Я с самого начала не особенно верил в то, что эстансия и вправду станет полем моей деятельности; слова Майордомо, сказанные им по возвращении, и вовсе эту веру погасили; и если я, выслушав притчу про страуса, все же оставался там, так только из гордости. Я положил себе двигаться назад, в сторону Монтевидео, но только не тем путем, каким я сюда приехал, а описав широкую дугу и далеко углубившись внутрь страны: так я смог бы познакомиться с новыми областями и, если выпадет случай, подыскать какое-нибудь занятие на встретившейся по пути другой эстансии. Я ехал в юго-западном направлении в сторону реки Мало в департаменте Такуарембо и скоро оставил позади равнины Пайсанду; озабоченный тем, как бы побыстрее выбраться из округи, где от меня ожидали, что я кого-то убью, я не давал себе роздыха, пока не проскакал около двадцати пяти миль. В полдень я сделал остановку, чтобы немного подкрепиться в маленькой придорожной пульперии. Заведение выглядело довольно жалко; внутреннюю его часть ограждали железные прутья, делая его похожим на клетку для диких зверей, а за прутьями, развалившись, сидел без дела владелец лавочки с сигарой в зубах. С внешней стороны этого ограждения обретались двое мужчин, лицом смахивающие на англичан. Один из них, щеголеватый мóлодец какого-то потасканного вида с рассеянным выражением на бронзово-загорелом лице, стоял, склонившись к напарнику, с сигарой во рту и, как мне показалось, был слегка под мухой; на поясе у него красовался выставленный напоказ большой револьвер. Его товарищ, рослый, тяжеловесный дядька с подернутыми сединой бакенбардами неимоверных размеров, очевидно, был совершенно пьян: он лежал на скамье, вытянувшись во весь рост, с багровой набрякшей физиономией, и громко храпел. Я спросил хлеба, сардин, вина и, стремясь соблюсти обычаи страны, в которой находился, в должных выражениях пригласил подвыпившего молодого человека присоединиться к трапезе. Пренебрежение этой формальной вежливостью в обществе гордых и щепетильных обитателей Восточного края может привести к кровавой ссоре, а ссор мне на тот момент уже было достаточно.

Он поблагодарил и отказался, но вступил со мной в разговор; сделанное очень скоро открытие, что мы соотечественники, доставило нам обоим большое удовольствие. Он тут же предложил мне отправиться вместе с ним к нему домой и нарисовал заманчивую красочную картину вольной и веселой жизни, которую он вел в компании нескольких других англичан – сыновей джентльменов (все без исключения – из порядочных семей, заверил он меня); они купили участок земли и обосновались на нем, чтобы заняться разведением овец в этих пустынных краях. Я с радостью принял приглашение, и, когда мы допили вино, он снова взялся будить спящего.

– Эй, слышь, Кэп, просыпайся, старина! – кричал мой новый друг. – Домой пора уже, знаешь ли. Ну, давай, вставай. Я хочу представить тебя мистеру Лэму. Уверен, он для нас – настоящая находка. Ты что, опять спать! Черт возьми, Клауд, старина, ну это же, мягко говоря, глупо.

Наконец, после множества попыток добудиться, то криками, то тряской, он поднял своего пьяного товарища, и тот встал, пошатываясь, и уставился на меня безумным взглядом.

– Теперь разрешите мне вас друг другу представить, – сказал первый. – Мистер Лэм. Мой друг, капитан Клаудлессли Райотесли. Браво! Теперь давайте, приятели, обменяйтесь рукопожатием.

Капитан не вымолвил ни слова, но взял мою руку и качнулся мне навстречу, будто собираясь заключить меня в объятия. Затем мы с большим трудом усадили его в седло и отправились верхом все вместе, стараясь, чтобы он держался промеж нас, и предупреждая всякую его попытку свалиться. Спустя полчаса мы прибыли к дому моего хозяина, мистера Винсента Уинчкомба. Моему воображению рисовался прелестный маленький особнячок, прячущийся среди прохладной зелени и цветов и полный приятнейших воспоминаний о доброй старой Англии; и как же горестно я был разочарован, обнаружив, что это «уютное гнездышко» на деле оказалось всего-навсего самым заурядным ранчо, окруженным канавой, которая ограничивала кусок то ли вспаханной, то ли вскопанной земли, и на этой земле не видно было ни одной зеленой былинки. Мистер Уинчкомб объяснил, однако, что пока он не имел достаточно времени, чтобы заняться как следует возделыванием участка.

– Только овощи и все такое, знаете ли, – сказал он.

– Но я ничего такого не вижу, – возразил я.

– Ну да, нету; у нас тут полно гусениц, шпанских мушек и вообще насекомых, они все пожрали, знаете ли, – сказал он.

Он проводил меня в комнату; мебели там не было никакой, кроме большого, сколоченного из досок стола и нескольких стульев, еще были буфет, длинная каминная доска и несколько полок по стенам. Повсюду, куда ни глянь, валялись трубки, кисеты, револьверы, патронные ящики и пустые бутылки. На столе были бокалы-стаканчики, чашки, сахарница, чудовищной величины жестяной чайник и большая бутыль в оплетке, как я скоро выяснил, до половины заполненная бразильским ромом, так называемым cana. Вокруг стола сидели пятеро мужчин, курили, пили чай, ром и беседовали с большим одушевлением, все более или менее под хмельком. Они оказали мне сердечный прием, усадили с собой за стол, принялись усердно наливать мне чай с ромом и щедро угощать табачком, со всех сторон придвигая ко мне трубки и кисеты.

– Видите ли, – сказал мистер Уинчкомб в пояснение этой застольной сцены, – нас тут всего десять поселенцев, мы собрались заняться разведением овец и тому подобными делами. Четверо из нас уже построили дома и купили овец и лошадей. Другие шестеро наших живут с нами, кто в одном доме, кто, знаете ли, в другом. И вот как мы тут чудненько между собой уговорились – старина Клауд, Капитан Клауд, знаете ли, первый это предложил – чтобы, значит, каждый день один из четверых – Великолепная Четверка мы зовемся – держал открытый дом; и это означает, что остальные девять ребят имеют полное право завалиться к нему в любое время, когда захотят, в этот день, ну просто повеселиться с ним чуток. И мы скоро сделали такое открытие – я полагаю, это старина Клауд открыл, – что чай с ромом – самое лучшее, самое то, что нужно в таких случаях. Сегодня вот мой день, а завтра – кого-то другого из ребят, знаете ли. И, клянусь Юпитером, как же я рад, что встретил вас в пульперии! Ух, мы теперь и повеселимся!

Я, конечно, нисколько не обманывался относительно этого прелестного маленького английского рая в здешней глухомани, и, поскольку мне всегда противно видеть молодых людей, которые скатываются к невоздержанному пьянству и вообще по собственному почину превращаются в ослов, я вовсе не был в восхищении от системы «старины Клауда». Все же мне было приятно очутиться среди англичан в этой далекой стране, и в итоге мне даже как-то удалось получить от всего этого некое удовольствие. Компания пришла в восторг, совершив открытие, что у меня есть голос, и, когда возбужденный соединенным действием крепкого кавендиша, рома и черного чая, я проревел —

Того душа на небесах, Кто бурдючок нашел в кустах, —

они все повскакали, выпили за мое здоровье из больших бокалов и провозгласили, что никогда не дадут мне покинуть их колонию.

Перед наступлением вечера гости разошлись – все, за исключением Капитана. Он так и сидел вместе с нами за столом, но так крепко набрался, что был не в состоянии принимать участие в шумных дурачествах и разговорах. Примерно каждые пять минут он начинал сиплым голосом упрашивать кого-нибудь поделиться огоньком для трубки, потом, после двух-трех слабых затяжек, он забывался, и трубка снова гасла. Дважды или трижды он еще пытался примкнуть к хору и спеть со всеми, но скоро снова впадал в состояние полного отупения.

Однако на другой день, когда он, освеженный ночным сном, уселся за завтрак, я нашел его общество очень даже не лишенным приятности. Он пока что не имел собственного дома, поскольку, как он сообщил мне по секрету, не получил еще своих денег с родины, и вот так и жил – завтракал в одном доме, обедал во втором, а спал в третьем. «Не волнуйтесь, – говаривал он, – будет время, однажды настанет моя очередь; тогда я всех вас буду принимать у себя каждый день шесть недель подряд, и мы будем квиты».

Никто из колонистов не занимался никакой работой, все они проводили время в праздношатаниях и хождении в гости друг к другу, стараясь сделать свое вялое прозябание более-менее сносным с помощью непрерывного куренья и распития чая с ромом. Они пробовали, по их собственным рассказам, охотиться на страусов, ездить с визитами к местным жителям по соседству, забавляться стрельбой по куропаткам, скачками на лошадях и так далее; но стрелять куропаток было неинтересно – они ведь тут совсем не пуганные, страусов поймать не удалось ни разу, местные их не понимали, так что в итоге им пришлось отказаться от всех этих так называемых развлечений. В каждом доме был пеон, нанятый ходить за стадом и стряпать, а поскольку овцы, как оказалось, способны и сами о себе позаботиться, а стряпня сводилась к тому, что кусок мяса зажаривался на вертеле, то и наемному работнику делать было особенно нечего.

– А почему бы вам самим для себя все это не делать? – спросил я наивно.

– Полагаю, это было бы не совсем правильно, знаете ли, – сказал мистер Уинчкомб.

– Нет, – сказал Капитан с веской рассудительностью, – мы до такого все-таки еще не опустились.

Я был в совершенном изумлении, услышав эти откровения. Мне приходилось встречать в иных местах англичан, благоразумно смиряющихся с лишениями, но столь надменная спесь у этих десяти не просыхающих от рома джентльменов была чем-то для меня совершенно новым.

Проведя утро в совершенной праздности, я был приглашен присоединиться к компании в доме мистера Бингли, одного из Великолепной Четверки. Мистер Бингли был действительно очень красивый молодой человек, живший в доме, который куда больше заслуживал называться домом, чем неопрятное ранчо, которое снимал его сосед мистер Уинчкомб. Он был любимцем колонистов: денег у него было больше, чем у других, и он держал двух слуг. По «приемным дням» он всегда обеспечивал своих гостей горячим хлебом и свежим маслом, не говоря о непременной бутылке рома и о чае. Так что, когда подходила его очередь держать открытый дом, никто из остальных девяти колонистов не упускал случая появиться у него за столом.

Вскоре после нашего прибытия к Бингли начали появляться остальные; каждый, входя, занимал место за гостеприимно накрытым столом и добавлял новое облако к густой массе табачного дыма, заволакивающего комнату. Велись оживленнейшие разговоры, были петы песни, и огромные количества чая, рома, хлеба с маслом и табака были поглощены, но тоскливый это был прием, и, когда он подошел к концу, я почувствовал себя совсем больным от такого образа жизни.

Когда все уже собрались расходиться – и после того, как с великим энтузиазмом был спет «Джон Лушпайка», – кто-то выступил с предложением: а не затеять ли нам охоту на лис в истинно английском духе. Все тут же радостно согласились, готовые, полагаю, на все, что угодно, лишь бы чем-то разрушить монотонность такого существования, и на следующий день мы выехали верхами в сопровождении двух десятков собак всевозможных пород и размеров, собранных со всех усадеб. Потратив сколько-то времени на розыски в наиболее вероятных местах, мы наконец подняли лисицу с ее лежки в темнолиственном кустарнике мио-мио. Она ринулась напрямую к гряде холмов милях в трех от нас, и, поскольку бежать ей пришлось по совершенно плоской равнине, у нас были очень хорошие шансы ее затравить. Двое из охотников захватили с собой рога, в которые и трубили беспрерывно, в то время как все остальные вопили, насколько хватало легких, так что погоня наша вышла очень шумной. Лисица, видимо, поняла, какая опасность ей грозит и что ее единственная возможность спастись – в том, чтобы собраться со всеми силами и попытаться найти убежище в холмах. Однако ни с того ни с сего она вдруг изменила направление, это дало нам большое преимущество; слегка срезав, мы все скоро оказались буквально у нее на пятках, и перед нами простиралось одно лишь ровное поле. Но у хитреца Ренара были свои резоны так поступить: он углядел пасущееся стадо скота, в считаные мгновения достиг его и затерялся в нем. Стадо, в ужасе от наших воплей и трубных звуков, тут же рассеялось и понеслось в разные стороны, так что нам все еще удавалось не потерять нашу добычу из виду. Далеко нас опережая, паника среди скота передавалась все дальше от стада к стаду со скоростью света, и нам видно было, как на мили впереди скот растекался от нас; хриплое мычанье и громоподобный топот доносились к нам по ветру едва слышными. Наши раскормленные ленивые собаки бежали не быстрее наших лошадей, но, подбадриваемые непрестанными криками, не прекращали погони и наконец настигли лисицу – первую в истории Восточного Берега, затравленную по всем правилам.

Погоня завела нас далеко от дома и закончилась у большого усадебного строения какой-то эстансии; пока мы стояли, наблюдая, как собаки терзают свою мертвую жертву, показался капатас этого имения, выехавший в сопровождении трех человек выяснить, кто мы такие и что тут делаем. Это был маленький смуглый туземец, одетый очень живописно, и обратился он к нам с сугубой вежливостью.

– Не скажете ли, сеньоры, что это за странное животное вы поймали? – спросил он.

– Лису! – выкрикнул мистер Бингли, триумфально взмахнув над головой лисьим хвостом, только что им отсеченным. – У себя на родине, в Англии, мы охотимся на лис с собаками, вот мы и поохотились тут по обычаю нашей родины.

Капатас улыбнулся и ответил, что если бы мы согласились к нему присоединиться, то ему доставило бы величайшее удовольствие познакомить нас с тем, как охотятся по обычаям Banda Oriental.

Мы охотно согласились, расселись по седлам и тронулись неровным галопом вслед за капатасом и его людьми. Скоро мы подъехали к небольшому стаду скота; капатас подобрался к нему, ослабил несколько витков своего лассо и, присмотрев упитанную телку, ловко набросил аркан ей на рога, а затем со страшной скоростью устремился назад, к дому. Корова, подгоняемая людьми капатаса, которые скакали вплотную за ней и подкалывали ее своими ножами, рвалась вперед, ревя от ярости и боли и пытаясь настигнуть капатаса, а тот старался держаться только-только, чтобы она не зацепила его рогами; таким манером мы быстро оказались у дома. Один из мужчин теперь метнул свое лассо и поймал животное за заднюю ногу; получилось, что корову тянут в двух противоположных направлениях, и она вскоре остановилась; остальные тут же спешились, сперва перерезали корове сухожилия на ногах, а потом воткнули длинный нож ей в горло. Не снимая шкуры, тушу немедленно разделили на части и отборные куски подвесили над большим костром; один из мужчин взялся следить за огнем и подкладывать дрова. Час спустя мы все уселись пировать и принялись за carne con cuero, то есть «мясо, жаренное в коже», сочное, нежное, благоухающее. Тут я должен сказать английскому читателю, приученному есть мясо домашних животных и дичину, которые сначала сколько-то вылеживаются, а уже потом прожариваются, пока не станут совсем мягкими, что, прежде чем искомая степень нежности мяса будет достигнута, с ним надо обойтись весьма и весьма грубо. Мясо, и мясо дичи в том числе, никогда не бывает таким нежным и изысканно благоухающим, как когда его готовят и поедают сразу после того, как животное убито. В сравнении с мясом на любой из последующих стадий хранения, это то же самое, что свежеснесенное яйцо или только что пойманный сочный лосось в сравнении с яйцом или лососиной, пролежавшими неделю.

Мы откушали с чрезвычайным наслаждением, правда Капитан Клауд горько сетовал, что у нас не было рома с чаем на запивку. Когда мы поблагодарили нашего радушного хозяина и собирались уже сесть на коней и направиться восвояси, учтивый капатас еще раз выступил вперед и обратился к нам с такой речью.

– Господа, – сказал он, – в любое время, когда вы почувствуете, что расположены поохотиться, милости прошу ко мне, и мы отловим и зажарим телку в ее собственной шкуре. Это наилучшее блюдо, которым наша республика может попотчевать путешественника, и мне доставит величайшее удовольствие развлечь вас таким образом; но осмелюсь просить вас не охотиться больше на лис на землях, принадлежащих этой эстансии, ибо вы посеяли такое страшное смятение среди скота, надзирать за которым я тут поставлен, что у моих людей уйдет теперь два, если не три дня, чтобы весь его отыскать и пригнать назад.

Мы дали ему желаемое обещанье, откровенно признав, что охота на лис на английский манер – спорт, не подходящий для Восточного края. Затем мы вернулись к себе и провели оставшиеся часы в доме мистера Гирлинга, члена Великолепной Четверки, делясь впечатлениями от охоты, распивая ром с чаем и выкурив при этом неимоверное количество трубок кавендиша.