув, я задаю следующий вопрос, который дается мне легко:

– И что же, увидели вы нечто прекрасное?

– О да, – говорит он с улыбкой в голосе.

В свои девятнадцать я привыкла к восхищению окружающих. Мне дарили цветы и подарки, осыпали комплиментами и писали любовные письма, я получила три предложения руки и сердца, но похвала из уст этого человека, которого я пока толком и не разглядела, отчего-то значит больше, чем любой глупый флирт. Я потрясенно осознаю, что все, происходившее в моей жизни до этой минуты, не имеет никакого значения. Я ждала только этого мгновения. Ждала его.

Он проводит большим пальцем по моей щеке, и я закрываю глаза, наслаждаясь прохладой нежного прикосновения. Вопросы, которые мне не терпится задать, рассеиваются, как полуденные тени. Я не хочу знать ничего, кроме того, что он сам соизволит мне открыть.

– Я прихожу сюда каждый день, – сообщаю я. – Утесы дают мне покой, которого нигде больше не найти. Я сижу на этой скамье, смотрю на море и, кажется, ощущаю себя между двумя мирами. Явь и сон, мир живых и…

Рассеянный солнечный свет его взгляда обращается в слепящий, жгучий луч:

– И?..

– …и мертвых.

«Он изумлен», – думаю я, и осознание, что мои слова способны его удивить, кружит голову и пьянит. Я испытываю странную гордость за то, что, оказывается, могу вызвать у него какие-то чувства.

– Я часто представляю, каково это – перебраться через ограждение и рухнуть вниз, – признаюсь я, и мой голос звучит мечтательной мелодией. Мне так легко делиться с этим человеком самым сокровенным, это происходит естественно и неизбежно, как дождь с небес. – Я воображаю, как перелезаю за ограду, как мои подошвы скользят по осыпающейся земле, и вот уже подо мной нет ничего, кроме воздуха, и я падаю в море.

Он поглаживает волосы за моим плечом – ласково, совсем как мама.

– А если ты упадешь не в воду, а на камни? – спрашивает он спокойно, как если бы мы говорили о погоде.

– Я приму и эту участь.

– Ты настолько утомлена жизнью, что охотно предпочтешь объятья смерти?

– Смерть взывает ко мне, однако рядом со мной есть люди, ради которых я выбираю жизнь. Мама… моя дорогая подруга Мина… и Артур.

Взгляд незнакомца остер, будто лезвие ножа, приставленного к моему горлу. Его крупная, холодная рука накрывает обе мои, лежащие у меня на коленях, и я разворачиваю их ладонями вверх, чтобы они коснулись его ладони.

– Артур – тот, кто тебя любит?

– Он отдал мне свое сердце, а скоро даст и свое имя.

– А твое сердце? Кому отдано оно?

– Мое сердце подобно морю, – печально говорю я, и пальцы незнакомца легонько обхватывают мои. – Темная глубина, покорить которую не дано ни одному мужчине.

– Не соглашусь, – тихо говорит мой визави. – Ты – не море, но мореход. Странница, как и я. Ты хочешь вести свой корабль в далекие края, ступать по неизведанной земле, встречать невиданные чудеса. – Большим пальцем он водит по линиям на моей ладони, словно знает их, как свои собственные. – Ты хочешь вкусить жизнь во всей ее полноте, но чувствуешь себя прикованной. И… ты ошибаешься.

Я вся дрожу. Я до того растрогана, что, кажется, сейчас разрыдаюсь.

– В чем же?

– Ты ошибаешься, если думаешь, будто мне не видны твои оковы. Люси, я их вижу.

Подушечкой большого пальца он гладит внутреннюю сторону моего запястья, так нежно, что моя тоска переливается через край. Слезы обжигают мне щеки и капают на наши сплетенные пальцы. Он подносит мою мокрую руку к своему лицу, но, вопреки моему ожиданию, не целует ее, а смачивает моими слезами глаза, как если бы хотел избавить меня от боли, забрав ее себе.

– Я знаю, почему тебя тянет к местам упокоения мертвых, к кладбищам, подобным этому. Здесь есть свобода. Здесь никто не прислушивается к нашим словам, не следит за нами, не пытается переделать нас на свой лад.

Я подавляю всхлип. Этот человек меня видит. Видит, как никто и никогда, ни в прошлом, ни в будущем.

– Скажите мне, что это не просто сон. Что я не должна проснуться и вновь ощутить свое одиночество.

– Ты проснешься, – ласково говорит он. – Но, обещаю, Люси, отныне ты не будешь одна. Только не теперь, когда я тебя нашел и мы здесь, в месте, известном лишь нам двоим, между явью и сном.

– Между живыми и мертвыми, – шепчу я, и эти слова, будто заклинание, снимают с меня пелену гипнотического оцепенения. Я снова могу задать какой угодно вопрос, двигаться как угодно, смотреть куда угодно. Я понимаю, что возвращенная воля – это дар, преподнесенный мне незнакомцем, и что я прошла некое испытание. Наконец-то я могу повернуться и впервые разглядеть его как следует.

Мужчина на скамье рядом со мной похож на скалу – каждая его черта словно высечена из сурового камня, но не рукой человека, а временем и безжалостным воздействием ветра и воды. Он напоминает эти утесы, и представлять, как я бросаюсь в его объятья, для меня так же соблазнительно, как воображать стремительное падение навстречу гибели. Его кожа бела, словно цветок, зажатый у меня в руке, и эта белизна еще более оттеняется волнистыми темными волосами, чуть подвивающимися на висках и шее. У него густые брови, длинный прямой нос и тонкие бледные губы.

Но главное, что меня завораживает, – его глаза. Если бы, рисуя океан, художник мог выбрать лишь один цвет, то использовал бы именно этот. Я смотрю в сине-зеленую пучину и вспоминаю каждое лето, проведенное на этих скалах, каждый раз, когда мое тоскующее сердце рвалось к горизонту. Это цвет одиночества, бесплодных мечтаний, боли от необходимости скрывать свое истинное «я» и свои истинные желания. Эти глаза тревожат, волнуют – я как будто смотрю в зеркало и впервые вижу себя настоящую. Эти глаза могли бы напугать, не будь их выражение таким безмятежным. Я смотрю на незнакомца, и у меня в легких заканчивается воздух. Я словно забыла, как дышать, забыла действие, которое выполняла с первой секунды появления на свет.

– Я ждала тебя, – слышу я свой голос, а слезы все катятся и катятся по щекам.

– И я пришел, – отвечает незнакомец.

Я дрожу, как будто на дворе глубокая зима, и я знаю об этом не потому, что мне холодно, а потому, что испытываю голод и облегчение, радость и печаль одновременно. Но мужчина снимает сюртук из дорогой темной шерсти, слишком плотной для этой погоды, – медленно, аккуратно, как будто старается не спугнуть меня. Он заворачивает мои плечи в сюртук, устремляет на меня эти бездонные сине-зеленые глаза, и на его невыразимо прекрасном, с тонкими чертами, лице написан вопрос. Видимо, что-то в моем взоре подсказывает ему ответ, потому что он осторожно приподнимает меня – вместе с сюртуком – и перемещает к себе на колени. Я сижу к нему боком, он крепко прижимает меня к себе. Долгое время мы молчим, и с каждым ударом истосковавшегося по любви сердца я гадаю, откуда он мог знать, что меня нужно обнимать именно так: с беспредельной нежностью, уверенно, не ожидая взамен ничего, кроме моего принятия этой заботы.

Даже Артур не осмелился на такую близость вне брака, и испытать ее благодаря другому, почти незнакомому человеку, – это нечто потрясающее и головокружительно приятное.

Я прижимаюсь лицом к его белой льняной сорочке, из ворота которой выступает крепкая шея, перевитая венами.

– Кто ты? – шепчу я, надежно защищенная его объятьями. – Как меня нашел?

– Пока что считай меня своим далеким другом, который выслушает тебя и не осудит.

– Далеким? Разве сейчас ты не со мной? – испуганно спрашиваю я и прижимаюсь к нему еще крепче, словно утопаю в море и он – мое единственное спасение. Для меня он абсолютно реален – и этот голос, и эти объятья, в которых я забываю, что все это лишь сон.

Он смеется – тихо, благозвучно.

– Люси Вестенра, ты необыкновенная девушка. До того, как ступить на эту землю, я и не подозревал, что встречу такую, как ты. – Он отечески целует меня в висок. – Видишь ли, Англия не один десяток лет вызывала мой интерес. Как могла крошечная страна, барахтающаяся в огромном океане, обрести такую божественную мощь? Меня всегда влечет к тем, кто стремится господствовать, и в нынешнем столетии моим воображением завладела Англия.

Столетии? Мне хочется спросить, что означает эта любопытная словесная гипербола, однако убаюкивающие волны его голоса – это поток сознания, в котором я теряюсь. Я плыву по течению, и мне кажется, что если буду слушать внимательно, то мне откроются все тайны Вселенной.

– Меня интересуют не только английские корабли, торговля и монархия, но и английское общество. Люди. Мужчины… и женщины. – Он поглаживает меня по спине, ладонь скользит извилисто – так же, как его мысли. – Человек рождается, живет и дышит, а затем умирает. Человек по сути своей – животное, однако английское общество предпочитает об этом не вспоминать. Это действительно так?

– Не знаю. – Я вскидываю голову, чтобы посмотреть на него и ловлю взгляд этих глаз морской синевы, пронзительнее которого не встречала за всю свою жизнь. Я – окно, в которое он смотрит, и я знаю, что и мой разум, и мое сердце, и моя душа видны ему насквозь.

– Младенцы выходят из материнского чрева с кровью и криками, однако об этом не принято говорить вслух. – Рука, что гладит мою спину, опускается ниже. – Люди совокупляются, уединившись в своих спальнях, порой в экипажах или темных уголках, но говорить об этом недопустимо. Все чинно-благородно, застегнуто на все пуговицы ради сохранения видимой пристойности.

Я дышу часто и неглубоко. Еще ни разу подобные суждения при мне не облекались в слова, и я едва не теряю сознание от легкости, с которой воображаю себя наедине с этим человеком за задернутыми шторами экипажа или в сумраке пустого зала, где наши тела сплетутся в сиянье луны.

Он нежно проводит рукой по моим волосам, и я трепещу от электрического разряда, пронзающего мои вены.

– Я узнал, что в английском высшем свете царят строгие правила поведения, и самые жесткие из них относятся к дамам.

Несмотря на дурман нарастающего желания, я удивленно отстраняюсь. Губы моего собеседника изгибаются, лукаво и соблазнительно, его ладонь находит впадинку над моими ягодицами, ровно там, куда день назад я переместила руку Артура. Пальцы восхитительно сжимают мою плоть, и от ошеломляющего удовольствия у меня вырывается стон.

– Женщины не касаются таких неприятных тем, как смерть, – мурлычет он. – Женщины не стремятся посмотреть мир, не предаются тайным мечтам и грезам, не уступают самым сокровенным желаниям. А ты не такая, да, Люси? Ты бы не сдерживала себя, будь это дозволено. Так почему бы и нет? Почему бы тебе впервые в жизни не ощутить свободу?

Его сюртук соскальзывает с моих плеч, когда он привлекает меня к себе – грудь к груди, уста к устам. Медленно, дразняще он проводит языком по моей нижней губе.

– Потому, – с трудом выговариваю я, – что я лишусь всех, кто мне дорог, особенно… – в последний миг я спохватываюсь и не произношу имени Артура, сознавая, что предаю его, пускай и во сне.

Но этот человек слышит даже то, чего я не сказала вслух.

– Ах, да, святой Артур, – говорит он с сухой усмешкой, – который станет держать тебя в своем роскошном доме, как почетный трофей. Но твой блеск скоро померкнет. Артур не знает, как заставить тебя сиять. – Его губы находят мою шею, кончики зубов слегка задевают кожу. – А что, если тебе оставить его и дать себе волю? Хватит ли тебе смелости сделать выбор? Ведь ты гораздо храбрее всех женщин, что блюдут границы, установленные в вашем обществе. Что, если бы перед тобой открылся другой путь?

Я вспоминаю окрашенные алым колючки терновника из моих сновидений, а зубы незнакомца скользят по моему горлу, суля оказаться такими же острыми, как шипы.

– Не лучше ли выбрать себя? – шепчет он, не отрываясь от меня.

– Женщины себя не выбирают. – Я безотчетно смяла цветок в руке, нежные лепестки осыпались на сюртук. Я зажмуриваюсь и откидываю голову назад, призывно подставляя губы. – Идеальная женщина живет исключительно ради других.

– Но ты не идеальная женщина?

Наши губы вновь сливаются в долгом поцелуе. Его глаза, полные желания, кажутся почти черными. Когда он отстраняется, я снова тянусь к нему, но он удерживает меня в дюйме от себя и с улыбкой продолжает:

– Нет, ты не такая, как твоя мать или Мина, которые душат свои порывы, как пальцы гасят свечное пламя. Они подобны куклам, ведь для счастья им достаточно, чтобы их любили, касались и приказывали, что делать. – Он забирает у меня измятый цветок и подносит сломанную головку к носу. – Ты станешь такой же, если выйдешь за Артура, верно? Он, как и остальные, соблюдает правила и того же ожидает от тебя. – Заметив на моем лице испуг, он усмехается. – Я вижу каждую вашу встречу, я чувствую вкус твоей страсти, словно вкус вина.

В моей груди натягивается тоненькая ниточка страха.

– Каким образом ты это видишь?

Он не отвечает, лишь проводит израненным цветком по моим губам, и мое беспокойство снова переходит в ленивое оцепенение. – Люси, я дам тебе все. В противовес Артуру, я утолю твою жажду. А еще, в отличие от него, я понимаю твою тягу к смерти… твое интуитивное понимание, что смерть – это единственный выбор, который тебе дано сделать по собственной воле.

– О да, – выдыхаю я, а он закалывает цветок мне в волосы, прямо над ухом.

– Но задумывалась ли ты когда-нибудь, что смерть может не принести тебе желанной свободы? – Он изучающе смотрит на меня в бледном свете луны. – Не окажется ли, что смерть – это тоже оковы, только другие?

Я вспоминаю свои сновидения – как погружаюсь в толщу воды, как меня хоронят в склепе. В грезах я неизменно вижу, как иду навстречу смерти, и никогда – что было дальше, словно в мрачной сказке, в которой не раскрывается, что происходит после счастливого конца.

Он негромко смеется, прочтя мои мысли.

– Скажи-ка, – просит он, накручивая на палец прядь моих волос, – а если бы кто-то столкнул тебя со скалы и подарил тебе темную мечту, которую ты лелеешь, разве смерть не стала бы еще одним способом тобой управлять?

Я продираюсь сквозь туман замешательства и решительно смотрю ему в глаза:

– Нет, если бы я сама попросила об этом, если бы восприняла чужое решение с радостью и сама встала на краю пропасти в ожидании толчка.

На его лице мелькает смесь восхищения и понимания.

– Знаешь, чем еще я отличаюсь от Артура? – Одну руку он по-прежнему держит на моей ягодице, другая находит мое обнаженное колено. Его ладонь движется вверх к бедру, задирая подол ночной сорочки, и от острого желания у меня пересыхает во рту. – Вот чего тебе хотелось от него тогда, на диване, когда в двух шагах от вас была твоя мать и слуги. Ты хотела ощутить его руку там, где сейчас моя рука, его губы – там, где сейчас мои губы. – Он прижимается ртом к жилке, бешено пульсирующей у меня на горле.

– Да, – стону я, обвивая руками его шею. – О да.

– Я дам тебе то, чего он не может дать, – шепчет он, и его пальцы скользят еще выше.

Тень, упавшая на нашу скамью, заслоняет лунный свет.

– Мисс Люси, проснитесь!

Я рывком просыпаюсь и едва не падаю со скамейки. В висках молотками стучит боль, передо мной – лицо моей камеристки.

– Гарриет? Ты давно здесь?

В панике я кручу головой по сторонам. Боюсь даже представить, что она подумала, застигнув меня в таком виде – на коленях у незнакомца, чья рука сжимает мое бедро, волосы растрепаны, ночная сорочка задрана едва не до талии. Однако на скамье рядом со мной никого; ощупываю сиденье – оно холодное.

Это был лишь сон. Со мной вновь случился приступ сомнамбулизма. Эта мысль приносит мне облегчение… и разочарование.

Я прижимаю ладонь к груди и медленно, постепенно прихожу в себя. Сердце так частит, будто я бежала всю дорогу до вершины утесов.

– Меня разбудил шум, – сообщает Гарриет. – Я увидела, что дверь открыта, а вы бредете вверх по склону. Я испугалась, что вы свалитесь в море! Но, к счастью, вы дошли до этого места и сели на скамейку.

– Ты кого-нибудь еще видела? – на всякий случай спрашиваю я, хоть и знаю ответ.

Я хватаю ртом воздух, до сих пор не отдышавшись от сна и ощущения – такого реального! – рук и губ незнакомца на моем теле.

– Никого, мисс, – отвечает Гарриет с тревогой в лице. Сама того не ведая, она повторяет движения незнакомца: оборачивает мои плечи легкой шалью. – Идемте домой. Вам не следует быть тут одной.

«Но я не была одна», – думаю я, когда Гарриет ведет меня вниз по тропинке. Я касаюсь волос и нащупываю в волосах полураздавленный белый цветок – за ухом, там, куда его воткнул мужчина из моего сна. «Я отнюдь не была одна».