– Идешь на прогулку? – Мама поднимает глаза от письменного стола розового дерева в гостиной. – Не отправишь мое письмо, если будешь идти мимо почты?

Я беру конверт.

– Я иду в противоположную сторону, к утесам, но охотно сделаю крюк через город.

В окно, у которого стоит стол, льется солнечный свет, отчего пепельные волосы мама как будто светятся. В лучах солнца ее взор кажется особенно ясным, и в этом платье цвета лаванды она выглядит такой красавицей, что я порывисто наклоняюсь к ней и целую в щеку. Она со смехом берет меня за руку и пристально смотрит мне в глаза, словно хочет распутать клубок моих мыслей. За все годы материнства она так и не овладела этим умением.

– Ты счастлива, доченька? – ласково спрашивает она. – Счастлива по-настоящему?

Я сжимаю ее пальцы.

– Конечно счастлива. На дворе июнь, погода великолепная, и мы с тобой в Уитби. Отчего мне не быть счастливой? – Мой тон шутлив, но, точно легкий укол иглы, меня осеняет догадка: пожалуй, мама замечает больше, чем мне кажется.

Ее взгляд падает на золотое кольцо у меня на пальце. Небольшие камни безупречной чистоты – брильянт и по обе стороны от него два изумруда, помолвочное кольцо матери Артура, леди Годалминг. Специально для меня его достали из сейфа, где хранятся фамильные драгоценности.

– Я переживаю, что в своем желании увидеть тебя устроенной и окруженной заботой я слишком рано вытолкнула тебя из гнезда.

Я обвиваю руками шею мама, и она склоняет седеющую голову мне на плечо.

– В сентябре мне исполнится двадцать – для птенчика в гнезде многовато. Но как бы то ни было, я люблю тебя больше всех на свете и хочу, чтобы ты жила с нами. Мне невыносимо представлять тебя в одиночестве, да и места в нашем доме предостаточно. Я велю слугам приготовить тебе комнаты.

Мама удивленно смотрит на меня:

– Делить крышу с молодоженами? Вряд ли твоему будущему мужу понравится это решение. Не следует ли тебе сперва спросить его разрешения?

– Артур от меня без ума. Он исполнит любое мое желание. – Я откидываю прядку волос с маминого лба, думая о письмах, которыми мы обменивались с тех пор, как я уехала в Уитби.

Со дня нашей помолвки минуло ровно две недели. Тем вечером мы вернулись в дом вместе, и все гости встретили новость шумным одобрением. Как я и ожидала, поднимая за нас бокалы, Джек и Квинси проявили невероятное благородство духа. Позже, когда все разъехались, мама тактично оставила нас с Артуром в гостиной, чтобы мы могли попрощаться наедине. Первое письмо он написал и отправил мне еще до моего отъезда. Он утверждает, что в проявлениях романтики неловок, однако я нахожу его любовные письма милыми и трогательными в своей простоте. Ничто не омрачало бы мое счастье, если бы не вина и страх, охватывающие меня всякий раз, как я читаю написанные им строчки. Артур так искренен и предан, в нем нет ничего, что способно бросить тень на меня или наш брак.

– Мама, мне необходимо кое о чем с тобой поговорить. – Я сажусь в кресло, обитое небесно-голубым шелком. С самого моего рождения мы снимаем на лето одно и то же жилье, и со временем интерьер комнат в Уитби стал в той же мере отражать изысканный вкус мама, что и наш дом в Лондоне. – Не знаю, поймешь ли ты, но меня тревожит, что после свадьбы Артур узнает меня полностью. Увидит меня всю, не только с хорошей стороны.

Мама со смехом показывает мне руку с обручальным кольцом, которое носит до сих пор.

– Позволь тебе напомнить, что я тоже была замужем. Вполне естественно волноваться о том, что супруг разглядит твои недостатки. – В ее глазах пляшет озорной огонек. – Моя мать называла меня дикаркой. Считала, что ни один мужчина не сумеет меня приручить, и я сбегу с бродячим цирком, буду скакать верхом на потеху публике и покрою позором доброе имя семьи. А потом я встретила твоего дорогого папа, и он любил меня… целиком, со всеми недостатками, так же, как Артур будет любить тебя.

– Я не собираюсь сбегать с бродячим цирком, – говорю я, и мама улыбается. – Но мне будет трудно отказаться от стольких любимых вещей. Например, от балов и танцев. Ты же знаешь, что бальный зал – мое любимое поле боя. А замужней даме непозволительно не только танцевать, но даже долго разговаривать с другими мужчинами.

– Ты же не хочешь, чтобы бальный зал всегда был для тебя полем боя, верно? Ты уже одержала свою победу и завоевала Артура.

– Пожалуй, не хочу, – вздыхаю я. – Но когда я стану хозяйкой поместья Холмвудов, у меня не останется времени на книги, прогулки и мечтания. Нужно же заниматься хозяйством, давать распоряжения прислуге, развлекать гостей. А еще придется забыть о жасминовом чае папа и благовониях, так как Артур не переносит сильных запахов.

– Как и я, хотя при жизни твоего отца я с ними мирилась, – признает мама. – Знаю, милая, для тебя важно чтить память предков, но Артур станет лордом, и дом у него будет соответствующий. Угождать ему – не такая большая жертва с твоей стороны, а?

Я медленно качаю головой и отворачиваюсь к окну. В отличие от спален, в гостиной окна выходят не на море, а в сад, где вьющиеся ветви жимолости наполняют воздух благоуханием. И все же я чувствую, что там, недалеко, океан, представляю его соленый воздух, разбивающиеся о берег волны и тоскливую пустоту под толщей воды. Артур – сад, а я – море. Они могут сосуществовать в гармонии, однако у моря всегда есть глубины, неизмеримые для садовых цветов.

– Спасибо за совет, мама. – С наигранной веселостью я вскакиваю с кресла. – К чаю вернусь. Попроси Агату подать мои любимые пирожные с сахарными розочками.

– Я еще с утра отправила ее за ними в лавку, – говорит мама, с нежностью глядя на меня.

Я шлю ей воздушный поцелуй, надеваю светлую шляпку с цветами и шагаю в город – воплощение беззаботной молодой женщины, которая любуется живописными видами Уитби с его извилистыми мощеными улочками и Атлантическим океаном, поблескивающим вдали. Мимо с грохотом проезжают экипажи, дамы в летних платьях прогуливаются под ручку, разглядывают витрины и краснеют при виде встречных джентльменов.

Я отправляю письмо мама, с удовольствием ловя на себе восхищенные взгляды окружающих. И хотя сейчас я далека от лондонских бальных залов, а осознание того, что значит быть женщиной в моей семье, давит чуточку меньше, я по-прежнему наслаждаюсь улыбками, комплиментами и проявлениями галантности. Я покидаю городок именно такой, какой меня видят люди: беспечной легконогой девушкой, которая смакует каждую минуту лета.

Вся беспечность, однако, слетает с меня по мере того, как я преодолеваю сто девяносто девять ступенек, ведущих к утесам и развалинам древнего аббатства на вершине скал. Я радуюсь, что надела легкое батистовое платье, ведь, несмотря на ранний час, воздух отяжелел от зноя. В это солнечное июньское утро народу вокруг меньше обычного – большинство предпочитает прогуливаться у воды, где морской бриз освежает лучше всего, – и я вольна бродить и мечтать без лишнего пригляда. Море сверкает так ослепительно, что на него больно смотреть, и глубокая синева волн смешивается с менее насыщенной лазурью неба, на котором ни облачка. Пахнет солью и водорослями с легким оттенком роз, растущих сразу за песчаным пляжем. Я наполняю легкие дыханием Уитби и сворачиваю на тропинку, обрамленную густой пожелтелой травой и бело-голубыми цветами.

Я разглядываю полуразрушенный каменный остов аббатства в окружении ив, что затеняют скамьи, склоняя над ними тяжелые кроны. В тени развалин самого аббатства расположено кладбище, за ним – крутые утесы. В детстве няня часто водила меня сюда выплеснуть энергию и дать отдых родителям, и с тех пор я возвращалась в это место каждое лето, иногда вместе с Миной – в ту пору, когда она была моей гувернанткой. Но сегодня я в восхитительном одиночестве, и никто не помешает мне часами любоваться морем, бродить между могилами и читать имена, ставшие для меня знакомыми, или прогуливаться среди величественных руин. Здесь я могу быть самой собой.

Я устраиваюсь на своей любимой каменной скамье под старой ивой и моментально забываю об изнурительной жаре, до того захватывает меня открывшийся вид: сияющая водная гладь насколько хватает глаз, там и сям – точки белых парусов или серых валунов, и дугой вокруг – полоска золотого песка. Трава заканчивается неподалеку от моих ног, там, где невысокая деревянная ограда защищает людей от падения в пропасть. Сразу за ограждением скалы резко обрываются: отсюда, с высоты в сотни футов, они роняют к кромке воды свои каменные слезы. Моя скамейка стоит на возвышении, наискосок от обрыва, и я изрядно веселюсь, воображая, как она поднимается в воздух, опрокидывается и сбрасывает меня.

В памяти всплывает детское воспоминание: я бегу вниз по холму позади сельской усадьбы моего деда. Помню, как, задыхаясь, я упоенно карабкалась вверх по склону, не обращая внимания на призывы мама тотчас вернуться, а после – тот самый миг, словно пауза между ударами сердца, когда ты замираешь на вершине, прежде чем широко раскинуть руки и, позволив силе гравитации толкнуть тебя, нестись вниз, ощущая бешеную пульсацию крови в висках и визжа во все горло от чистого восторга.

Я часто представляла, что сбежать по склону навстречу пенным волнам – все равно что сброситься со скалы. Эта захватывающая мысль ужасает и пленяет одновременно: я вижу, как горожане находят мое искалеченное тело на песке или на поверхности моря, и светлое платье резко контрастирует с темной водой. Мужчины вытаскивают меня на берег, мама бежит по пляжу, Артур цепенеет от горя, прочтя телеграмму, отправленную в Лондон.

Я вздыхаю. На этом фантазия всегда заканчивается, хоть во сне, хоть наяву. Потеря папа, дедушки с бабушкой и Ванессы оставила в моей душе такие неизгладимые шрамы, что я готова еще раз пережить утрату их всех разом, нежели допустить, чтобы мама, Мина или Артур испытали хоть малую толику того, что выпало мне.

Вчера ночью я опять ходила во сне, но вышла только в гостиную. Очень часто с рассветом я забываю свои сны, остается лишь смутное чувство удовольствия, страха или тревоги, но последнее видение не желает выветриваться из памяти. Во сне я была на кладбище – смотрела, как грабители разоряют наш семейный склеп. Я кричала и вопила, но они не реагировали на мои крики, а просто вскрывали кирками и лопатами гробы, в которых лежали мои близкие, и забирали все драгоценности, какие попадались им на глаза. Я ожидала, что папа восстанет и обрушит на них свой гнев, но в его могиле, как и во всех остальных, оказались лишь истлевшие кости и прах. А когда грабители закончили свою грязную работу, то заперли меня в склепе наедине со скелетами, безмолвием и смертью, и я барабанила кулаками в дверь, но меня никто не слышал.

«Вот каково будет умирать на самом деле», – будто бы говорит мне подсознание. Не радостное воссоединение с папа и избавление от жизни, которую я не выбирала, а суровая действительность: тьма, прах и кости. А там, в мире живых, убивается с горя мама, скорбит Артур и плачет Мина, чья свадьба прошла без меня, и некому было поправить ей фату.

Мое нездоровое удовольствие рассеивается, я возвращаюсь к реальности и смотрю на свои ноги, надежно и прочно стоящие на земле. Я стану женой Артура, и, что бы он ни говорил, он никогда не поймет и не прочувствует этих грез о смерти, которые меня искушают. Вот что я пыталась сказать моей любящей мама, уверенной, будто я переживаю только о том, что Артур увидит, как я разбрасываю платья, или столкнется с приступами гнева, охватывающими меня всякий раз, когда я голодна. Она думает, что меня терзают те же страхи, что и любую другую девушку, тогда как истина в том, что я не похожа на других девушек. Я вообще ни на кого не похожа.

Я вспоминаю, как больно мне было, когда Артур оборвал наш поцелуй на кладбище. Но представлять подлинное отвращение, которое он почувствует ко мне после нашей свадьбы, узнав о моих странных фантазиях, будет еще мучительнее, ведь отстраниться от меня он уже не сможет. Взяв меня в жены, Артур окажется в западне, а я не могу так с ним поступить. Только не с ним.

– Я должна любить его по-настоящему, – шепчу я с горестной усмешкой.

Единственный выход – быть до конца честной. Будь у меня перо и бумага, я бы прямо сейчас во всем призналась ему в письме. «Это я, – писала бы я ему. – Такая, какая есть. И я хочу, чтобы ты понял это прежде, чем станет поздно».

Желание написать Артуру столь велико, что я возвращаюсь домой на добрых два часа раньше, чем планировала, однако, переступив порог, понимаю, что шансов проскользнуть к себе в комнату за пером и бумагой у меня нет, потому что на столике в передней лежит мужская шляпа, а из гостиной слышится мужской голос.

Это Артур, догадываюсь я. Артур здесь, и я могу лично сказать ему все, о чем собиралась написать.

Он расположился в гостиной в компании мама. Завидев меня, он тотчас учтиво встает, и его открытое лицо озаряет такая радость, что я начинаю колебаться. Если я открою ему правду и он от меня отвернется…

«Люси, не будь трусихой!» – мысленно приказываю я себе, а потом с напускной непринужденностью говорю:

– О, Артур, это вы! – Я протягиваю ему руки. Одно из преимуществ помолвки в том, что теперь я могу касаться Артура в присутствии мама, которая широко улыбается при виде наших соединенных рук. – Какой чудесный сюрприз! В вашем последнем письме вы не упоминали, что собираетесь приехать.

– Это было спонтанное решение, – смущенно бормочет Артур. Он отпустил мою руку и вежливо повернулся к мама, таким образом отвечая нам обеим. Тем не менее он продолжает держать меня за другую руку, и моим пальцам в его ладони тепло и надежно. – Не скажу, что я долго раздумывал, прежде чем сегодня утром купить билет на поезд. Мне просто захотелось узнать, как вы тут поживаете.

– Вы как раз вовремя к чаю, – с радушной улыбкой произносит мама и встает с дивана. – Пойду посмотрю, как там справляется Агата. Прошу меня извинить.

И вот мы с Артуром одни. Мы застенчиво поглядываем друг на друга, словно нам по пятнадцать, и он – первый юноша, которому достало храбрости назваться моим кавалером.

– Я не мог не приехать, – говорит Артур. – Я так по тебе соскучился.

– Я рада, что ты здесь.

Я поправляю на нем галстук, хотя тот лежит безупречно. Меня не отпускает мысль, что, возможно, я делаю это в последний раз, ведь сейчас он узнает обо мне всю правду. Не разнимая рук, мы садимся на диван. Он отворачивает длинные ноги в сторону, чтобы не задеть стеклянный столик, и его колени уютно упираются в мои.

– Я только что была на утесах, рядом с заброшенным аббатством и кладбищем, – говорю я.

– Дорогая, кладбище – неподходящее место для прогулок. – Артур тянется заправить прядь волос мне за ухо, и этот жест, робкий и милый, вызывает у меня приятные мурашки.

Набрав полную грудь воздуха, я начинаю:

– Артур, я хочу сказать тебе кое-что важное.

Нежный взгляд, скользивший по моим волосам и линии шеи, делается сосредоточенным. Теперь Артур смотрит мне в глаза.

– В чем дело? Тебя что-то тревожит?

Я киваю и опускаю голову, не в силах выдержать его доверчивый взор.

– Тебе известно, что я все еще оплакиваю папа, мы не раз об этом говорили. Но ты не знаешь, как сильно меня влечет смерть. Так всегда было и будет, и если ты намерен стать моим мужем, я хочу открыться тебе до того, как ты свяжешь себя со мной узами брака.

– Имеешь в виду, тяга к смерти тебя пугает?

– Нет. И в то же время да. – Я пытаюсь объяснить: – Все мы боимся умереть, верно? Но какая-то часть меня к этому стремится.

– Стремится? – встревоженным эхом повторяет Артур.

– Там, на утесах, я представляла, как перевалюсь через ограждение. Размышляла, каково это – упасть с высоты в воду, и что будет после, когда мое тело найдут. Но не подумай, будто я хочу, чтобы это произошло, – прибавляю я, видя, как с каждым моим словом нарастает озабоченность Артура. – Просто я часто представляю собственную смерть. Испытываю что-то вроде… наслаждения.

Артур молча взирает на меня, пытается понять.

– Такая привычка у меня с самого детства. Доктор сказал, это мой способ справляться с горем. Все началось после смерти моей прабабки и деда с бабушкой и продолжается по сей день, тем более, что я потеряла еще и папа. – Обеими руками я крепко сжимаю ладонь Артура. – Мама говорила тебе, что во время приступов сомнамбулизма я часто забредаю на кладбище, где все они покоятся. Смерть влечет меня даже во сне. Я стремлюсь к ней, как мотылек – к горящей свече.

– Ясно, – тихо произносит Артур.

– Остановить себя я не могу, – продолжаю я, – и, пожалуй, не хочу. Это часть меня, часть моего сознания. Я хочу, чтобы ты это знал. Даю тебе возможность отменить свое предложение руки и сердца. – У меня перехватывает дыхание, но я смотрю в глаза Артуру со всей твердостью, на какую способна.

– По-твоему, из-за этого я расхочу на тебе жениться? – недоуменно спрашивает он.

– Да. Кому нужна жена, которая постоянно думает о смерти?

Артур тихо, по-доброму смеется и придвигается ко мне ближе.

– Я не собираюсь отменять свое предложение. Я тебя люблю и хочу взять в жены.

Я заглядываю ему в глаза:

– Значит, это тебя не беспокоит?

– Как я уже говорил, ты – женщина, которая любит всем сердцем, поэтому смерть оставляет в твоей душе более глубокий отпечаток. Естественно, что после всех пережитых тобой утрат мысли о ней занимают твой разум.

Артур все верно говорит. Он добрый, понимающий… и все же я не удовлетворена. Мое шальное сердце пожелало, чтобы он знал правду, и он по-прежнему меня любит. Так откуда же эта сосущая пустота?

Артур целует мне руку.

– Не бойся. Как только ты займешься свадебными хлопотами, станешь вести хозяйство, планировать первый прием гостей в нашем доме, и позже… когда появятся дети, – смущенно краснея, добавляет он, – уверен, ты обо всем этом позабудешь.

– Позабуду? – ошеломленно переспрашиваю я.

– Как дурной сон, – уверяет Артур. – Люси, у нас с тобой впереди так много счастья, что ты и не вспомнишь о смерти. И, клянусь, я сделаю тебя счастливой!

Он меня не понимает. Я объяснила, что смерть для меня – нечто притягательное, символ освобождения, но Артур все равно полагает, что я легко избавлюсь от тоски и меланхолии, начав принимать гостей, заказывать в лавке мясо и вытирать сопливые носы маленьких негодников – наших детей. Он не видит истинную меня, как, впрочем, не видит никто, даже те, кто меня любит.

Между тем он смотрит на меня с таким обожанием, что я просто не могу на него сердиться. Я выложила все карты. Открыла ему правду, но он все еще хочет на мне жениться, и я осчастливлю мама и Мину, сделавшись женой этого надежного и доброго мужчины. Эта мысль, однако, не приносит мне облегчения, как один глоток воды не спасает умирающего от жажды. Но этого достаточно, убеждаю я себя. Этого достаточно.

Артур снова целует мне руку, от прикосновения его губ по моей руке волнами пробегает жар. Мое разочарование – словно разгоревшееся пламя, что ищет выхода, какой-то разрядки, и в эту минуту огонь у меня внутри уже превратился в ревущий пожар. Не раздумывая, я подаюсь вперед и целую Артура.

– Люси, – невнятно лепечет он. – Ваша матушка… слуги…

– Пускай видят, – решительно говорю я, обвиваю руками его шею и жадно впиваюсь в губы.

На вкус Артур – точно сахар и соль, точно пьянящий, хмельной напиток. Смутно понимаю, что я уже каким-то образом забралась ему на колени, уселась поперек, как женщина дурной репутации, но меня это не заботит. Я вся горю от страсти и, придвинувшись еще ближе к Артуру, наслаждаюсь его утробным рыком.

– Люси, остановись, – шепчет он, не разжимая, однако, крепких объятий.

– Приходи ко мне ночью, – мурлычу я, не отрываясь от его губ. От их влажных движений и контраста между шелком поцелуев Артура и грубым трением щетины на его подбородке по спине у меня пробегает сладкая дрожь. Я ерзаю у него на коленях и чувствую, как мне в бедро упирается что-то твердое. Артур вновь издает глухой рык. – Приходи ко мне в спальню. Я хочу тебя и знаю, что ты тоже меня хочешь.

– Не могу, – мучительно стонет он, продолжая меня целовать.

– Я не просто представляю себе смерть, – шепчу я, добравшись губами до его уха и облизывая мочку, как ребенок – долгожданную сласть. – Я представляю, как это произойдет с тобой.

Рука Артура неуверенно скользит вниз по моей спине. Я нетерпеливо хватаю ее и перемещаю к себе на ягодицы, и он со свистом втягивает воздух, хотя его кожу отделяют от моей несколько слоев ткани. Между ног у меня мокро. Я вспоминаю запретные книги, найденные в библиотеке папа, те, над которыми мы хихикали и ахали вместе с Миной, и особенно одну иллюстрацию с изображением нагой женщины, сидящей на коленях у нагого мужчины к нему лицом. Меня снедает желание познать, как это будет у нас с Артуром.

– Приходи ночью, – снова шепчу я и трусь о штуку, что выросла между нами.

Она твердая как гранит, но в то же время чутко реагирует на меня. Я тянусь к ней, изнемогая от желания потрогать, но для Артура это уже слишком. Одним резким и мощным движением он пересаживает меня на диван и убегает на другой конец комнаты. Но теперь я знаю, что он меня хочет. Я это почувствовала.

Тяжело дыша, я сдвигаю ноги и наблюдаю, как плечи Артура поднимаются и опускаются в такт его неровному дыханию. Я не могу удержаться от смеха: с чего мы начали… и чем вскоре закончим.

– Артур, – шаловливо говорю я, – так когда ты ко мне придешь?

– Я не могу, – глухо выдавливает он. – Я не приду.

Я встаю с дивана.

– Нет, можешь. И придешь.

От шороха моих юбок он вздрагивает, как пугливый конь, и едва не бросается к двери.

– Нет, не приду. Я не сделаю этого, пока мы не станем мужем и женой.

Он все еще стоит ко мне спиной, но в профиль мне видно, что лицо его побагровело, как после тяжелой физической работы.

Я недоверчиво смеюсь:

– Шутишь? Ты же хочешь этого не меньше, чем я. Артур качает головой:

– Я возвращаюсь в Лондон. Поезд отходит через полчаса. Я не буду ночевать в Уитби. Пожалуйста, извинись за меня перед своей матушкой за то, что я не остался на чай.

Все мое удовольствие рассеивается, сменяясь шоком и досадой.

– Артур! – восклицаю я. – Что не так? Что стряслось? Ты злишься?

Он бросает на меня быстрый взгляд.

– Нисколько. Но я должен уйти, дабы не поддаться искушению… ради тебя и меня. Я приду к тебе, Люси, но только как муж к своей жене.

– Мы так и так поженимся. – Я едва сдерживаюсь, чтобы не завизжать от возмущения. – Я буду твоей женой, ты будешь моим мужем. Что за беда, если мы проведем ночь до свадьбы? Ты ведь тоже хочешь!

– Да! – кричит Артур, бешено вращая глазами, потом оглядывается на дверь и понижает голос. – Я хочу тебя больше всего на свете. Рядом с тобой я забываюсь. Но я… не преступлю границ, пока нас не обвенчают. Для меня важно сохранить свою честь и твое целомудрие.

– Да к черту их! – не выдерживаю я, и Артур, потрясенный моей бранью, смотрит на меня с ужасом. – Какое нам дело до чести и целомудрия, когда мы есть друг у друга? Артур, я смертельно тебя хочу.

– Я ухожу, – спокойно произносит он. – Напишу тебе по возвращении в Лондон.

Я так разъярена, что у меня нет слов, и я лишь молча стискиваю в кулаках свои юбки.

Артур стремительно преодолевает расстояние между нами и целует меня в лоб, невинно, как при посторонних.

– Я люблю тебя, – говорит он, приподняв мой подбородок, чтобы заглянуть мне в глаза. – Обещаю, что в первую брачную ночь ты получишь все, чего жаждешь. Я сделаю тебя счастливой.

Широким шагом он выходит из гостиной, оставив меня неудовлетворенной и полной отчаянного, ненасытного желания.