Проснувшись, я некоторое время не мог сообразить, где я нахожусь. Я пошарил вокруг, и рука моя соприкоснулась с мокрой от росы травой. Было очень темно, лишь на самом краю неба тусклое свечение обещало, как я подумал сначала, что через некоторое время начнет заниматься заря нового дня. Тут я все мгновенно вспомнил и в тревоге вскочил на ноги для того только, чтобы с невыразимым облегчением понять, что замеченный мною свет виден был на западе, а не на востоке, и светила это молодая луна, как раз заходившая за горизонт. Поспешно оседлав двух моих животных, я направился к эстансии Перальта, а подъехав, предусмотрительно укрыл лошадей в тени купы деревьев, росших на краю стародревнего, уже почти сравнявшегося с окружающей поверхностью земли рва или канавы. Затем я спрыгнул наземь, чтобы лучше было прислушиваться к приближающимся шагам, и стал ждать Деметрию. Уже миновала полночь; никаких звуков до меня не доносилось, кроме раздававшегося по временам вдали унылого, гнусавого голоска маленькой ночной цикады, которая, казалось, вечно оплакивает тут утраченное счастье дома Перальта. На протяжении получаса я оставался лежать на земле; с каждой минутой беспокойство мое нарастало: я опасался, как бы мы с Деметрией не разминулись; и тут я уловил звук, похожий на человеческий шепот. Я стал сосредоточенно вслушиваться и понял, что произносят мое имя и что шепот доносится из зарослей дурмана в нескольких ярдах от меня.

– Кто говорит? – откликнулся я.

Длинная тощая фигура Рамоны поднялась из бурьяна и нерешительно двинулась в мою сторону. Она вся дрожала от нервного возбуждения; звала она меня, потому что не отваживалась подойти молча – боялась, а вдруг тут на самом деле притаился враг и ее, не дай бог, застрелят.

– Матерь божья! – воскликнула она; зубы ее стучали, не давая ей толком говорить. – Я весь вечер места себе не нахожу! Ох, сеньор, что же нам теперь делать? Что за славный план вы придумали; я, как про него услышала, так сразу подумала: не иначе, ангел слетел с небес и прошептал вам его на ухо. А госпожа моя с места не двинется! Все ее вещи приготовлены: одежда, деньги, драгоценности; и весь последний час мы как только ее не уговаривали, чтобы она вышла, – но ничего не помогает! Она не хочет вас видеть, сеньор.

– Дон Иларио здесь?

– Нету его; могло ли все лучше сложиться? Но все бесполезно, сердце ее разбито, и не выйдет она. Она только сидит у себя в комнате, плачет и говорит, что не сможет больше взглянуть вам в лицо.

– Ступай скажи ей, что я здесь с лошадьми и что я жду ее, – сказал я.

– Да ведь госпожа знает, что вы тут. Сантос караулил вас, и, как вы прибыли, он сразу побежал доложить ей, что вы здесь. А она сейчас послала меня затем только, чтобы сказать вам, что она не может с вами встретиться, что она вас благодарит за все, что вы сделали, и умоляет вас уехать и забыть о ней.

Принятое Деметрией в последний момент решение не встречаться со мной не слишком меня удивило, но я твердо положил себе не уезжать, прежде не увидевшись с нею и не попытавшись ее от этого решения отговорить. Привязав лошадей к дереву покрепче, я вместе с Рамоной вошел в дом. Прокравшись на цыпочках по коридору, мы нашли Деметрию в той самой комнате, где накануне вечером она принимала меня в своем причудливом уборе; теперь она лежала на диванчике, а старый Сантос стоял рядом, всем своим обликом выражая безмерное отчаяние. Увидев, что я вхожу, она в тот же миг закрыла лицо руками и отвернулась от меня. Довольно было одного взгляда, чтобы убедиться – по согласию с ней или без ее согласия, но все было приготовлено для ее побега. На стуле рядом с нею лежала пара седельных сумок, куда было уложено все ее немногочисленное имущество, мантилья наполовину прикрывала ей голову, а рядом с нею лежала большая шерстяная шаль, которая, видимо, должна была защитить ее от ночного воздуха.

– Сантос, – сказал я, – ступай к лошадям, они под деревьями, и жди нас там, а ты, Рамона, попрощайся теперь со своей госпожой и потом оставь нас вдвоем: постепенно мужество к ней вернется, и она пойдет со мной.

На лице Сантоса отобразилось огромное облегчение и благодарность, хотя его до некоторой степени и озадачил мой столь уверенный тон, и он уже поспешно направился к выходу, когда я указал ему на седельные сумки. Он кивнул головой, осклабился и, подхватив сумки, вышел. Несчастная старая Рамона упала на колени, всхлипывая, бормоча своей госпоже прощальные благословения и с горестной преданностью целуя ей руки и волосы.

Когда она тоже нас оставила, я сел рядом с Деметрией, но она не желала отнять руки от лица или заговорить со мной; когда я пытался обратиться к ней, она лишь истерически рыдала. В конце концов мне удалось взять одну ее руку в свои, а потом осторожно приподнять ей голову и положить ее себе на плечо. Когда ее всхлипывания стали затихать, я спросил:

– Скажите, Деметрия, дорогая, вы утратили веру в меня, раз вы теперь боитесь на меня положиться?

– Нет, нет, Ричард, это не так, – с запинкой вымолвила она. – Но я никогда уже не смогу посмотреть вам в лицо. Если вы имеете ко мне хоть сколько-то сочувствия, вы сейчас оставите меня.

– Как, Деметрия, сестра моя, оставить вас во власти этого человека – как вы могли даже помыслить об этом? Скажите мне, где дон Иларио? Должен ли он вернуться сегодня ночью?

– Я не знаю. Он может вернуться в любую минуту. Уходите, Ричард: с каждой минутой, что вы остаетесь здесь, опасность для вас растет. – Тут она попыталась отстраниться от меня, но я ее не выпустил.

– Раз вы боитесь его сегодняшнего возвращения, значит настало время вам уйти со мной, – отвечал я.

– Нет, нет, нет, я не могу. Все изменилось теперь. Я умру от стыда, если снова посмотрю вам в лицо.

– Вы еще много раз посмотрите мне в лицо, Деметрия. Вы считаете, что, явившись сюда, чтобы вызволить вас из колец, в которых сжимает вас этот удав, я уйду ни с чем просто потому, что вы немного слишком застенчивы? Послушайте, Деметрия, я спасу вас от этого дьявола сегодня ночью, даже если мне придется вынести вас отсюда на руках. А когда это будет сделано, мы сможем в спокойной обстановке обсудить, что должно быть сделано в отношении вашего отца и вашей собственности. Если несчастного полковника избавить от этого скорбного окружения, не исключено, что даже разум его восстановится.

– О, Ричард, вы обманываете меня! – воскликнула она, вдруг уронив руки и глядя на меня во все глаза.

– Нет, я вас не обманываю. А теперь, Деметрия, вы должны оставить все свои страхи, потому что вот вы снова посмотрели мне в лицо и не обратились в камень.

На минуту лицо ее стало пунцовым, но она не сделала попытки вновь закрыться руками, потому что как раз в этот момент послышался топот копыт: всадник приближался к дому.

– Царица небесная, спаси нас! – воскликнула она в ужасе. – Это дон Иларио.

Я тут же задул единственную свечу, до сего момента тускло освещавшую комнату.

– Ничего не бойтесь, – сказал я. – Он уйдет к себе в комнату, и, когда все успокоится, мы совершим наш побег.

Она дрожала от страха и прижималась ко мне; мы оба напряженно ловили каждый звук и слышали, как дон Иларио расседлывал своего коня и как потом он, тихонько насвистывая что-то себе под нос, прошел в свою комнату.

– Теперь он заперся, – сказал я, – и через несколько минут уснет. Смотрите, этот человек своими домогательствами превратил вашу жизнь в тяжкое бремя; вы содрогаетесь от одной мысли о нем, когда он ходит тут рядом с вами; так разве вы не рады, что я пришел, чтобы увезти вас прочь отсюда?

– Ричард, я бы охотно пошла за вами нынче ночью, но прежде скажите мне одну вещь. Разве смогу я, после всего, что произошло, взглянуть в лицо вашей жене?

– Она ничего не узнает о том, что произошло, Деметрия. Я бы чувствовал себя подлецом, и это было бы жестокой несправедливостью по отношению к вам, если бы я заговорил с ней об этом. Она примет вас как дорогую сестру, и будет любить вас так же, как люблю вас я. Все сомнения и страхи, которые вас терзают, не имеют совершенно никаких оснований, отбросьте их, пусть летят по ветру, как пух чертополоха. А теперь, поскольку вы столь много сокровенного мне поверили, Деметрия, хотел бы и я признаться вам в одной вещи, которая щемит мне сердце.

– Что же это, Ричард, скажите мне? – отвечала она с большой нежностью.

– Поверьте, Деметрия, я ни минуты не подозревал, что вы меня любите. По вашему обращению этого никак нельзя было заметить, иначе я бы давно уже рассказал вам о своем прошлом. Я считал, что вы лишь цените во мне друга и человека, которому можно доверять. И раз все это время я заблуждался, Деметрия, раз вы и в самом деле таили в своем сердце чувство ко мне, мне остается только горько сетовать на то, что я послужил причиной ваших последних горьких переживаний. Не откроете ли вы еще раз ваше сердце предо мною и не скажете ли без утайки, что вы в связи с этим чувствуете?

Она некоторое время молча гладила мою руку, а потом ответила:

– Я думаю, вы были правы, Ричард. Возможно, я не способна на такую страстную любовь, как иные женщины. Я чувствовала – я знала, что вы мне друг. Быть рядом с вами – все равно что в жару сидеть в каком-то тихом месте, в тени зеленого дерева. Я думала, как хорошо было бы сидеть так вечно и забыть все эти горькие годы. Но, Ричард, если вы всегда будете моим другом – моим братом, я буду более чем удовлетворена, и жизнь моя станет совсем другой.

– Деметрия, как я счастлив слышать это! Пойдемте, удав теперь уснул, выберемся отсюда и оставим его, пусть предается своим зловещим сновидениям. Дай бог мне однажды сюда вернуться и раздавить своей ногой его змеиную голову.

Затем, укутав ее шалью, я вывел ее из дома, ступая как можно тише, и через несколько мгновений мы уже были рядом с Сантосом, терпеливо стоявшим на страже при лошадях.

Я с радостью предоставил ему помогать Деметрии садиться в дамское седло – ведь это, возможно, был последний раз, когда ему довелось самому оказать ей какую-то услугу. Бедный старикан плакал, и, наверное, от этого голос его вдруг охрип. Прощаясь, я вручил ему мой адрес в Монтевидео, нацарапанный на клочке бумаги, наказав, чтобы он передал его дону Флорентино Бланко с просьбой через два-три дня написать мне письмо и в нем известить меня о том, что предпринимает тут дон Иларио. Затем мы тронули рысцой по мягкой дернине и примерно через полчаса выехали на дорогу, ведущую из Рочи в Монтевидео. По ней мы и ехали, пока не наступил день, кажется, лишь однажды прервав для краткого отдыха наш быстрый галоп; и сто раз за время этой ночной скачки по местности, совершенно мне незнакомой, я благословил маленькую ведьмочку Клету, ибо не родилось еще на свет другого такого спокойного, надежного, ровного на ходу и неспотыкливого коня, как ее страховидный чалый, везший мою спутницу, и, когда мы натянули поводья и умерили ход в неярком утреннем свете, он выглядел таким же свежим, как когда мы только пускались в путь. Развиднелось, и мы свернули с большака и проскакали по чистому полю восемь или девять миль в северо-западном направлении: я стремился держаться подальше от общественных дорог и от назойливых, болтливых людей, имеющих обыкновение этими дорогами пользоваться. Около одиннадцати часов утра мы позавтракали на встретившемся по дороге ранчо, затем поскакали дальше и ехали, пока не достигли леса, состоявшего из рассыпанных по склонам холмистой гряды боярышниковых деревьев. Это было дикое, укромное место, тут была и вода, и вдоволь травы для лошадей, и приятная тень для нас самих, так что, расседлав лошадей и отпустив их пастись, мы присели отдохнуть под большим деревом, прислонившись спинами к его внушительному стволу. Тенистое наше убежище располагалось на высоте, господствующей над местностью, и мы могли наслаждаться отсюда великолепным видом и обозревать простирающуюся на многие лиги местность, по которой мы ехали все утро. Закурив сигару, я заговорил со своей спутницей, обратив ее внимание на красоту этой обширной, залитой солнцем перспективы.

– Знаете, Деметрия, – сказал я, – в будущем, долгими зимними вечерами, когда у меня будет довольно досуга, я собираюсь написать историю моих странствий по Восточному Берегу, и я хочу назвать свою книгу «Пурпурная Земля», ибо нет более подходящего имени для страны, чья почва до такой степени пропиталась кровью ее детей. Вы, конечно, никогда ее не прочтете, потому что я напишу ее по-английски и только ради удовольствия, которое она доставит моим собственным детям – если они у меня когда-нибудь будут, – в тот далекий день, когда их маленькие моральные и умственные желудки окажутся подготовленными к пище посерьезней молока. Но вы займете очень важное место в моем повествовании, Деметрия, потому что за эти последние дни мы стали значить очень много друг для друга. И может быть, самая последняя глава будет подробно рассказывать о нашей с вами скачке по этим диким местам, о том, как мы бежали от этого злого гения Иларио, стремясь в некое благословенное убежище там, далеко за холмами, за лесами, за голубой линией горизонта. Потому что, когда мы достигнем столицы, я верю – я думаю – я знаю… – на самом деле у меня не хватало духу сказать ей, что мне, скорей всего, будет тогда необходимо немедленно покинуть эту страну, но она не просила меня продолжать, и, оглянувшись, я обнаружил, что она крепко спит.

Бедная Деметрия, она всю ночь страшно нервничала и боялась даже ненадолго остановиться где-нибудь на отдых, но теперь накопившаяся усталость взяла свое. Ее поза у дерева была неудобной и ненадежной, и я очень осторожно устроился так, чтобы голова ее легла мне на плечо, затенил ей глаза мантильей и предоставил ей спать, сколько понадобится. Лицо ее выглядело страшно изнуренным и бледным в резком полуденном свете; разглядывая ее сонную и вспоминая про все те мрачные, полные скорби и страха годы, что ей пришлось пережить – вплоть до этой последней боли, невинной причиной которой я оказался, – я так глубоко ей сочувствовал, что глаза у меня заволакивала пелена.

Проспав около двух часов, она вздрогнула и проснулась; она была сильно смущена, узнав, что все это время я служил ей опорой. Но после этой освежающей дремоты в ней, казалось, произошла перемена. Не только ее безмерную усталость, но и изводившие ее опасения почти как рукой сняло. В колючих зарослях Опасности расцвел для нее цветок Спасения, и, сорвав его, она не могла теперь им налюбоваться; ее наполняла новая жизнь, в ней пробудились новые душевные силы. Непривычная свобода и физическая нагрузка на вольном воздухе в сочетании с постоянной сменой окружающей обстановки также бодряще подействовали на ее душу и тело. Новым оттенком окрасились ее бледные щеки; багровые пятна под глазами, свидетельствующие о тревожных днях и бессонных ночах, постепенно стали исчезать; она звонко смеялась и была полна воодушевления, так что в течение всего последующего долгого путешествия, будь то в часы полдневного отдыха или во время скачки по зеленому дерну, я не мог бы пожелать себе более приятного спутника, чем Деметрия. Эта произошедшая с ней перемена часто приводила мне на память трогательные слова Сантоса, когда тот говорил мне о разрушительном действии скорбей и о том, что другая жизнь превратит его госпожу в «цветок среди женщин». К тому же успокоительно было сознавать, что ее склонность ко мне была на самом деле лишь склонностью и не более. Но как же я должен был поступить с нею, когда путешествие наше закончится? Ибо я понимал, что жена моя ничего так не хотела бы, как вернуться, не откладывая более, в родную ее страну, и мне тяжело было думать о том, чтобы оставить бедную Деметрию одну среди чужих. Видя, как сильно поправилось ее душевное здоровье, я наконец рискнул заговорить с ней на эту тему. Сперва она приуныла, но вскоре мужество к ней вернулось, и она принялась упрашивать меня, чтобы ей было позволено уехать с нами в Буэнос-Айрес. Перспектива остаться в одиночестве была ей нестерпима, ведь в Монтевидео личных друзей у нее не было, а политические друзья ее семьи либо были в изгнании, либо жили в строгом уединении. А по ту сторону большой воды она была бы в компании друзей и на какое-то время избавлена от своего наводящего ужас врага. Это предложение показалось мне весьма здравым, и на душе у меня сильно полегчало, хотя ясно было, что разрешение моих трудностей таким образом лишь откладывается на время.

В департаменте Камелонес, примерно в шести лигах от Монтевидео, мы попали в дом моего соотечественника по имени Баркер: он жил здесь много лет, у него были жена и дети. Мы приехали на его эстансию во второй половине дня, и, видя, что Деметрия чрезвычайно утомлена нашим долгим путешествием, я попросил мистера Баркера дать нам приют на ночь. Наш хозяин был очень добр и любезен с нами, не стал задавать лишних вопросов, и после нескольких часов знакомства, в течение которых мы успели весьма близко сойтись, я отозвал его в сторонку и рассказал ему историю Деметрии, после чего он, будучи человеком добросердечным, сразу предложил приютить ее у себя в доме, пока не устроятся дела в Монтевидео; предложение это было с радостью принято.