В воскресенье пришло сообщение от Милана.

Я зайду сегодня в 14:00. До скорого.

Я застонала. Мы с мамой не разговаривали с момента нашей ссоры накануне вечером. Точнее, это я с ней не разговаривала, а она то и дело пыталась объяснить, почему так поступила.

– Кайя, ты должна меня понять, – всё повторяла она. – Ты самое дорогое, что у меня есть. Я делаю это ради тебя.

Я не хотела ничего ей на это отвечать. Потому что, если я ей действительно дорога, она должна думать о моём счастье. И о моём будущем. А счастье и будущее для меня – это вести полноценную жизнь аваноста, а уж никак не сидеть запертой дома, в перспективе ещё и без моего медальона.

Я написала Милану:

Извини, сегодня никак. Давай завтра в это же время? Мама будет на работе. Она не должна тебя увидеть.

Не желая оставаться до конца дня с мамой в квартире, после обеда я объявила, что спущусь к Мерле, и, не дожидаясь маминого ответа, выскользнула за порог, а уже через несколько секунд звонила в дверь этажом ниже.

– О-о! – протянула моя подруга, едва меня увидев. – И что у тебя стряслось? Хмурная, будто кто-то умер. – Она потянула меня в свою комнату и усадила на уютный пуфик из зелёного плюша. – Выкладывай!

Мерле знала, что я аваност, но сама аваностом не была. Просто я не могла не сказать ей правду – ведь она моя лучшая подруга. И ещё потому, что она случайно увидела меня в слишком приметном птичьем облике, и скрываться не было смысла. Но вообще ей, как и всем прочим, знать об аваностах было нельзя: все аваносты были обязаны хранить этот секрет.

В этот воскресный день мне было просто жизненно необходимо поговорить с Мерле: она единственная, с кем я вообще могла обсудить возникшую проблему.

Мерле нетерпеливо потрясла меня за плечо, возвращая из раздумий в реальность.

– Что случилось? – спросила она.

И я рассказала, как вчера мы ездили к Хранительнице, а вечером к маме заявился Ксавер.

– И теперь я ужасно злюсь! – завершила я свою грустную историю.

Мерле, что удивительно, ни разу меня не перебила. Прежде такого не бывало.

– Да я вижу, что злишься, – ответила она и надула щёки. Я невольно рассмеялась – так забавно выглядела Мерле: ни дать ни взять рыбка фугу. Только Мерле могла рассмешить меня даже в минуты отчаяния.

– И я не знаю, что мне теперь делать, – продолжала я. – Хранительница показала мне символ, похожий на перевёрнутую петлю – а может, и на глаз филина, я так и не поняла. При этом она явно не хотела, чтобы это заметил Милан. Ну и что всё это значит? Неужели я больше никому не могу доверять?

– Ну что ты такое говоришь! – воскликнула Мерле. – Мне ты, конечно же, доверять можешь. И Милану тоже. Стала бы Хранительница читать у него на глазах Хроники и освящать в источнике его медальон.

– Хм, – протянула я. Звучало очень даже логично.

– А нарисуй-ка тот знак, который тебе показывала Люсия, – попросила Мерле, протягивая мне листок бумаги и огрызок карандаша.

Я начала с левой брови, изобразила круговую петлю, направленную вниз, и размашисто завершила правый уголок брови, а в центре круга поставила точку.

– Примерно так, – сказала я, возвращая Мерле листок. – На татуировке Люсии эта петля – глаз филина.

Мерле покрутила мой рисунок, рассматривая его с разных сторон. Затем схватила со стола свой ноутбук и открыла его.

– Может быть, сейчас найдём что-нибудь в Сети, – пропела она.

В этот самый момент я услышала мамин голос.

– Тш-ш! – шикнула я. И прислушалась.

– Да, Кайя у нас, – сказала Гитта, мама Мерле. – Проходи, Ава.

Я ужасно разозлилась и резко вскочила с пуфика.

– Да она шпионит за мной! – воскликнула я дрожащим от гнева и обиды голосом. – Проверяет, действительно ли я пошла к тебе! – И я уже схватилась за дверную ручку, готовая выбежать вон из комнаты.

Мерле крепко сжала мою руку.

– Кайя, не надо! – мягко остановила она меня. – Я тебя понимаю, я бы на твоём месте тоже разозлилась. Но гневу поддаваться нельзя – иначе совсем ничего не сможешь делать в одиночку.

Кажется, я фыркнула, как лошадь. Но Мерле, конечно, права. Я раньше никогда не злилась, поэтому сейчас лучше всего сохранять спокойствие, не вызывать у мамы подозрений и продолжать изображать послушную Кайю. Потому что я ни за что не откажусь ни от своих друзей-аваностов, ни от своей жизни получеловека-полуптицы. Я буду бороться – в тот момент я осознала это совершенно отчётливо.

Тут же мне в голову пришла ещё одна мысль:

– Мерле, пожалуйста, ты не можешь ещё раз поискать моего отца? Мне очень нужно его найти, но я не знаю, где он сейчас живёт. Хранительница не смогла мне ничего сказать – или, скорее, не захотела!

– Хорошо! – кивнула Мерле.

После этого я медленно вышла из комнаты Мерле и направилась по коридору к входной двери. Мама стояла в прихожей рядом с Гиттой. Обычно мне всегда казался забавным контраст между моей хрупкой белокожей мамой и пухленькой, с тёмными кудряшками Гиттой. Но не сегодня.

– А, вот ты где, – сказала мама бодрым голосом.

– Где же мне ещё быть? – буркнула я. Прозвучало это как-то грубовато, и я поспешила исправиться: – Как раз собиралась вернуться домой. Пока, Гитта!

Я протиснулась между двумя женщинами, поднялась по лестнице на верхний этаж и, войдя в свою комнату, упала на кровать, с головой накрывшись одеялом. Надоели эти взрослые. Они либо чинят препятствия, либо молча наблюдают, как рушится мир.

Ток-ток-ток!

Я подняла голову, посмотрела в окно – и рывком вскочила с постели. Потому что на каменном карнизе сидела маленькая малиновка и постукивала клювом по стеклу.

– Робин, – прошептала я и распахнула окно. Как же радостно видеть маленького друга Аурелии. Да что там: фактически он уже стал другом и мне – столько всего мы пережили вместе за последние несколько недель.

Робин влетел в комнату и, немного покружившись, приземлился на своё любимое место – плетёную спинку стула – и теперь весело подмигивал мне своими круглыми глазками. Я прислушалась. Мама гремела кастрюлями на кухне, вероятно, готовила ужин, и я решилась: вытащила из-под свитера медальон и нажала на кнопочку сбоку. Моментально всё зашумело и закружилось, а через несколько секунд я в обличье аваноста сидела на своём ковре: ведь только так я могла общаться с птицами.

Я покосилась в сторону двери и увидела себя в прикреплённом к ней зеркале: элегантный белый аваност. Из-за цвета перьев меня, пожалуй, можно было принять за лебедя, но по форме тела я больше напоминала обычную певчую птицу, только крупнее. И розовые ноги, заканчивающиеся широкими птичьими лапками, тоже были длиннее. А когда я повернулась к Робину, то смогла полюбоваться и своим длинным разноцветным хвостом.

– Сколько же мы не виделись? – спросил Робин вместо приветствия. – Ты что-то перестала заглядывать к Аурелии!

– Мне больше нельзя с ней общаться, – вздохнула я. – Мама запретила, – и я рассказала маленькой птичке обо всём, что произошло с тех пор, как у нас дома побывал Ксавер Беркут.

Робин фыркнул, настолько его возмутил этот запрет.

– Это просто неслыханно, – заявил он. – Как же не навещать своих друзей? Так можно стать несчастным. И одиноким!

– Знаю, но сейчас я ничего не могу изменить, – грустно заключила я. – Если не послушаюсь маму и пойду в гости к Аурелии, я могу остаться без медальона и тогда не смогу превращаться.

Гурууу! Гурууу! – послышалось среди ветвей каштана перед моим открытым окном, и, тут же, громко хлопая крыльями, на мой письменный стол приземлились два знакомых голубя.

– Приветик! – сказал первый голубь. – А мы вот решили тебя навестить, а то на вилле Певчих ты не показываешься.

Второй голубь энергично закивал в знак согласия. Эта парочка жила в саду Аурелии и тоже уже несколько раз выручала меня из беды.

– Ей теперь к нам нельзя, представляете! – звонко воскликнул Робин.

И я во второй раз рассказала, что произошло.

– Надо же, – пробормотал второй голубь и сложил крылья. – Нехорошо-то как.

– А ну-ка, выше нос! – воскликнул первый. – Я же теперь здесь! Я могу стать твоим почтовым голубем. Напиши Аурелии письмо и положи его в конверт.

Второй голубь засомневался:

– Но ты очень давно не носил письма. Думаешь, справишься?

– Дружок, – снисходительно заметил первый голубь, распушив пёрышки, – этому нельзя разучиться!

Робин пронзительно свистнул:

– Но идея, пожалуй, может быть моей!

– От скромности точно не помрёшь, – фыркнул первый голубь. – Типичная малиновка.

– А ты язычок-то попридержи, – парировал Робин, тоже взъерошив перья и увеличившись за счёт этого почти вдвое.

– Обязательно всё время ссориться? – вмешался второй голубь. – Вы меня с ума сведёте. Тоже мне, бойцовые петухи!

Чтобы избежать потасовки, я поспешила вставить:

– Идея с письмом просто отличная! Жаль, конечно, что у Аурелии нет смартфона. Мама наверняка скоро позовёт меня ужинать, поэтому с письмом лучше поспешить.

Цак! – Превратившись обратно, я захлопнула медальон и села за стол писать своё послание. Голуби в это время расхаживали взад-вперёд по подоконнику, а Робин перепорхнул на ветку каштана и поглядывал вниз на улицу.

Дорогая Аурелия!

Представь себе: Ксавер Беркут приходил к нам и угрожал маме! Теперь, если мы не прекратим все контакты с другими аваностами, со мной случится что-нибудь ужасное. Что именно, он не уточнил. Мама очень боится за меня, и поэтому я больше не смогу к тебе приходить. А ведь я понятия не имею, как нам с Миланом искать других детей-аваностов, чтобы свергнуть незаконного лидера (как написано в Хрониках). Может, у тебя есть какая-то идея или совет для меня?

Попробуем поддерживать связь по птичьей почте, ладно?

Пожалуйста, напиши мне!

С наилучшими пожеланиями, твоя Кайя.

Я отложила ручку и прислушалась. На кухне пискнул таймер микроволновки, и почти сразу же мама крикнула:

– Кайя, ужин готов!

– Уже иду! – крикнула я в ответ.

Из нижнего ящика стола я вытащила жёлтый конвертик, оставшийся с моего последнего дня рождения, и положила в него письмо для Аурелии. Первый голубь грациозно взял клювом конверт, и все три птицы полетели к вилле Певчих.

– Надеюсь, они не столкнутся с Корбином, – пробормотала я, закрывая за ними окно. Письмо ни в коем случае не должно попасть к ворону – и, следовательно, в руки Ксаверу Беркуту.

А потом я поспешила на кухню, где ждала мама с ужином.