Расставшись с Сантосом, я направился к лесной полосе, расположенной милях в двух к востоку от дороги, проехал ее насквозь и произвел разведку местности по ту сторону леса. Единственным жильем поблизости оказалось уединенное пастушье ранчо, стоящее в чистом поле, поросшем пожелтевшей травой; стадо овец и с ними несколько лошадей паслись, рассыпавшись по полю. Я решил примерно до полудня обождать в лесочке, затем явиться на ранчо в надежде получить там завтрак, после чего попытать счастья, не удастся ли мне где-нибудь в округе разжиться второй лошадью и дамским седлом. Я расседлал коня, привязал его к дереву, у корней которого он мог вдоволь пощипать травы, а сам закурил сигару и, расстелив свои коврики, удобно устроился тут же в тени. Вскоре ко мне пожаловали гости, а именно стая птиц, которых здесь обыкновенно называют сороками, urracas, хотя на самом деле это кукушки-гуиры: изящные болтливые птицы, действительно напоминающие сорок, только хвост у них подлиннее, и, в отличие от сорок, крепкий клюв у них красного цвета. Невоспитанные эти птахи попрятались в ветвях у меня над головой и все время, что я оставался в лесу, беспрерывно осыпали меня бранью; производимые ими нестерпимо громкие, сердитые, дребезжащие звуки временами сменялись пронзительными свистами и стонами; из-за них я едва мог слышать даже свои собственные мысли. Вскоре, воодушевленные их примером, к концерту присоединились прочие здешние птицы, находившиеся от этой точки в пределах слышимости. С чего кукушки так разгалделись, разумных объяснений я найти не мог: брачный сезон их давно миновал, так что родительские треволнения уже не могли послужить оправданием их разнузданному поведению. Остальные птички: танагры, вьюрки, тиранны; красные и белые, голубые и серые, желтые и пестренькие – были, должен признать, не столь назойливы: попрыгав какое-то время, покричав, почирикав, пощебетав, они весьма благоразумно разлетелись кто куда, придя, без сомнения, к выводу, что друзья их, кукушки, слишком уж расшумелись попусту. Единственным моим посетителем из числа млекопитающих был броненосец; он торопливо приблизился ко мне, забавный, чем-то напоминающий пожилого согбенного джентльмена-коротышку в порыжелом черном пальто, стремглав бегущего по каким-то своим чрезвычайной важности делам. Он подошел, ярда за три от моих ног остановился, казалось безмерно удивленный моим здесь присутствием, и принялся разглядывать меня своими маленькими, подслеповатыми, моргающими глазками, став при этом еще больше, чем прежде, похож на потрепанного старого джентльмена. Потом он рысью двинулся дальше и скрылся было среди деревьев, но вскоре снова вернулся для повторной инспекции. Затем он принялся раз за разом убегать и возвращаться, пока я, не утерпев, не разразился взрывом хохота – тут уж он удрал без оглядки в страшном смятении и больше уже не показывался. Я пожалел, что так напугал занятного маленького обнищавшего господина: в таком беззаботно-приподнятом настроении я находился, что малейшего повода было довольно, чтобы радость моя перелилась через край. А как же, ведь только сегодня утром призыв несчастной Деметрии так глубоко проник в мое сердце, и теперь меня ожидало в высшей степени донкихотское и, не исключено, опасное приключение! Вероятно, сам факт, что мне предстоит такое приключение, произвел столь бодрящее действие на мою психику, что не только грусть, но даже благопристойная сдержанность были мне сейчас как нельзя более чужды.

Пару часов провел я в приютной тени, а затем голубой дымок, поднимающийся над ранчо, дал мне понять, что приближается час завтрака. Оседлав коня, я издал радостный утренний клич и тронулся в путь; кукушки приветствовали мое отступление громкими насмешливыми воплями и пронзительными вызывающими кликами, долженствующими сообщить всем их пернатым приятелям, что они наконец выкурили меня из своего законного убежища.

На ранчо меня встретил несколько угрюмого вида молодой человек с длинными, иссиня-черными волосами и усами; вместо шляпы у него на голове был повязан бордовый платок. Он, казалось, не слишком-то обрадовался моему визиту и довольно нелюбезно предложил мне сойти с коня, если мне это угодно. Я проследовал за ним на кухню, где его миниатюрная смуглявая жена готовила завтрак; увидав ее, я предположил, что ее миловидность была причиной его негостеприимного отношения к чужаку. Она была и правда необыкновенно мила со своей смуглой соблазнительно-нежной кожей и спелыми пухлыми губками яркого пурпурно-алого цвета; когда она смеялась – а смеялась она то и дело, – зубы ее сверкали как жемчужины. Ее кудрявые черные волосы свисали, не стянутые лентой, в вольном беспорядке, и вся она производила впечатление этакой легкомысленной маленькой красотки; однако, увидев, как я вхожу, она залилась румянцем и движением головы отбросила с плеч длинные свои распущенные локоны, затем озабоченно коснулась рукой висевших у нее в ушах сережек, как бы проверяя, на месте ли они, а может быть, желая привлечь к ним мое внимание. Частые быстрые взоры ее смеющихся темных глаз, которые она все время бросала на меня, скоро убедили меня в том, что она – одна из тех прелестных маленьких женушек – прелестных, естественно, когда они замужем не за вами, – которые вовсе не согласны удовлетвориться единственно восхищением своего собственного мужа.

Я удачно подгадал со своим появлением, ибо баранье жаркое над углями как раз стало приобретать насыщенный золотисто-коричневый оттенок и издавало восхитительнейшее благоухание. Во время последовавшего пиршества я развлекал моих слушателей, да и сам развлекался, рассказывая невинные небылицы. Начал я с того, что в данный момент нахожусь на обратном пути в Рочу из Монтевидео.

Пастух с подозрением заметил, что я не на той дороге.

Я отвечал, что верная дорога мне известна, и в продолжение начатых баек заявил, что накануне вечером со мной вышла незадача, благодаря которой я в итоге и отклонился от правильного пути. Дескать, я всего несколько дней, как женился (после этого известия моего хозяина явно отпустило, зато маленькая цыганочка внезапно утратила ко мне всякий интерес).

– Жена моя, – продолжал я, – забрала себе в голову, что ей нужно дамское седло – а она просто обожает верховую езду, – и вот я, будучи по делам в городе, купил ей такое седло, и, стало быть, возвращаюсь я, а это седло надел на лошадь, которую вел в поводу – по несчастью, это как раз была лошадь жены, – и остановился прошлым вечером передохнуть в придорожной пульперии. Пока я закусывал хлебом с колбасой, какой-то подвыпивший тип, которому случилось там оказаться в это же время, взялся недолго думая взрывать хлопушки, и лошади, привязанные у ворот, просто взбесились от страха, а несколько из них сорвались с привязи и убежали. Удрал с ними и конь моей жены вместе с дамским седлом; ну что делать, сел я на своего собственного коня и бросился вдогонку, но настигнуть беглеца мне так и не удалось. Под конец он прибился к кобыльему табуну, кобылы ошалели, кинулись от меня, я за ними, и гнался несколько лиг, пока не потерял их в темноте из виду.

– Если, друг, жена ваша нравом вроде моей, – сказал он, как-то криво улыбаясь, – вы за этой беглой скотиной с дамским седлом будете гоняться до скончания века.

– Что да, то да, – отвечал я уныло, – без этого седла, как ни крути, а на глаза ей мне показаться нельзя. Буду спрашивать во всех домах по дороге в Ломас-де-Рочу, пока где-нибудь да не куплю.

– А что бы вы заплатили за него? – сказал он, явно заинтересованный.

– Ну, это зависит от того, в каком оно состоянии. Если оно как новое, я дам его цену, а сверх того еще пару долларов накину.

– Есть такое седло, год назад стоило десять долларов, и ни разу им не пользовались. Оно у соседки, в трех лигах отсюда; думаю, она продаст.

– Укажите мне, где это, – сказал я, – я прямо туда поеду и предложу ей за него двенадцать долларов.

– Ты это про седло доньи Петроньи говоришь, Антонио? – сказала маленькая женка. – Она его продаст за его цену – может, всего долларов за восемь. Ах ты, голова садовая, почему бы тебе самому тут не подзаработать? Я бы тогда и тапочки купила, и еще кучу всего.

– Все-то ты недовольна, Клета, – возразил он. – Ну что у тебя, тапок нет, что ли?

Она повертела прелестной ножкой и продемонстрировала, в какую поношенную тапку эта ножка облечена. Потом со смехом запустила тапкой в его сторону.

– Вот, – воскликнула она, – спрячь у себя за пазухой да смотри, береги – эко ведь сокровище! Как-нибудь приедешь в Монтевидео, захочешь перед всем городом покрасоваться – надень тогда себе на большой палец…

– Ну разве от бабы дождешься чего-нибудь разумного? – сказал Антонио, пожимая плечами.

– Разумного! У тебя у самого, Антонио, мозгов не больше, чем у мускусной утки. Ты мог бы на этом заработать, но ты ж сроду не способен подзашибить деньжонок, как все другие прочие, вот и будешь вечно бедней паука в паутине. Я и раньше без конца тебе это говорила, надеялась, проймет тебя, запомнишь мои слова, чтобы мне впредь говорить уж про что-нибудь другое.

– Ну и где я возьму десять долларов, чтоб отдать Петронье за седло? – возразил он, теряя терпенье и повышая голос.

– Дружище, – сказал я, – коли седло и в самом деле можно достать, это значит, вам только и нужно, что поиметь прибыль. Вот, возьмите десять долларов, и если вы купите его для меня, я доплачу вам еще два.

Мое предложение обрадовало его чрезвычайно, а переменчивая Клета даже захлопала в ладоши от удовольствия. Покуда Антонио собирался ехать к соседке за седлом, я направился к боярышниковому деревцу, одиноко стоящему ярдах в пятидесяти от ранчо, и, расстелив в тени мой пончо, прилег поспать на время сиесты.

Не успел пастух далеко отъехать, как из дома раздался страшный шум – то ли хлопали дверями, то ли гремели медной посудой, но я не обратил на это внимания, полагая, что Клета просто с каким-то особенным рвением занялась домашними делами. Наконец я услыхал, что меня зовут:

– Сеньор! Сеньор!

Я встал и направился в кухню, но там никого не было. Вдруг в дверь, ведшую из кухни в соседнюю комнату, громко ударили с той стороны.

– Мой муж, – раздался оттуда крик Клеты, – негодяй этакий, запер меня тут – как вы думаете, сможете вы меня выпустить?

– А зачем он вас запер? – спросил я.

– Что за вопрос?! Затем, что он грубая скотина, вот зачем! Он всегда так делает, когда уезжает. Разве не ужас?

– Это только показывает, до чего он вас любит, – возразил я.

– Неужто вы такой жестокий, что оправдываете его? А я-то думала, у вас есть сердце – вы ведь такой обходительный! Как я вас увидала, так сразу подумала – была б я замужем за этим человеком, вот была бы жизнь!

– Благодарю за ваше доброе мнение, – сказал я. – Мне очень жаль, что вы взаперти и я не могу из-за этого полюбоваться вашим милым личиком.

– Ах, вы считаете, оно милое? Ну тогда вы должны постараться меня отсюда вызволить. Я сейчас подобрала волосы и выгляжу лучше, чем когда вы меня первый раз увидели.

– Вы очень милы с распущенными волосами, – ответил я.

– Ах, ну тогда я снова их распущу! – воскликнула она. – Да, вы правы, так мне лучше всего. Они ведь у меня прямо как шелковые, правда? Сами потрогаете, когда освободите меня отсюда.

– Но я не могу этого сделать, Клетита, милая. Ваш Антонио забрал с собой ключ.

– Ах, он не человек, он просто лютый зверь. Он совсем не оставил мне воды, и я погибаю от жажды. Что мне делать, что делать?! Я просуну руку под дверью, а вы потрогаете, какая она горячая; тут просто печка, я вся в лихорадке и меня мучает жажда.

И правда, ее маленькая смуглая ручка тут же показалась у моих ног: просвет между полом и дверью был достаточен, чтобы она могла ее просунуть. Я наклонился и взял ее руку в свою: рука была маленькая, жаркая, влажная, и пульс бился очень часто.

– Бедное дитя! – сказал я. – Я налью немного воды в блюдце и передам вам под дверью.

– Гадкий, как вы смеете меня оскорблять?! – воскликнула она. – Что я вам, кошка, лакать воду из блюдца? Я тут все глаза выплачу. – Тут последовали соответствующие звуки. – Кроме того, – вдруг продолжила она, – мне не вода, мне свежий воздух нужен. Я задыхаюсь, мне нечем дышать. Ах, дорогой друг, спасите, у меня голова кружится, я сейчас упаду в обморок. Толкайте дверь с той стороны, пока защелка не вылетит.

– Нет, нет, Клета, это невозможно.

– Как, с вашей-то силой? Мне чуть-чуть сил не хватает, чтобы самой это сделать моими слабенькими ручками. Откройте, откройте, откройте, не то я потеряю сознание.

Сделав это практическое предложение, она, насколько я мог судить, повалилась на пол и зарыдала. Поискав вокруг, не найдется ли мне в помощь каких-нибудь приспособлений для взлома, я вооружился вертелом и какой-то клиновидной деревяшкой, вставил один повыше, другую пониже замка, и принялся выдавливать дверь из дверной рамы. Вскоре я с удовлетворением увидел, что язычок замка выскользнул-таки из гнезда.

Из-за двери выскочила Клета, вся красная, зареванная, с растрепанными волосами, но уже смеясь и ликуя по поводу вновь обретенной свободы.

– Ах, дорогой друг, а я уж думала, вы меня бросите на произвол судьбы! – кричала она. – Меня всю трясет – послушайте, как сердце бьется. Ну ничего, я отплачу этому ничтожеству. Разве месть не сладка? Ох, сладка, еще как сладка!

– Так, а теперь, Клета, – сказал я, – сделайте три полных вдоха свежего воздуха, выпейте глоток воды, и давайте-ка я вас снова запру.

Она недоверчиво рассмеялась и потрясла своей гривой, как дикий жеребенок.

– Ах, ну вы же шутите – думаете, я не поняла? – воскликнула она. – Ваши глаза мне все сказали. И даже если бы правда захотели, ничего у вас не выйдет. – Тут она внезапно кинулась к дверям, но я успел ее поймать и держал крепко.

– Пустите, чудовище – ах нет, не чудовище – дорогой, милый друг, прекрасный, как луна, как солнце, как звезды. Я умираю, хочу на свежий воздух. Обещаю, я вернусь в эту духовку, прежде чем он возвратится. А если он меня и зацапает, велика важность! Пойдемте, посидим вместе под деревом.

– Но это же значит, вы не подчинитесь своему мужу! – сказал я, стараясь придать себе строгий вид.

– Ничего страшного, я расскажу обо всем об этом как-нибудь священнику на исповеди, и все – сразу этого как бы и не бывало. Такому-то мужу – фу! Ах, не будь вы женаты… – а вы правда женаты? Какая жалость! Скажите еще раз – я миленькая?

– Скажите сначала, Клета, есть у вас лошадь, на которой можно ездить женщине, и, если есть, не можете ли вы мне ее продать?

– Да, конечно, есть, лучшая лошадь на Восточном Берегу. Говорят, она стоит шесть долларов – вы купите ее за шесть долларов? Нет, стоп, я ее не продам – зачем я вообще вам рассказала про то, что у меня есть лошадь, пока вы мне не ответили? Так миленькая я или нет, господин путешественник?

– Давайте сначала про лошадь, а потом спрашивайте о чем хотите.

– Ничего я вам больше не скажу – ни словечка. Все. Слушайте. Вернется Антонио, попросите его продать вам лошадь для вашей жены. Он попытается продать вам одну из своих собственных, черта, а не лошадь, как сам хозяин, и с кучей изъянов: и ноги у нее не в порядке, и в холке хромота плечевая, и запаленная она, и старая, как южный ветер. Черно-пегая – запомните. А вы скажите, что хотите купить чалую со сливочным носом. Это моя лошадь. Предложите ему шесть долларов. А теперь скажите – я миленькая?

– Вы красавица, Клета: у вас не глаза, а звезды, не ротик, а розовый бутон, вы слаще меда в тысячу раз.

– Вот теперь вы говорите как разумный человек, – засмеялась она, потом, взяв меня за руку, подвела к дереву и уселась рядом со мной на пончо.

– А сколько вам лет, малышка? – спросил я.

– Четырнадцать – это очень много? Ах, я дура, сказала правду про свой возраст – ведь ни одна женщина не должна так делать. И что бы мне не сказать тринадцать? И я уже шесть месяцев замужем – боже, как долго! За время этого замужества у меня, поверите, на всей голове волосы позеленели, посинели, пожелтели, поседели и повыпали. А что насчет моих волос, сударь, вы что-то о них так ничего и не сказали? Смотрите, я их снова распустила для вас. Разве они не мягкие, не красивые? Скажите же, сударь, что-нибудь про мои волосы.

– Правду сказать, они мягкие и красивые, Клета, и окутывают вас, как темное облако.

– Ведь правда? Посмотрите, я закрою ими лицо. Я теперь скрылась, как луна за облаками, а вот, глядите-ка, луна снова показалась! Я луну люблю и почитаю. Скажите, святой брат, похожа я на луну?

– Скажите, прелестные губки, почему вы зовете меня «святой брат»?

– Нет, сперва вы скажите, святой брат, похожа я на луну?

– Нет, Клета, вы непохожи на луну, хотя обе вы замужние женщины: вы замужем за Антонио…

– Бедная я!

– А луна замужем за солнцем.

– Вот счастливая, она ведь от него всегда так далеко!

– Луна – жена-скромница, а вы стрекотунья, как попугай.

– Ну и что, монашек, я тоже могу быть тихоней. Смотрите, я буду скромненькая, как луна – ни слова, ни вздоха. – Тут она откинулась навзничь на пончо и сделала вид, будто спит: руки над головой, волосы рассыпались кругом, только один или два локона слегка затеняли ее порозовевшее лицо и вились по груди, дыхание которой все же нарушало эту картину покоя. К тому же легкая насмешливая улыбка то и дело вдруг показывалась у нее на губах, да смеющийся взор мелькал из-под опущенных ресниц: она не могла удержаться, чтобы не подсматривать, восхищаюсь ли я ею. Приняв такую позу, маленькая ведьма-искусительница могла бы у любого аскета его чуть теплую кровь довести до кипения.

Два или три часа протекли незаметно: я все слушал ее оживленную болтовню, которая лилась, не прерываясь, как песенка жаворонка. Ее попытка утихомириться и скромностью уподобиться луне закончилась, разумеется, полным фиаско. Наконец, надув свои милые губки и жалуясь на свою горькую участь, она сказала, что пора возвращаться в темницу; но все то время, что я был занят водворением запора на место, она по-прежнему щебетала не останавливаясь.

– Прощай, солнце, супруг луны, – говорила она. – Прощайте, милый, милый друг, покупатель дамских седел! Вы все наврали – я знаю, знаю. Вам нужна лошадь и дамское седло, чтобы умыкнуть какую-то девушку нынче ночью. Счастливая! А я теперь должна сидеть тут в темноте одна-одинешенька, пока Антонио, этот зверь, не придет со своим старым железным ключом и не выпустит меня, – ах, какой же он дурак!

Не успел я вернуться к себе под дерево, как появился Антонио, с торжеством держа перед собою, на загривке у лошади дамское седло. Он сходил в дом, чтобы выпустить жену, а потом снова вышел наружу и пригласил меня выпить мате. Я вновь упомянул о своем желании купить хорошую лошадь; он, в свою очередь, был только рад продать мне одну из своих лошадей, и через несколько минут все они были предъявлены мне для инспекции. Черно-пегая была предложена мне первой, отличных статей животное, на вид смирное, крепкое и совершенно здоровое. А вот сливочный нос, обратил я внимание, оказался костлявой скотинкой с длинным корпусом, сонливыми глазами и овечьей шеей. Не намеревалась ли маленькая лицемерная ведьма меня провести? Но я тут же отбросил это смехотворное подозрение. Женщина, пусть она будет самой, что ни на есть, притворщицей, пусть она вволю дурачит своего мужа, но по сравнению с мужчиной, который хочет продать вам лошадь, она – сама искренность и правдивость. Я подверг пегую проверке с пристрастием: сделал на ней кружок сначала шагом, затем рысью, глянул ей в зубы, осмотрел копыта и путовые суставы (и не обнаружил на последних никаких утолщений), с сугубым вниманием изучил состояние глаз и нанес ей внезапный и резкий удар по холке.

– Никаких изъянов вы не найдете, сеньор, – сказал Антонио, без сомнения самый лживый из трех обманщиков, собравшихся нынче тут. – Это мой лучший конь, ему всего четыре года, смирный, как ягненок, все при нем – сказка, а не конь. Не спотыкливый, сеньор, ноги у него крепкие, как ни у какой другой лошади, а ход до того ровный, что вы галопом будете на нем скакать с полным стаканом воды в руке и ни капли не расплеснете. Я вам его уступлю за десять долларов, потому что вы щедро заплатили за седло, и я теперь горю желанием вам услужить.

– Благодарю, друг мой, – сказал я. – Вашему пегому коню пятнадцать лет, у него плечевая хромота в холке, он пукает бесперечь, и у него больше недостатков, чем у любых семерых лошадей с Восточного Берега, вместе взятых. Я не могу допустить, чтобы моя жена ездила на такой опасной скотине, потому что, как я вам уже говорил, я женился совсем недавно.

Антонио состроил гримасу, долженствующую выразить изумление и негодование оскорбленной добродетели, затем острием своего ножа нацарапал на земле знак креста и собирался уже принести на нем торжественную клятву в том, что я совершаю вопиющую ошибку и что конь его – что-то вроде лошажьего ангела или, по крайней мере, Пегаса, когда я прервал его излияния.

– Рассказывайте свои байки, сколько влезет, – сказал я, – я послушаю их с величайшим интересом, но только не клянитесь на кресте в том, что есть ложь, потому что тех четырех, пяти или шести долларов, которые вы заработали на дамском седле, вам вряд ли хватит, чтобы купить отпущение подобного греха.

Он пожал плечами и вложил свой святотатственный ножик назад в ножны.

– Вот перед вами все мои лошади, – сказал он обиженным тоном. – В этих животных вы, похоже, знаете толк; выбирайте, только смотрите, как бы вам самому себя не обмануть. Я пытался вам услужить, но что поделать: есть люди, которые, встретив друга, не желают его признавать.

Затем я тщательно проэкзаменовал остальных лошадей и в итоге закончил фарс, выделив из всех чалую со сливочным носом и с удовольствием отметив при этом, какое мрачное выражение появилось на лице моего доброго пастуха.

– Ваши лошади мне не подходят, – сказал я, – мне нечего у вас купить. Однако я согласен приобрести вот эту старую корову – это здесь единственное животное, которому я смог бы доверить свою жену. Можете получить за нее семь долларов – ни копейкой больше: я, как и китайский император, решение свое говорю один раз.

Он сорвал свой бордовый головной убор и почесал свою иссиня-черную голову, потом повел меня на кухню, желая посоветоваться с женой. «Потому что, сеньор, – сказал он, – так случилось, что вы выбрали именно ее лошадь». Услышав, что за чалую предложили семь долларов, Клета засмеялась от радости.

– Ох, Антонио, ведь ей же шесть долларов красная цена! Да, сеньор, забирайте коня, а семь долларов давайте мне. Мне, а не мужу. Кто теперь скажет, что я не умею зарабатывать деньги? Ну вот, Антонио, раз у меня теперь нет лошади, можешь мне отдать гнедого, того, с белыми передними ногами.

– Даже и не думай! – воскликнул ее муж.

Выпив мате, я покинул их, предоставив им улаживать свои отношения и каждому отстаивать свои интересы. У меня не было никаких сомнений в том, кто именно из них выйдет – и с блеском – победителем в этом состязании на ловкость и сообразительность. Добравшись до места, откуда уже были видны деревья около усадьбы Перальта, я расседлал и привязал лошадей, потом растянулся на своих ковриках. После волнений и развлечений этого дня, в результате которых я остался без сиесты, я быстро погрузился в глубокий сон.