Встреча моих спутниц произошла на другой день на борту корабля; мы трое только и были на нем каютными пассажирами. Сойдя вниз, в маленькую кают-компанию, я увидел там ожидавшую нас Деметрию. На ней было новое платье, и внешность ее сильно оттого выиграла; однако она была бледна и держалась напряженно: видимо, наша встреча оказалась для нее своего рода испытанием. Обе женщины пристально посмотрели друг на друга, но Деметрия, вероятно чтобы скрыть нервозность, придала своему лицу то самое, бесстрастное, почти холодное выражение, которое запомнилось мне еще по первой встрече с нею; на Пакиту это произвело неприятное впечатление, так что после довольно вялых приветствий они уселись, обмениваясь какими-то незначащими замечаниями. Трудно было найти двух женщин, более различных внешностью, характером, воспитанием, манерами, и все же я надеялся, что они смогут подружиться, и чувствовал себя не в своей тарелке, глядя, как проходит их первая встреча. После неловкой паузы мы все встали. Я уже собирался выйти на палубу, они – разойтись по своим каютам, как вдруг Пакита внезапно и будто бы без видимой причины ударилась в слезы и бросилась на шею Деметрии.

– Ах, милая Деметрия, как тяжко было вам жить! – воскликнула она.

Это было так на нее похоже – и этот порыв, и вместе с тем эта безошибочная интуиция, которая всегда подсказывала ей, как лучше всего поступить в тот или иной момент! Вторая благодарно ответила на объятие, и я поспешно скрылся с глаз долой, оставив их осыпать друг друга поцелуями и обливать слезами.

Выйдя на палубу, я обнаружил, что мы уже в пути, паруса подняты, и свежий ветер быстро несет нас над мутно-зелеными водами. Там было пятеро пассажиров третьего класса, все как один парни довольно сомнительного вида, в пончо и широкополых шляпах. Сперва они, покуривая, нога за ногу слонялись по палубе, но едва мы вышли из гавани и началась легкая качка, как они очень скоро побросали свои сигары и принялись самым позорным образом расползаться, подальше от насмешливых взоров зубоскалов-матросов. Остался лишь один из них, старый, диковатого вида гаучо с косматой седеющей бородой; он прочно угнездился на корме, будто бы вознамерившись глядеть на «Горку», как называют живущие тут англичане изрядный городок, раскинувшийся у подножия Магелланова Холма, пока она совсем не скроется из виду.

Желая удостовериться, что ни один из этих парней не был послан шпионить за Деметрией, я спросил нашего итальянца-капитана, кто они таковы и как давно на борту, и с большим облегчением услышал, что это беженцы – вероятно, мятежники и что все они прятались на корабле последние три или четыре дня, дожидаясь момента, когда судно наконец отчалит.

Ближе к вечеру закачало уже как следует, ветер, силой четыре, а то и пять баллов, задул к югу – как оказалось, самый для нас попутный ветер, такой в два счета должен был перенести нас через это неприветливое «Серебряное Море», как упорно называют его поэты Платы, с его отвратительными кирпично-красными волнами, с его подлой зыбью, которая того и гляди могла устроить какую-нибудь неприятность несчастным матросам. Пакита и Деметрия лежали чуть не при смерти, так что мне пришлось ухаживать за обеими. Я весьма неосторожно заявил им, чтоб не слишком переживали, дескать, ничего особенного – это у вас просто морская болезнь, – и совершенно уверен, что за эти слова обе они меня всем сердцем возненавидели, пусть и на короткое время. К счастью, я предвидел возможность подобных душераздирающих сцен и заготовил на этот случай бутылку шампанского; после того как я, чтоб подать им пример, осушил два или три стакана, демонстрируя, как легко можно воспользоваться такого рода лекарством, мне удалось уговорить их допить остаток. Наконец, около десяти часов вечера, они начали приходить к мысли, что их недуг, наверно, все-таки не смертелен, и, видя, что им теперь стало гораздо лучше, я вышел глотнуть свежего воздуха. На корме по-прежнему стоически сидел старый гаучо, но выглядел он донельзя жалко.

– Добрый вечер, старина, – сказал я, – не хотите ли сигару?

– Молодой господин, у вас, должно быть, доброе сердце, – возразил он, отрицательно мотая головой в ответ на мое предложение, – а вот не дадите ли вы мне, Христа ради, глоточек рома? Помираю, хочу чуток согреться изнутри, и еще чтоб голова перестала кружиться как волчок, да вот ничего не могу допроситься у этих иностранных олухов-матросов, одна у них в ответ тарабарщина.

– Конечно, дружище, за чем дело стало?! – сказал я и, обратившись к капитану судна, тут же добыл бутылку с пинтой рома.

Старикан схватил бутыль с нескрываемым удовольствием и основательно к ней приложился.

– Эх, – сказал он, погладив сперва бутылку, а потом свой живот, – вот теперь снова можно жить! Да кончится ли когда это плаванье, а, господин? Как сяду на коня, так и не чую, что стар, но эти проклятые волны мне ясно дали понять, сколько мне на самом деле лет.

Я закурил сигару и присел поговорить с ним.

– Вам, иностранцам, все едино, что вода, что суша, – продолжал он. – Вот вы даже курить можете – крепкая же у вас, должно быть, голова, а желудок и того крепче! Но вот чего я никак не пойму, сеньор: вы иностранец, а путешествуете с местной женщиной. Та красивая молодая сеньора с глазами, как фиалки, кем она вам приходится?

– Она моя жена, старина, – сказал я, смеясь; его любопытство показалось мне забавным.

– Ах, так вы такой молодой и уже женаты?! Она красивая, милая, хорошо воспитанная, дочь богатых родителей, слов нет, но какая же она тоненькая, какая хрупкая, сеньор; и в один из дней, и день тот недалек… но к чему мне предсказывать дурное сердцу молодого человека? Только вот черты лица ее как-то мне незнакомы – они мне не напоминают ни одно из известных мне семейств с Восточного Берега.

– Это легко объясняется, – сказал я, пораженный его проницательностью. – Она из Аргентины, не здешняя.

– Тогда понятно, – сказал он и снова сделал большой глоток из бутылки. – А про другую сеньору, что с вами, мне нет нужды спрашивать вас, кто она такая.

– Вот как, так кто же она? – возразил я.

– Перальта, кто же еще, – отвечал он без тени сомнения.

Этот его ответ немало меня встревожил: а вдруг, после всех моих предосторожностей, предо мною сейчас человек, посланный следить за Деметрией?

– Да, – продолжал он, явно гордясь тем, как хорошо он разбирается в фамилиях и фамильных чертах, что изрядно умерило мои подозрения, – именно Перальта, а не Мадариага, не Санчес, не Селайя и не Ибарра. Неужто ж я увижу кого-то из Перальта и не распознаю, что он Перальта? – И он насмешливо хмыкнул над нелепостью такого предположения.

– Скажи мне, – спросил я, – откуда ты знаешь Перальта?

– Что за вопрос! – воскликнул он. – Вы француз или немец, в общем издалека, вот и не понимаете простых вещей. Я сорок лет служил своей стране с оружием в руках, мне ли не знать Перальта?! Да я с ними, считай, и не расстаюсь: попаду на небеса, там с ними встречусь, попаду в ад, они и там, потому что разве случалось мне оказаться в жаркой схватке, в самом пекле, и не встретить там Перальта? Но я все о прошлом, сеньор, а нынче я сам, как один из тех, кто брошен на поле битвы и забыт, брошен на поживу стервятникам да лисам. Никого из них в живых не осталось, одни лишь кости их найдете там, где битвы гремели, клинки звенели. Эх, друг!.. – И тут, во власти печальных воспоминаний, старый вояка опять приложился к бутылке.

– Как же ты говоришь, что все они мертвы, – сказал я, – раз, по твоему мнению, сеньора, что со мною едет, из семьи Перальта?

– По моему мнению! – передразнил он меня. – Что ж я, не отдаю себе отчета в том, что говорю, сеньор? Они мертвы, говорю вам – мертвы, как все наше прошлое, как мертва независимость Востока и его честь. Разве я не был в той схватке у Хиль-де-лос-Меданос вместе с последним из Перальта, Калисто, разве я не видел сам, как он принял свое крещение кровью? Пятнадцать лет ему было, всего пятнадцать, а он бросился в бой, потому что у него было храброе сердце, доблестный дух и стремительная рука, вот он и дрался, как истый Перальта! А после битвы наш полковник Санта-Колома – его самого убили в другой раз, при Сан-Пауло – обнял мальчика на глазах у всего войска. Он погиб, сеньор, а вместе с Калисто кончился и дом Перальта.

– Так ты знал Санта-Колому? – сказал я. – Но ты ошибаешься, он не был убит при Сан-Пауло, ему удалось спастись бегством.

– Не знают, а болтают, – возразил он. – А на самом деле нет его в живых: он любил свою родину, а все, кто ее любил, убиты. Как мог он спастись?

– Говорю тебе, он не умер, – повторил я, раздосадованный его упрямством. – Я тоже его знал, старик, и я был с ним у Сан-Пауло.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом еще раз от души хлебнул из бутылки.

– Сеньор, я таких шуток не люблю, – сказал он. – Давайте поговорим о чем-нибудь другом. Лучше скажите мне, что тут делает сестра Калисто? Почему она покинула свою родную страну?

Не получив ответа на свой вопрос, он продолжал:

– Разве нет у нее собственности? Есть – большое имение, оскудевшее, разоренное, спору нет, а все ж таки большой кусок земли. Когда враги вас уже не боятся, они перестают вас преследовать. Умалишенный старик, живая развалина – зачем он им нужен?! Нет-нет, не из-за них она покидает родину. Тут небось чей-то злой умысел против нее, хотят потихоньку ее извести, а то и просто разом с ней разделаться, а собственность ее прибрать к рукам. Если так, само собой, она сбежала в Буэнос-Айрес искать защиты, там есть кто-то, в чьих жилах течет та же кровь и кто способен защитить и жизнь ее, и имение.

Я в изумлении слушал его, но что подразумевали его последние слова, было мне невдомек, тут была какая-то тайна.

– Нет никого в Буэнос-Айресе, кто бы ее защитил, – сказал я. – Кроме меня, некому ее взять под защиту, что здесь, что там, и если, по-твоему, есть у нее враг, то придется этому врагу считаться со мной, а у меня, как у того Калисто, рука на удар скорая.

– По речам узнаю истинное сердце Бланко! – воскликнул он, хватая меня за руку; как раз в этот миг судно дало сильный крен, и он, пытаясь сохранить равновесие, чуть не свалил меня за борт. Еще чуть-чуть отхлебнув, он продолжал: – Но кто ж вы такой, сударик вы мой, не сочтите за дерзость? У вас есть деньги, связи, влиятельные друзья, раз вы взяли на себя попечение об этой женщине? В ваших силах расстроить планы, а то и уничтожить ее врага или врагов, вы можете спасти не только жизнь ее, но и собственность, которая в ее отсутствие станет добычей грабителей?

– А ты кто такой, старик? – возразил я, не в состоянии удовлетворительно ответить ни на один из этих бесцеремонных вопросов. – И с какой стати ты пытаешь меня обо всех этих вещах? И о ком это ты говоришь? Что это за могущественное лицо в Буэнос-Айресе, в чьих венах течет родственная ей кровь, но о чьем существовании она и не подозревает?

Он молча покачал головой, затем с нарочитой неторопливостью достал сигарету и закурил. Курил он с таким удовольствием, можно сказать с такой безмятежностью, что я поневоле подумал, что и его давешний отказ от предложенной мною сигары, и горькие его жалобы на дурноту от корабельной качки имели целью просто выцыганить у меня бутылку рома. Он явно был во многих отношениях тертый калач и, видя, что больше никаких секретов я ему выдавать не намерен, теперь и сам решил не отвечать на мои вопросы. Боясь, что я и так уже опрометчиво наговорил ему лишнего, я кончил тем, что встал и ушел к себе в каюту.

На другое утро мы прибыли в Буэнос-Айрес и бросили якорь в двух милях от берега: ближе подойти к суше мы не могли. Немного погодя на борт поднялся таможенный инспектор, потом еще некоторое время я был занят перетаскиванием нашего багажа и торговался с капитаном насчет нашей доставки на берег. Покончив с этими приготовлениями, я, к своему изумлению, увидал, что старый проныра-солдат, с которым я разговаривал накануне вечером, сидит в принадлежащем таможне ботике, который как раз в этот момент отваливал от нашего борта. Деметрия наблюдала, как старикан покидал судно, и теперь подошла ко мне, крайне взволнованная.

– Ричард, – сказала она, – вы обратили внимание на того человека? Он тоже был здесь пассажиром и вот только что сел в лодку. Это Санта-Колома.

– Ерунда! – воскликнул я. – Я разговаривал с ним прошлым вечером битый час – это старый седобородый гаучо, и у него не больше общего с Санта-Коломой, чем вот у этого матроса.

– Я знаю, что не ошиблась, – возразила она. – Генерал навещал моего отца у нас в имении, и я хорошо с ним знакома. Он сейчас изменил внешность и прикинулся деревенщиной, но, перелезая через борт и садясь в лодку, он посмотрел прямо мне в лицо; я узнала его и вздрогнула, а он улыбнулся, потому что понял, что я его признала.

Тот факт, что этот ничем не замечательный старик отправился на берег в таможенном ботике, доказывал, что это действительно было какое-то значительное лицо, изменившее свою внешность; у меня не было оснований сомневаться, что Деметрия права. Я страшно досадовал на себя, что не разгадал его маскарада: ведь в его манере говорить было что-то от старого Маркоса Марко, и, будь я хоть на йоту внимательней и сообразительней, я вполне мог бы и сам понять, кто он такой на самом деле. Кроме того, я сильно расстроился из-за Деметрии: я, кажется, упустил шанс выяснить нечто такое, что могло послужить ей на пользу. Мне было стыдно рассказывать ей о том разговоре про ее родственника в Буэнос-Айресе, но про себя я решил постараться разыскать Санта-Колому и заставить его открыть мне все, что ему известно.

Сойдя на берег, мы сложили наш скромный багаж в пролетку и были доставлены в гостиницу на улице Лима – не пользовавшееся большой известностью заведение, которое держал один немец; мне, однако, было известно, что место это тихое, вполне респектабельное и что цены здесь весьма умеренные.

Около пяти часов пополудни мы все вместе сидели в гостиной на первом этаже, поглядывая на улицу через окно, как вдруг отличный экипаж, в котором были джентльмен и две молодые леди, остановился у нас перед входом.

– Ах, Ричард, – воскликнула Пакита в величайшем волнении, – это дон Панталеон Вильяверде и с ним его дочери; смотри, они выходят!

– Кто такой этот Вильяверде? – спросил я.

– Как, разве ты не знаешь? Он судья первой инстанции, а его дочери мои лучшие подруги. Как странно встретить их здесь и сейчас! О, я должна увидеться с ними и спросить про папу и про мамочку! – И тут она пустилась в плач.

Лакей вошел, держа в руках карточку от сеньора Вильяверде и с просьбой, нельзя ли переговорить с сеньоритой Перальта.

Деметрия, в это время пытавшаяся унять страшное возбуждение, в которое пришла Пакита, и внушить ей хоть немного мужества, от удивления не могла вымолвить ни слова, а наши гости в следующий миг уже вошли в комнату. Пакита вскочила, дрожащая, вся в слезах; две ее подруги сперва, оторопев, несколько мгновений смотрели на нее во все глаза, а затем, издав вопль изумления, бросились к ней с распростертыми руками; все три застыли на какое-то время в некоем тройственном объятии.

Когда бурное волнение неожиданной встречи мало-помалу улеглось, дон Вильяверде, все это время стоявший поодаль и наблюдавший описанную сцену с важным и невозмутимым видом, обратился к Деметрии и сообщил ей, что его старый друг, генерал Санта-Колома, только что осведомил его о ее прибытии в Буэнос-Айрес и о том, в какой гостинице она остановилась. Он сказал, что, конечно, ей, скорее всего, неизвестно, кто он такой, но тем не менее он ее родственник: его мать была урожденная Перальта и приходилась двоюродной сестрой ее несчастному отцу, полковнику Перальте. Он явился вместе со своими дочерьми, чтобы увидеться с нею и пригласить ее к себе: он хотел бы, чтобы его дом стал ее домом на все время ее пребывания в Буэнос-Айресе. Он также желал бы помочь ей в ее делах, которые, как сообщил ему его друг генерал, находятся в некотором расстройстве. В заключение он сказал, что в столице соседнего государства у него есть много влиятельных друзей, которые будут готовы оказать ему содействие в улаживании ее затруднений.

Деметрия, обнаружив, что ее визитеры оказались в то же время ближайшими друзьями Пакиты, сначала была просто ошеломлена таким совпадением, но, быстро оправившись, тепло поблагодарила дона Вильяверде и приняла его предложение как в отношении дома, так и помощи; затем, со скромным достоинством и с тем самообладанием, какого вряд ли можно было ожидать от девушки, впервые в жизни попавшей в окружение людей светских, она поприветствовала своих новообретенных родственников и поблагодарила их за визит.

Поскольку они настаивали на том, чтобы немедля забрать Деметрию с собой, она оставила нас и пошла собираться, Пакита же тем временем продолжала беседовать со своими подругами, засыпав их тысячей вопросов. Она страстно желала знать и с тревогой расспрашивала о том, как ее семья, и в особенности ее отец, в чьем ведении в значительной степени находилось здесь внутригосударственное право, теперь, спустя много месяцев, относится к ее тайному бегству и браку со мной. Подруги ее, однако, либо действительно ничего не знали, либо не хотели делиться с нею тем, что им было известно.

Бедная Деметрия! Не имея времени на размышление, она выбрала единственно правильное решение, сразу приняв предложение своего влиятельного и в высшей степени достойного родича, но как трудно ей было так внезапно расстаться со своими друзьями. Когда она вернулась, уже совершенно готовая к отъезду, стало очевидно, как мучительно для нее расставание. Со слезами на глазах она попрощалась с Пакитой, но, когда она взяла за руку меня, губы ее задрожали, и она какое-то время не могла вымолвить ни слова. Сделав над собой усилие и одержав верх над чувствами, она наконец произнесла, обращаясь к своим посетителям:

– Своим вызволением из прискорбного и опасного положения и удовольствием оказаться здесь, среди родных, я обязана этому моему молодому другу, который стал мне братом.

Сеньор Вильяверде выслушал ее и слегка мне поклонился, но выражение его сурового, невозмутимого лица нисколько при этом не смягчилось, а его серые холодные глаза, казалось, смотрели прямо сквозь меня на что-то находившееся у меня за спиной. Видя, как он ведет себя по отношению ко мне, я упал духом, ибо как велико должно было быть осуждение, которому он подверг поступок человека, сбежавшего с дочерью его друга, – как велика должна была быть его неприязнь ко мне, раз это его негодование не позволило ему удостоить меня хотя бы одной улыбки или одного доброго слова с тем, чтобы хоть как-то поблагодарить меня за все, что я сделал для его кровной родственницы! Но на лице его я читал лишь отраженную ненависть моего тестя.

Мы вышли проводить их к экипажу, и тут, оказавшись рядом с одной из барышень и улучив момент, я попытался выяснить что-то и для себя.

– Прошу вас, скажите, сеньорита, – обратился я к ней, – что вы знаете о моем тесте? Если дело обстоит совсем скверно, тогда обещаю вам, жена моя ни слова от меня об этом не услышит, но для меня лучше всего будет знать правду, прежде чем я встречусь с ним.

Облако набежало на ее ясное, выразительное лицо, и она с беспокойством глянула на Пакиту, потом, оборотясь ко мне, она прошептала:

– Ах, друг мой, он непреклонен! Мне так жаль Пакиту. – И затем, не удержавшись от возможности чуть пококетничать, улыбнулась и добавила: – И вас.

Экипаж тронулся, Деметрия обернулась, и глаза ее, смотревшие на меня, были полны слез, но в глазах сеньора Вильяверде, тоже бросившего взгляд назад, было выражение, не сулившее моему будущему ничего хорошего. Чувства его были, думаю, вполне естественны – ведь он сам был отцом двух очень милых девушек.

Непреклонен – а ведь теперь нас с ним не разделяло никакое серебряное или кирпично-красное море! Я вернулся и, значит, сам себя поставил в положение, когда должен был ответить по закону, который я нарушил, женившись на несовершеннолетней девушке без согласия ее отца. Я считался здесь не меньшим нарушителем закона, чем в Англии человек, который сбежал бы с подопечной Канцлерского отделения Высокого суда. Во власти тестя было теперь покарать меня, бросить меня в тюрьму на неопределенное время, и если мой дух он сломить не мог, то разбить сердце своей несчастной дочери он был вполне в состоянии. Те сумасбродные, бурные дни, проведенные на Пурпурной Земле, казались мне теперь днями мирными и счастливыми, а действительно горестные, беспросветные дни только сейчас и должны были начаться. Непреклонен!

Я поднял голову и вдруг увидел, что фиалковые глаза Пакиты с грустным вопросом, не отрываясь, смотрят на меня.

– Скажи мне правду, Ричард, что они тебе сказали? – спросила она.

Я с усилием улыбнулся и, взяв за руку, заверил ее, что мне не сказали ничего такого, что могло бы послужить причиной малейшего ее беспокойства.

– Пойдем, – сказал я, – надо собираться, завтра мы покинем город. Мы поедем обратно, туда, где все это началось, – в имение твоего отца. Чем скорее состоится эта встреча, о которой ты все время думаешь с такой тревогой, тем лучше для всех нас.