Мы в саду одни. Доктора Сьюворда нет, тишину нарушает лишь невнятный гул голосов в доме, шелест листвы и ровное дыхание Артура. Одетый в элегантный фрак, он стоит передо мной, опустившись на одно колено. Лицо его спокойно, а вот глаза – нет. Он внимательно наблюдает за мной, как в тот вечер, когда я сказала мама, что безразлична ему, а он это услышал. Я смотрю на него, вспоминаю его смех во время нашего танца и прислушиваюсь к себе в надежде ощутить радость. В конце концов, это ведь его лицо я представляла, когда двое других мужчин предлагали мне руку и сердце.

Однако вместо облегчения во мне волной поднимается стыд за детскую обиду на Артура. Я злилась на него за то, что он играл с моими чувствами… а сама поступала так же по отношению к Квинси Моррису и Джеку Сьюворду. Чувство вины пульсирует в висках, распирает их, словно пар в кастрюле под крышкой. Я всей душой презираю себя, но не знаю, как объяснить все Артуру, особенно теперь, когда его светло-карие глаза, обращенные на меня, полны страхом, надеждой и страстным желанием.

Мука, терзающая меня, до того нестерпима, что, когда я наконец нахожу в себе силы заговорить, мой голос звучит неожиданно холодно и отстраненно:

– Мистер Холмвуд, вы что-то хотели?

От моей ледяной интонации Артур роняет руки на скамейку по обе стороны от меня. Он делает глубокий вдох, так что вздымается вся грудная клетка, и вместе с воздухом выдыхает слова:

– Я хочу, чтобы вы стали моей женой.

До нас долетает резкий, неприятный мужской хохот. Видимо, кто-то оставил дверь в дом открытой – то ли Артур, когда выходил, то ли Джек, когда возвращался. Возможно, в эту минуту доктор Сьюворд и Квинси Моррис говорят обо мне, делятся друг с другом рассказами о сделанном мне предложении и моем отказе. Меня вновь охватывает безотчетное желание рассмеяться, и я понимаю, что это нервная реакция, ведь все эти мужчины одновременно тянут меня в разные стороны, как дети – игрушку.

– Будьте моей женой, – говорит Артур. – Люси, прошу.

Впервые в жизни у меня нет слов. Я, у которой всегда наготове искрометная шутка или блестящий остроумный ответ, не нахожу что сказать.

– Знаю, вы все еще сердитесь на меня за тот вечер, но только потому, что вы меня не поняли. Вы решили, что мне не хочется вас целовать.

Я протестую, вскинув руку:

– Артур, это я должна перед вами извиниться. Вы не обязаны ничего объяснять.

Он продолжает, тихо, с мольбой:

– Вы сочли, что нежеланны для меня, но все совершенно наоборот. Я понимал, что если мы продолжим ласкать друг друга, то я потеряю над собой контроль. Вы заставляете меня забывать о приличиях и, более того, не заботиться о них. Держа вас в объятьях, я боролся с собой, сопротивлялся мысли, что нам не нужна пышная свадьба, которую хотели бы устроить наши матери. Я думал лишь о том, что в двух шагах ждет мой экипаж, и прикидывал, как быстро нужно ехать, чтобы к рассвету привезти вас в Гретну-Грин[1].

Я вцепляюсь в платок Артура и чувствую, как ногти, будто острые когти, впиваются мне в ладони.

– Я была для вас желанна? Той ночью вы хотели сделать меня своей женой?

Вот она – улыбка Артура сверкает, словно луч солнца, пробившийся сквозь тучи, и мне нужно, во что бы то ни стало нужно увидеть ее снова.

– Хотел так сильно, что готов был пойти против воли наших родителей и сбежать с вами, если бы мы в порыве страсти… преступили черту. – Артур накрывает мои скрюченные пальцы большой теплой ладонью, и я мгновенно успокаиваюсь. – Люси Вестенра, почти двадцать лет я мечтал жениться на вас. Почти двадцать лет я безнадежно вас люблю.

Я не дышу, ожидая жгучих виноватых слез или сердечной боли от осознания, что мне придется разочаровать Артура, но… не чувствую ни того ни другого. Не испытываю ни безграничной радости, ни облегчения. Лишь где-то глубоко внутри ворочается глухое беспокойство, тяжелое, как мокрый мешок с камнями. «Этот миг настал, – думаю я. – Пришло время лишиться даже той малой свободы, какая у меня была».

Кульминация моего короткого существования на этой земле, начиная с первого вдоха. Моя судьба с той самой минуты, когда меня, крохотную, красную и кричащую, положили на грудь мама, объявив, что родилась девочка. Девятнадцать лет меня учили делать реверанс, правильно держать вилку, петь, танцевать и музицировать. Девятнадцать лет мне давали образование, воспитывали и наряжали, как куклу, чтобы я была предметом гордости сперва отца, а потом супруга. Иных путей для меня в жизни нет, как нет и скрытой в зарослях терновника тропинки, что увела бы меня с дороги, по которой прошли все женщины до меня, даже моя прабабка со своей королевской кровью и романтическим прошлым в далекой стране.

Мне уже не суждено путешествовать по суше и переплывать моря, я не увижу величественных древних развалин, горных вершин, позолочённых солнцем, и густых темных лесов. Все это не более чем неутоленная тоска и бесплодные надежды, которые только и можно выразить, что шепотом в темноте. «Некоторым из нас приходится идти на большие жертвы, верно? Отказаться от имени, языка, корней», – сказал доктор Ван Хелсинг, но не упомянул, что женщина приносит в жертву само свое существование. Конечно, не упомянул. Меня способны понять только мама и Мина, притом что обе на протяжении многих лет убеждали меня смириться с судьбой и стать воплощением совершенства и добродетели. Скромной и благоразумной женщиной, которая любит детей, не вожделеет свою лучшую подругу, говорит, двигается и живет с таким достоинством и изяществом, что любой джентльмен будет счастлив взять ее в жены.

Подобно Вань, превратившейся в Ванессу ради того, чтобы разделить жизнь с моим прадедом, я буду Люси, которая стала той, кем не была, чтобы принадлежать Артуру Холмвуду.

На его вопрос есть лишь один верный ответ.

Мой бедный смятенный разум лихорадочно ищет способ отложить решение. Я тянусь к своему излюбленному оружию, кокетству, и не отрываю глаз от ладони Артура, которая по-прежнему накрывает мои стиснутые пальцы.

– Отчего вы решились просить моей руки только теперь? – спрашиваю я и добавляю с капелькой ехидства: – Уж не потому ли, что вам стало известно о таких же планах двух других джентльменов?

– Вы действительно так считаете? – тихо произносит Артур.

– Вы ни разу не обозначили своих намерений. Я позвала вас, и вы пришли, и целовали меня на кладбище, но ни словом не обмолвились о браке до тех пор, пока я не получила предложение и от Джека, и от Квинси. В отличие от вас, ни тот ни другой не заставляли меня ломать голову. – Со вздохом я отворачиваюсь и гляжу на ветви деревьев, подрагивающие на ветру. – Сегодня я собиралась наконец-то определиться с выбором и связать свое будущее либо с доктором, либо с ковбоем.

– Но отказали обоим. – Теперь Артур накрывает мои руки и второй ладонью. Его кисти настолько крупнее моих, что пальцы распластываются у меня на колене и лишь ткань юбок отделяет их от моей обнаженной кожи. Он судорожно сглатывает, но усилием воли сохраняет самообладание. – Когда Квинси вернулся в дом, я прочел ваш ответ у него на лице. Потом к вам отправился Джек, и… я более не мог этого вынести, поэтому спустя некоторое время тоже вышел в сад и… По глазам Джека я все понял. И у меня появилась надежда.

– Мой отказ им не означает, что я отвечу «да» вам, – шепчу я уже безо всякой игривости и пытаюсь высвободить руки, но Артур не отпускает, и я опять вспоминаю, как он обнимал меня на кладбище, крепко обхватив мою талию, словно утопающий – спасательный круг. – В ту ночь я приказала себе забыть вас. А когда придет время – выбрать другого…

– Но вы не выбрали другого, – перебивает меня Артур, спокойно и твердо. Он придвигается ближе, смотрит глаза в глаза. Склони он сейчас голову, и наши губы встретятся снова. – Его теплые ладони скользят вверх по моим бедрам, и у меня перехватывает дыхание, а горло саднит. У Артура вырывается хриплый шепот: – Люси, прошу вас. Умоляю. Будьте моей женой.

Он простерт предо мной, он изнемогает от страсти. Он отдает мне руку, сердце, дом, и одним своим словом я вольна определить его жизненный путь. Я решаю, будет он счастлив или убит горем. И все же какой бы огромной ни представлялась мне эта власть в ночь наших поцелуев, сейчас она кажется мне глупой, ничтожной и ненужной.

Я уже представляю наше совместное будущее. Он привяжет меня к себе, надев мне на палец кольцо. Отберет мое имя, а взамен даст свое, чтобы весь мир знал, что я принадлежу ему, как лошадь и экипаж. Я стану жить в его доме, развлекать его гостей, угождать его родителям. На всех приемах я буду сидеть подле него – очередной охотничий трофей, добытый в результате долгой успешной погони. И – я сглатываю подступившую желчь – все рожденные мной дети будут считаться его детьми, хотя за их появление на свет я расплачусь болью и кровью.

У меня не будет ничего. Я буду никем.

– Люси, вы меня убиваете. – Артур берет мое лицо в ладони, точно хочет выдавить из меня ответ, как сок из ягоды. – О чем вы сейчас думаете?

– О том, как больно мне было, когда вы меня оттолкнули, – дрожащим голосом говорю я. – И насколько больнее будет, когда вы оттолкнете меня после того, как мы поженимся.

Его глаза вспыхивают. Я сказала «после», а не «если».

– О чем вы? – нетерпеливо спрашивает он. – Я уже объяснил насчет той ночи…

– Когда я стану вашей женой, Артур, вы узнаете меня целиком, – говорю я. – И, боюсь, отвернетесь. Я – женщина, сотканная из темных мыслей. Смерть всегда со мной, а я – с ней. Мной владеет печаль, которую не развеять. Вы утомитесь мной. Разочаруетесь во мне.

– Я никогда от вас не отвернусь. – Он придвигается еще на дюйм, так что мои колени упираются ему в живот. Тем, кто наблюдает за нами из дома, открывается весьма интересный взгляд на спину Артура Холмвуда, которая заслоняет от любопытных глаз все, чем бы мы ни были заняты. – Я приму и буду любить вас целиком. Верьте мне, Люси. Знаю, вы все еще оплакиваете кончину отца. Не сердитесь, но ваша матушка сказала мне, что во сне вы часто ходите на кладбище к месту его упокоения.

Я ошарашена.

– Когда она вам об этом сказала? И что именно?

– Немногое. Только то, что она вместе с вашей служанкой нашла вас на кладбище во время приступа снохождения. – Уголки губ Артура застенчиво приподнимаются. – Полагаю, ваша добрая матушка, как и я, надеется, что вы выйдете за меня. Она также сказала, что, хотя и не может знать вашего сердечного выбора наверняка, но разглядела в вашем отношении ко мне склонность, какой вы не выказывали ни к одному другому джентльмену. Она права?

– Да, – чуть слышно отвечаю я, глядя ему в глаза.

Артур касается моего лица так нежно, что я опять едва не ударяюсь в слезы.

– Как вы могли подумать, что я приму вашу скорбь за недостаток? Вы – женщина, которая любит глубоко и искренне, и те, кого вы любите, навеки остаются в вашем сердце. Я… лишь смею надеяться, что вы сочтете достойным этой любви и меня.

– Так оно и есть. – Я накрываю его руку своей, чувствуя себя так, будто стою на осыпающемся краю обрыва. Секунды – это камушки, летящие в пропасть один за другим, и каждый следующий приближает мое падение. – Но отчего вы так долго медлили?

Артур коротко, горько усмехается.

– Вы же знаете, как я робок и неуклюж. Я не лихой ковбой, который рисует словами красочные картины, и не смазливый доктор с полным арсеналом романтических жестов. Вот все, что я могу вам дать. – Он указывает на себя. – И я знаю, что мое предложение безнадежно проигрывает в сравнении с теми, которые вы получили сегодня.

Какое бы ошеломляющее впечатление ни произвела на меня улыбка Артура, слезы в его глазах потрясают меня еще сильнее. Артур Холмвуд плачет, признаваясь мне в своих чувствах, и сквозь мешанину горя, смятения и тревоги я ощущаю непреодолимую потребность сделать его счастливым. Я хочу, чтобы Артур – нежная душа, способная облегчить мою боль от вступления на навязанный мне путь, – знал только радость.

– Я люблю вас, – тихо произношу я.

Перемена в лице Артура начисто стирает из моей памяти всех прочих мужчин на земле. Он – будто свеча, которую я зажгла, и передо мной заплясало пламя, яркое, жгучее, хотя секунду назад меня окружала тьма. Он заключает меня в объятья и просит:

– Повтори это снова.

– Я тебя люблю, – молвлю я, и, только ощутив на губах соленую каплю, понимаю, что тоже плачу, пускай и не уверена, от чего – то ли от долгожданного счастья, то ли от пугающей уверенности, что отныне мой путь необратим. Возможно, причина и в том и в другом. – Артур, я люблю тебя. Мой ответ – да. Я согласна стать твоей женой.

И тогда он опять целует меня так же страстно, как в ту ночь. Я приникаю к нему, чувствуя тепло всех точек соприкосновения: наших губ, движимых желанием; его крепких рук; моей груди, прижатой к его фраку; его торса, согревающего мои бедра; моих пальцев, перебирающих мягкие волосы у него на затылке.

Он прерывает поцелуй и тяжело дышит, но не отстраняется от меня. Мы глядим в увлажнившиеся глаза друг друга, и он притягивает меня к себе еще ближе, так что я оказываюсь на самом краю скамейки. Я обвиваю руками его шею и за его плечом вижу мама и ее подруг: сияя улыбками, дамы смотрят на нас из окон. За ними толпятся другие гости, среди них и Квинси с Джеком – оба наконец поняли истинную причину моего отказа. Оба – джентльмены, поэтому, несмотря на собственное разочарование, поднимут бокал за нас с Артуром и поздравят от всей души.

Я представляю, как Мина тоненько вскрикнет и бросится меня обнимать, узнав о моей помолвке. Как много людей я осчастливила своим согласием. «Но счастлива ли я сама?» – задаюсь я вопросом, продолжая гладить Артура по волосам.

Я поднимаю взгляд и смотрю на звезды в темнеющем небе, ощущая печаль и тоску по чему-то, чему не нахожу названия.