Я пробыл несколько дней в колонии, и следует признать, что жизнь, которую я там вел, оказывала на меня деморализующее действие: ведь как ни была она мне противна, я ощущал, что с каждым днем все меньше склонен бросить ее и вырваться на волю, иногда я даже всерьез подумывал, не обосноваться ли мне самому тут насовсем. Эта бредовая идея, однако, появлялась у меня, как правило, ближе к концу дня, после изрядного злоупотребления ромом и чаем, от каковой смеси кто угодно очень скоро может чокнуться.

Как-то после полудня, во время одного из наших развеселых застолий, было решено нанести визит в маленький городок под названием Толоза, милях в восемнадцати к востоку от колонии. На другой день мы снарядились в экспедицию, каждый прицепил к поясу револьвер и запасся толстенным пончо, чтобы им укрываться: у колонистов был обычай, выезжая в Толозу, оставаться там на ночь. Мы остановились в большом трактире посреди этого убогого городишки, там был готов приют и для людей, и для животных, причем последние всегда были обустроены куда лучше первых. Очень скоро мне стало ясно, что главной целью нашей поездки было внести разнообразие в наши развлечения, а именно: вместо распития рома и курения в «Колонии» заняться распитием рома и курением в Толозе. Сражение на поле брани с напитками бушевало, пока не настала пора отправляться на покой, и к тому времени я остался единственным трезвым изо всей компании, потому что бо`льшую часть дня я потратил на хождения по городку и расспросы его обитателей в надежде разжиться хоть какими-то сведениями, которые могли бы мне помочь в поисках занятия. Но от встречных женщин и стариков проку было мало. Казалось, все они обосновались в Толозе совершенно без всякого дела, и на вопрос, чем же они занимаются, чтобы снискать себе хлеб насущный, я слышал в ответ: они, дескать, поджидают, не подвернется ли чего. Главной темой разговора были мои крестьянствующие приятели и их визит в город. К своим соседям-англичанам местные относились, как к созданиям странным и опасным, которые твердой пищи не употребляют, но пробавляются смесью рома с порохом (что было правдой), и вооружены смертоносными машинами, так называемыми револьверами, изобретенными специально для них их отцом-дьяволом. Впечатления этого дня убедили меня в том, что английская колония до известной степени оправдывала свое существование хотя бы тем, что периодические визиты колонистов добавляли к жизни добрых обывателей Толозы толику благотворного волненья, пока длились интервалы застойного прозябанья между революциями.

Ввечеру мы все собрались в большой зале с глинобитным полом; мебели там не имелось никакой, просто-таки ни единого предмета. Наши седла, коврики и пончо были свалены все вместе в углу, и каждый, кто хотел устроиться поспать, должен был сам себе соорудить постель из принадлежащей ему конской упряжи и сбруи, насколько хватало его способностей. Для меня это было не в новинку, и скоро я уже сделал себе на полу уютное гнездо, стянул сапоги и свернулся клубочком на манер опоссума, который о лучшей постели и понятия не имеет, а к блохам вполне притерпелся. Мои друзья, однако, по-видимому, не собирались отходить ко сну, они позаботились запастись тремя, не то четырьмя бутылями рома. Шли разговоры, то и дело затягивали песню и пели сколько-то времени, а потом один из них – мистер Чиллингворт – поднялся на ноги и попросил тишины.

– Джентльмены, – произнес он, выступив на середину залы, то и дело вскидывая руки, балансируя ими и благодаря этому ухитряясь держаться более-менее прямо, – я бы хотел, как бишь это, ну вы понимаете…

Его заявление было встречено бурными изъявлениями восторга, а один из слушателей, потрясенный красноречием оратора, вне себя от энтузиазма разрядил свой револьвер в потолок, посеяв замешательство среди легиона длиннолапых пауков, населявших пыльные тенета у нас над головами.

Я испугался было, что весь город ополчится на нас, сбежавшись на этот шурум-бурум, но все в один голос меня заверили, что не раз уже палили в этой комнате из револьверов, и никто к ним и близко не подходил, потому что всем в городе они прекрасно известны.

– Джентльмены, – продолжал мистер Чиллингворт, когда порядок наконец был восстановлен, – знаете, что я сейчас делал: я размышлял. Теперь давайте рассмотрим положение. Вот мы все тут, колония английских джентльменов, да, вот мы здесь, знаете ли, далеко от родного дома, от нашей родной страны и всякое такое. Как там сказал поэт? Полагаю, кое-кто из вас, друзья, помнит этот пассаж. Но зачем мы тут, спрашиваю я вас?! В чем, джентльмены, цель нашего с вами здесь пребывания? А вот это как раз и есть то, что я хочу вам сказать, знаете ли. Мы здесь затем, джентльмены, чтобы влить немножко нашей англосаксонской энергии, и всякое такое, в старую, ветхую жестянку этой нации.

Тут оратор был прерван бурей восторженных аплодисментов.

– И вот, джентльмены, – продолжал он, – разве это не трудно, разве это не чертовски трудно, знаете ли, и потому-то так мало удалось нам сделать до сих пор? Я чувствую, я чувствую это, джентльмены: наши жизни растрачиваются впустую. Не знаю, друзья, ощущаете ли вы это сами. Согласитесь, мы с вами вовсе не компания меланхоликов. Мы с вами славная веселая шайка борцов со всякой тоской и всяким унынием, с этими синими чертями, вот мы кто. Но иногда я чувствую, ребята, что всего здешнего рома не хватит, чтобы совсем их убить, до смерти. Ничего не попишешь: не могу не вспоминать о чудных деньках, о той жизни, что осталась по ту сторону океана. Но вы не смотрите на меня так, будто я тут собрался перед вами расхныкаться, даже не думайте. Я, знаете ли, вовсе не хочу превращаться в такого вот законченного осла. Но вот что вы мне скажите: мы что, хотим всю нашу жизнь проводить так, чтобы нам глушить ром и в итоге превратиться в скотов? – я – я прошу прощения, джентльмены. Я, честно, не это хотел сказать. Ром, может быть, вообще единственная стоящая вещь в этих местах. Без рома мы бы тут не выжили. Если кто-то что-то скажет против рома, я скажу, что он просто осел и пошел он к черту. Я, говорю вам, имел в виду эту страну, джентльмены, – эту, знаете ли, старую прогнившую страну. Ни крикета, ни приличного общества, ни пива порядочного – ну вообще ничего. Предположим, мы бы не сюда, а в Канаду направились – с нашими капиталами, с нашей энергией, – разве нас там не встретили бы с распростертыми объятиями? А что за прием мы нашли здесь? А теперь, джентльмены, вот что я предлагаю: давайте протестовать. Давайте встряхнем как следует это черт-те что, которое у них называется правительством. Мы предъявим им наши обвинения; и мы будем стоять на них, и мы будем суровы, будем тверды; вот что мы сделаем, знаете ли. Мы что, так и должны жить среди этих ничтожных обезьян и предоставлять им все выгоды от наших – наших – да, джентльмены, наших капиталов и от нашей энергии и ничего не получать взамен? Нет-нет, мы должны дать им понять, что нас это не устраивает, что мы на них разгневаны. Вот это я и хотел вам высказать, джентльмены.

Под громовые аплодисменты оратор вдруг с размаху сел прямо на пол. Потом раздалось «Правь, Британия», и все как один загорланили, не жалея легких и превращая ночь в совершенный содом. Когда песня смолкла, стал слышен громкий храп Капитана Райотесли. Он стал было раскладывать какие-то коврики, чтобы улечься, но, безнадежно запутавшись в поводьях, подпруге и ремешках от стремян, повалился и уснул, головой на полу, а ноги задрав на седло.

– Эй, это не дело! – завопил один из парней. – Ну-ка, разбудим старину Клауда – будем стрелять в стенку над ним, а штукатурка будет сыпаться ему на башку. Повеселимся всласть!

Все восхитились таким предложением, за исключением бедного Чиллингворта, который, завершив свою речь, уполз на четвереньках в уголок и там сидел в одиночестве, бледненький и очень жалкий.

Началась пальба, пули в большинстве ударялись в стену всего несколькими дюймами выше запрокинутой головы Капитана, пыль и кусочки штукатурки сыпались на его багровую физиономию. Я вскочил в ужасе, бросился к ним и принялся спешно уговаривать, что они слишком пьяны, чтобы как следует нацеливать свои револьверы, и что они ненароком убьют своего товарища. Мое вмешательство вызвало шумные, сердитые возражения, и посреди всего этого Капитан, лежавший в самой неудобной позе, проснулся, со страшным трудом занял сидячее положение и уставился на нас бессмысленным взором; поводья и ремешки вились, как змеи, у него вокруг шеи и по рукам.

– Что за шум? – вопросил он хрипло. – Революция началась, полагаю. Вот и ладно, единственная толковая вещь в этой стране. Только не просите, чтоб я стал президентом. Ничего хорошего. Спокойной ночи, братцы; не перережьте мне случайно глотку. Храни вас Бог.

– Нет, ты что, не спать, Клауд, – закричали все. – Лэм во всем виноват. Он говорит, мы пьяницы, – вот как Лэм нам отплачивает за наше гостеприимство. Мы стреляли, старина Кэп, чтоб тебя разбудить и чтобы ты выпил с нами…

– Выпить – это можно, – хрипло изъявил согласие Капитан.

– А Лэм боялся, мы в тебя попадем. Скажи ему, старина Клауд, разве ты боишься своих друзей? Скажи Лэму, что ты думаешь о его поведении.

– Да, я ему все скажу, – сипло отвечал Капитан. – Лэм не должен вмешиваться, джентльмены. Но вы же знаете, вы его приняли к себе, разве нет? И какое у меня о нем было мнение? По-вашему, ребята, я был не прав, а, ведь так? Он не наш, и он не мог стать одним из нас, вот что, разве нет? Это вам решать, джентльмены; но разве я не говорил, что этот парень невежа и хам? Какого черта он не оставит меня в покое? Я вам скажу, что я сделаю с Лэмом, я ему расквашу его чертов нос, вот что.

Тут доблестный джентльмен попытался подняться, но ноги его не слушались, и, привалившись к стене, он был в состоянии только свирепо таращиться на меня своими слезящимися глазами.

Я подошел к нему, намереваясь, наверно, треснуть по носу его самого, но вдруг настроение мое переменилось, я просто подхватил свое седло и остальные вещи и вышел из комнаты, от всего сердца проклиная Капитана Клаудлессли Райотесли, злого гения, будь он пьян или трезв, колонии английских джентльменов. Не успел я выйти за дверь, как радость, которую все они ощутили, избавившись от меня, выразилась в громких криках, хлопанье в ладоши и всеобщей пальбе в потолок из огнестрельного оружия.

Я расстелил мои коврики на воле и, укладываясь, обратился сам к себе с монологом. «Вот так и кончается, – говорил я, воззрясь уже начавшими слипаться глазами на созвездие Ориона, – приключение номер два, а если взглянуть попристальней, то можно сказать и номер двадцать два: не все ли равно, сколько их в точности было, если все они кончаются, по сути, одним и тем же – дымом – револьверным дымом – либо поножовщиной, а в итоге я должен в очередной раз отряхнуть прах со своих ног. Может быть, в этот самый миг Пакита, только-только задремавшая, пробудилась вдруг от гулкого крика ночного сторожа под окном, протянула руки, чтобы прикоснуться ко мне, и вздыхает в тоске, найдя мое место по-прежнему пустым. И что я ей скажу? Что мне бы следовало переменить свое имя на Эрнандес или Фернандес, на Блас или Час, или там Сандариага, Коростиага, Мадариага, или жить в ином веке, и вообще – составить какой-то заговор и перевернуть весь нынешний порядок вещей. Что мне еще остается, если этот восточный мир поистине – устричная раковина, и только острым мечом можно раскрыть ее? Оружие, войска, военная подготовка, все это тут не так уж необходимо. Надо только, чтобы кто-то сплотил нескольких выведенных из терпения, неудовлетворенных людей, чтобы сели они по коням и заварили как следует кашу в этой, как сказал бедный мистер Чиллингворт, ветхой, старой жестянке. Я чувствую, что так же, как этот несчастный джентльмен сегодня вечером, почти готов расхныкаться. Но все-таки мое положение не совсем столь же безнадежно, как у него; нет у меня такого звероподобного, багровоносого Бритта, который взгромоздился бы мне на грудь, как ночной кошмар и выдавливал бы из меня жизнь».

Выкрики и пенье бражников раздавались все слабее и реже и уже почти совсем прекратились, когда я провалился в сон, убаюканный одиноким пьяненьким голосом, без конца гудящим заунывно:

– Никуда мы не пойдем – не уйдем мы до утра…