На другое утро около восьми часов я попрощался с членами семьи Перальта и отправился в свое столь долго откладываемое путешествие, вновь взобравшись на того же бесчестным путем приобретенного скакуна, который так исправно мне служил; от сделанного же доном Иларио щедрого предложения наделить меня еще одним конем я отказался. Хотя все мои труды, странствия, равно как и услуги, оказанные мною делу свободы (или как там еще называется дело, за которое борются люди на Восточном Берегу), не принесли мне ни единого медного гроша, утешало и ободряло меня то, что незабвенная щедрость Канделарии спасла меня от совершенного безденежья. В самом деле, я возвращался к Паките хорошо экипированный, на превосходном коне, а в кармане у меня лежали доллары в количестве достаточном, чтобы мы могли с комфортом выехать из этой страны. Сантос поехал вместе со мной, якобы для того, чтобы вывести меня на верную дорогу, ведущую к Монтевидео, но я, конечно, понимал, что он должен передать мне важное сообщение от Деметрии. Когда мы проехали уже около полулиги, а никаких признаков, что он собирается приступить к изложению сего предмета, так и не было, несмотря на всяческие намеки, которые я то так, то сяк пытался ему сделать, я прямо его спросил, поручено ли ему что-то мне сообщить.

Поразмыслив над моим вопросом в течение времени, которого хватило бы на решение математической задачи немалой сложности, он ответил, что да, поручено.

– Ну, – сказал я, – тогда слушаю.

Он ухмыльнулся.

– Вы что ж, – сказал он, – думаете, с полдюжины слов хватит, чтобы об этом рассказать? Я не для того столько с вами проехал, чтобы сказать, вот, дескать, какая сушь настала, или вот, к примеру, вчера была пятница, а донья Деметрия ни кусочка мяса не попробовала… Это долгая история, сеньор.

– На сколько же лиг ее хватит? Ты что же, собрался ее рассказывать всю дорогу до Монтевидео? Раз она такая длинная, то чем раньше ты начнешь, тем лучше.

– Есть вещи, которые выразить легко, а есть такие, о которых так просто не расскажешь, – возразил он. – И кто ж рассказывает что-то эдакое, едучи в седле?

– Почему нет?

– И вы спрашиваете! – сказал он. – Вы не замечали – когда вино из бочки цедят, или горький апельсиновый сок, чтобы сделать оранжад, или вот даже ром, а ром ведь сам по себе белый и прозрачный, то напиток-то взболтнется и мутнеет, если бочку при этом тряхнут? Вот и тут то же самое, сеньор: мозг наш – та же бочка, из которой что мы говорим, то и выливается.

– А краник…

– Вот-вот, – подхватил он, обрадованный моей понятливостью, – а рот – это краник.

– Я бы скорей подумал на нос – он больше похож на краник, – возразил я.

– Ну нет, – рассудительно ответил он. – От носа, может, и много шума, когда храпишь либо в платок сморкаешься, но с мозгом он никак не соединяется. Все, что в мозгу, наружу выходит через рот.

– Отлично, – сказал я, уже теряя терпение, – назовем рот краником, или сливной дыркой, или как тебе еще угодно, а нос пусть будет просто украшением на бочке. Не в этом дело, а в том, что донья Деметрия поручила тебе передать мне некий напиток – так передавай уже, будь он мутный или прозрачный.

– Не мутный, – отвечал он упрямо.

– Еще лучше; стало быть, прозрачный, – воскликнул я.

– Чтобы он был прозрачный, мне надо его аккуратно слить, а этого, сидя на лошади, не сделаешь; надо сесть спокойно и никуда не спешить.

Не желая затягивать дело и боясь, что иначе мы заедем в чащу кустарника и придется спешиваться там, я тут же натянул поводья, спрыгнул с лошади и, не говоря ни слова, уселся на траву. Он последовал моему примеру и, усевшись поудобнее, не торопясь вытащил кисет и принялся сворачивать сигарету. Я не стал сетовать ему на это новое промедление, ибо без успокаивающей и вместе с тем бодрящей сигареты обитателю Восточного Берега трудно собраться с мыслями. Предоставив ему выполнять данные ему инструкции в наиболее согласной с его представлениями, основательной манере, я дал выход своему раздражению, взявшись пучками с корнем рвать траву.

– Зачем вы это делаете? – спросил он с усмешкой.

– Рву траву? Что за вопрос? Когда кто-то садится на траву, что он сперва делает?

– Скручивает сигарету, – ответил он.

– А вот у меня на родине он первым делом рвет траву, – сказал я.

– А мы на Восточном Берегу оставляем траву скотине, пусть кормится, – сказал он.

Я тут же оставил траву в покое, так как это, очевидно, отвлекало его мысли, и, в свою очередь закурив сигарету, принялся дымить с самым безмятежным видом, на который только был способен.

Наконец он приступил:

– Коли надо про что-то рассказать, на всем Восточном Берегу нет никого хуже меня для такого дела.

– Что правда, то правда, – сказал я.

– Но что поделаешь? – продолжал он, уставясь прямо перед собой и обратив на мою реплику не больше внимания, чем, скажем, скаковая лошадь, готовящаяся взять барьер, обратила бы внимание на замечание о погоде. – Если у человека нет ножа, он возьмет старые стригальные ножницы, разломает пополам и из одного лезвия смастерит себе орудие, которое ему послужит вместо ножа. Вот так и с доньей Деметрией: никого у нее нет, кроме бедняги Сантоса, чтобы замолвить за нее слово. Попроси она меня рискнуть жизнью, чтобы сослужить ей службу, я бы легко на это пошел, но говорить вместо нее с человеком, который может прочесть календарь и знает, как зовутся все звезды на небе, это для меня хуже смерти, сеньор. И кому это знать лучше, чем моей госпоже, мы же с ней с самого ее детства как родные, я ведь ее на руках носил? Что тут еще скажешь, сеньор? – когда я рассказывать буду, помните о скудных моих способностях и о том, что у моей госпожи нет другого орудия, кроме несчастного моего языка, чтобы поведать о ее просьбе. Сказала она мне, какие слова я вам должен передать, да из проклятой моей памяти все они повылетали. Как же мне поступить, сеньор, при такой незадаче? Вот, к примеру, захотел я купить у соседа лошадь, прихожу к нему и говорю: «Продай мне свою лошадь, сосед, я просто-таки в нее влюбился, все сердце мое изныло, так я хочу, чтоб она моей была, пусть за любые деньги» – ну не безумие ли это будет, сеньор? Вот и сейчас я, как тот безрассудный. Я вроде как до вас что-то должен донести, а все ее слова, как редкостные цветы, в саду отобранные, по дороге потерялись. Выходит, я только и могу передать, чего госпожа моя желает, собственными моими корявыми словами, вроде как вместо тех садовых цветов набрал, где пришлось, полевых, а у них ни благоуханья того, ни красоты, стыдно их и вручать-то.

Замысловатое это вступление к сути дела нас сильно не продвинуло, но возымело то действие, что внимание мое сосредоточилось и я убедился в том, что послание, доверенное Сантосу, было действительно чрезвычайной важности. Он докурил первую свою сигарету и теперь принялся медленно сворачивать вторую, но я терпеливо ждал, когда он снова заговорит; раздражение мое как рукой сняло; в его «полевых цветах» была своя красота, а его любовь к своей несчастной госпоже и преданность ей сообщали им чудесный аромат.

Чуть погодя, он заговорил снова:

– Вы, дон, сказали моей хозяйке, что вы человек бедный, что вам деревенская жизнь в этой стране кажется вольной и счастливой, что вы бы больше всего хотели обзавестись тут имением, разводить скот и скаковых лошадей да охотиться на страусов. Она поразмыслила над этими вашими словами, и, поскольку в ее власти предложить вам все то, чего вы желаете, она сейчас просит вас помочь ей в ее затруднениях. Вот, сеньор, а сейчас разрешите, я вам изложу, в чем тут суть. Имение Перальта простирается до самого озера Роча, добрых пять лиг земли, и во всем департаменте лучшей земли нет. Богатое было раньше имение. Тысячи голов скота, тысячи конематок; тогда партия моего хозяина правила в стране, а те, Колорадо, были заперты в Монтевидео; этот головорез Фрутос Ривера и подумать не мог, чтобы сунуть сюда нос. От скота мало что осталось, но земля есть земля – богатство для всякого, и, когда старый хозяин умрет, донья Деметрия все унаследует. Даже и сейчас это все ее, с тех самых пор, как отец ее рехнулся, да вы же видели. Теперь давайте я вам расскажу, что случилось много лет назад. Дон Иларио был сперва пеоном – нищий мальчишка, полковник его пригрел. А как вырос, сделали его капатасом, потом майордомо. Дона Калисто убили, полковник разума лишился, тут дон Иларио и развернулся, стал всем вершить и править как хотел, хозяин для него никто, и права доньи Деметрии – побоку. Что, интересы эстансии он защищает? Куда там, он заодно с нашими врагами, и, когда они пришли, как стая псов, за нашим скотом и лошадьми, он у них за спиной маячил, он за этим грабежом стоял. Друзьями обзавелся среди правящей партии, когда белые без всего остались. А теперь он хочет жениться на донье Деметрии, чтобы самому стать собственником земли. Дон Калисто погиб – кто тут обуздает этого зверя? Уже и сейчас он распоряжается как единственный самовластный собственник: он покупает, он продает, и деньги все его. Моей хозяйке едва позволено и платье-то носить, лошади у нее своей нет, и в своем собственном доме она как заключенная. Он ее сторожит, как вот кошка караулит птичку в запертой комнате. Если он заподозрит, что она хочет сбежать, он ее убьет. Он ей поклялся, что, если она за него не выйдет, он ее порешит. Разве все это не печально? Сеньор, она просит вас спасти ее от этого человека. Слова ее я забыл, но представьте, что она перед вами стоит на коленях с мольбою, и вы знаете, о чем она вас просит, и вы видите, как ее губы шевелятся, хоть слов и не слышно.

– Скажи, что мне нужно сделать? Как спасти ее? – сказал я, страшно взволнованный всем услышанным.

– Как?! Похитить ее, увезти как бы силой – понимаете? Разве вы не можете вернуться сюда через несколько дней с двумя или тремя вашими друзьями и сделать это дело? Вы должны приехать с оружием и под чужой личиной, будто это не вы, а кто-то другой. Я буду вам сопротивляться и вроде как буду делать все возможное, чтобы ее защитить, но вы ударите меня как следует, собьете с ног и оглушите – понимаете? Дон Иларио не должен догадаться, что мы с вами сговорились. Его самого бояться нечего, у него смелости хватает, чтобы грозить смертью женщине, а перед вооруженными мужчинами он навроде собаки, когда она гром заслышит. А вы заберете ее в Монтевидео и спрячете ее там. Остальное проще простого. Дону Иларио отыскать ее не удастся; Рамона и я позаботимся о полковнике, и, когда дочь перестанет попадаться ему на глаза, он, вполне может случиться, ее забудет. И тогда, сеньор, нечего беспокоиться о собственности, потому что кто ж сможет противиться законным притязаниям?

– Я не понимаю тебя, Сантос, – сказал я. – Если Деметрия хочет, чтобы я совершил все, о чем ты сказал, и нет иного способа, чтобы спасти ее от преследований дона Иларио, я это сделаю. Я сделаю все, что угодно, только бы ей помочь, и я не боюсь этого пса Иларио. Но когда она будет спрятана в этом укрытии, кто тогда в Монтевидео – а у нее там нет ни единого друга – окажет ей покровительство, займется ее делом и проследит, чтобы у нее обманом не отняли ее права? Я могу дать ей свободу, но это и все.

– Собственность будет все равно что ваша, когда вы женитесь на ней, – сказал он.

У меня и мысли не было, к чему он клонит, и когда он произнес эти слова, я не мог опомниться от изумления.

– И ты хочешь сказать, Сантос, – только и мог я промолвить, – что Деметрия послала тебя предложить мне это? Она считает, что, лишь женившись на ней, я смогу избавить ее от этого разбойника и спасти ее собственность?

– Само собой, ведь иного пути нет, – сказал он. – Коли этого можно было бы достичь другими средствами, неужто она сама не сказала бы этого вам вчера вечером и не объяснила бы все? Судите сами, сеньор, вся эта огромная собственность будет ваша. Если вам не по душе этот департамент, она все продаст, чтобы вы купили эстансию в каком-нибудь другом месте, и вообще сделает все, чего вы захотите. И скажите, сеньор, возможно ли найти жену лучше, чем она?

– Нет, невозможно, – сказал я, – но, Сантос, я не могу жениться на твоей госпоже.

Тут я с сожалением припомнил, что я почти ничего не рассказывал ей о себе. Видя, что я молод и что я, не имея своего угла, скитаюсь по стране, она, естественно, приняла меня за человека одинокого и, возможно, подумав, что я к ней неравнодушен, от безысходности своей пришла к тому, чтобы сделать мне это предложение. Бедная Деметрия, неужели теперь для нее не было никакого спасения?!

– Друг, – сказал Сантос, страстно желая послужить своей госпоже и ради этого отбросив церемонное «сеньор», – никогда не зарекайтесь, пока не обдумаете все как следует. Другой такой женщины нет. Если вы сейчас ее еще не любите, вы полюбите ее, когда узнаете лучше; ни один хороший человек не сможет перед нею устоять и не полюбить ее. Вы видели вчера вечером, какова она в зеленом шелковом платье, с этим черепаховым гребнем, в этих золотых украшеньях – разве она не элегантная дама, сеньор? Разве она не предстала тогда вашим глазам женщиной, достойной того, чтобы стать вашей женой? Вы всюду побывали и повидали многих женщин, и, может быть, в каком-то отдаленном месте вы и видели кого-то красивее, чем моя госпожа. Но подумайте, какую жизнь она вела! Скорбь сделала бледным ее лицо и изнурила ее тело, от постоянной скорби у нее багровые круги под глазами. Могут ли смех и песня родиться в сердце, где живет страх? Другая жизнь все в ней изменит; она будет цветком среди женщин.

Бедный старый простодушный Сантос, как он был к себе несправедлив! Любовь к хозяйке одарила его красноречием, тронувшим меня до глубины души. И бедная Деметрия, доведенная тоскливым своим одиночеством и мучительными страхами до того, чтобы сделать – и понапрасну – такое неподобающее для женщины предложение заезжему чужому человеку! Впрочем, такое ли уж неподобающее? В любой стране, где женщины не обречены на совсем уже рабскую приниженность, в некоторых обстоятельствах женщине позволительно самой сделать предложение о замужестве. Это так даже в Англии, где общество представляет собой нечто вроде гигантского железнодорожного узла, скажем наподобие того, что в Клэпэме, и человеческие существа катятся по раз и навсегда определенной традициями колее, как товарные платформы и вагоны по чугунным рельсам, и сойти с этих рельсов можно, лишь рискуя погибнуть в катастрофе. Скрытая от мужских взоров в унылом своем отшельничестве, преследуемая смутными страхами, она не нашла ничего лучшего, чем принести и руку свою, и все свое огромное имение в дар искателю приключений без гроша за душой. Она бы, конечно, так не поступила, если бы самой себе не призналась в том, что любит меня, и если бы не надеялась на то, что ее чувство взаимно. И ведь она ждала до самого последнего момента и сделала свое предложение, когда уже отчаялась услышать его от меня. Этим объяснялся прием, оказанный ею мне вчера вечером: и старинный великолепный убор, надетый ею, чтобы наилучшим образом выглядеть в моих глазах, и застенчивый, томящийся ожиданием взгляд, и робость, которую она никак не могла преодолеть. Оправившись от охватившего меня поначалу изумления, я мог теперь чувствовать по отношению к ней лишь глубочайшее уважение и сочувствие, горько сожалея при этом о своем недомыслии – ведь поведай я ей свою историю, она была бы избавлена от стыда и горя, которые сейчас ей придется испытать. Я предавался этим грустным мыслям, Сантос же все распространялся о преимуществах предполагаемого союза, пока я не прервал его.

– Ни слова больше, – сказал я. – Клянусь, Сантос, что если бы это было возможно, я бы с радостью взял Деметрию в жены, так сильно я ею восхищаюсь и так высоко ее ценю. Но я уже женат. Взгляни, вот портрет моей жены. – И, вынув из-за пазухи миниатюру, которую я всегда носил на шее, я протянул ее ему.

Он несколько секунд таращился на меня в безмолвном изумлении, потом взял портрет, и, пока он восхищенно его разглядывал, я продолжал размышлять об услышанном. Я не мог теперь и думать о том, чтобы оставить эту несчастную женщину, которая предложила мне себя вместе со всем своим достоянием, не попытавшись спасти ее от грозившей ей печальной участи. Она дала мне убежище, когда я был в беде и меня подстерегали опасности, и мольба ее, обращенная ко мне и сопровождаемая столь убедительными доказательствами ее доверия и любви, дошла бы до сердца даже самого бесчувственного человека во вселенной и превратила бы его, вопреки его натуре, в преданного ее защитника.

Наконец Сантос со вздохом вернул мне миниатюру.

– Такого лица, как это, моим глазам видеть никогда еще не доводилось, – заметил он. – Не о чем теперь и разговаривать.

– Есть о чем, – возразил я. – Я придумал простой план, как выручить твою госпожу. Когда будешь докладывать ей о нашем разговоре, скажи ей, пусть вспомнит о помощи, которую я предложил ей вчера вечером. Я сказал, что буду ей братом, и я сдержу свое обещание. Чтобы спасти Деметрию, вы трое не смогли придумать лучшей хитрости, чем та, о которой ты мне рассказал, но, вообще-то, это не бог весть какая придумка, ее и исполнить трудно, и для нее самой этот план опасен. Мой план и проще и безопасней. Скажи ей, пусть нынче вечером выйдет из дому ближе к полуночи, когда луна уже зайдет, я встречу ее под деревьями за домом. Я буду там ждать, у меня будет для нее лошадь, я увезу ее и укрою в безопасном месте; дон Иларио никогда ее там не найдет. Как только она выйдет из-под его власти, у нас будет довольно времени, чтобы придумать, как выдворить его из эстансии и уладить остальные дела. Проследи, чтобы ей удалось со мною встретиться и чтобы она взяла с собой кое-какую одежду и сколько-то денег, если, конечно, они у нее есть, и еще ее драгоценности, потому что небезопасно будет оставлять их в доме, пока дон Иларио еще там.

Сантос был в восторге от моего плана, который был куда более практичным, хотя и не столь романтическим, как тот, что разработали эти трое наивных заговорщиков. С сердцем, исполненным надежды, он уже собирался покинуть меня, как вдруг воскликнул:

– Но, сеньор, где же вы возьмете лошадь и дамское седло для доньи Деметрии?

– Предоставь это мне, – сказал я. Засим мы расстались: он направился к своей хозяйке, которая, без сомнения, в тревожном нетерпении ожидала известий о результатах нашего разговора; я же собрался провести ближайшие пятнадцать часов наилучшим доступным мне способом.