Я провел несколько дней в имении семейства Перальта, которое как бы считалось скотоводческим хозяйством, но где сейчас на самом деле скота не было ни единой головы и царило полное запустенье; в округе его называли попросту Estancia или Campos de Peralta, то есть усадьба Перальта или земли Перальта. И такими тоскливыми показались мне эти дни, и такая тревога меня одолевала, когда я думал о том, не случилось ли чего с Пакитой там, в Монтевидео, что я не раз уже был готов бросить эту затею с паспортом, который дон Флорентино пообещал для меня достать, не дожидаться уже, когда прибудет этот фиговый листок, и очертя голову пуститься в дорогу. Однако благоразумным советам Деметрии всякий раз удавалось одержать верх, и отъезд мой со дня на день откладывался. Я находил единственную радость от пребывания в этом доме, теша себя надеждой, что мое посещение внесло какое-то приятное разнообразие в печальную, монотонную жизнь моей кроткой хозяйки. Ее трагическая история пробудила в моем сердце чувство глубочайшего сострадания, и чем лучше я день ото дня ее узнавал, тем сильнее я ее уважал, тем выше ценил за ее целомудренный нрав, за ее благородный, самоотверженный характер. Несмотря на безотрадное уединение, в котором она прозябала, не видя никакого общества, кроме единственно составлявших ей компанию старых слуг, с их привычкой к примитивному обиходу, в обращении ее не было ни малейшего следа деревенской грубости. И тут надо отметить, что свидетельство такого рода относится не к одной только Деметрии, поскольку большинству здешних леди – едва ли не всем женщинам испанской крови, с коими свела меня судьба, – присущи врожденный такт и полное достоинства обхождение, которые в родной нашей стране можно надеяться встретить лишь у женщин, занимающих высокое положение в обществе. Когда мы вместе со всеми сидели за столом или пили мате на кухне, она неизменно бывала молчалива, и тень неизбывной тайной тревоги лежала на ее лице; но если мы оставались вдвоем или когда с нами были лишь старый Сантос и Рамона, облако ненадолго рассеивалось, взгляд ее светлел, и улыбка, редкая гостья, чаще появлялась у нее на губах. По временам, за разговором, она почти воодушевлялась и с живым интересом слушала то, что я рассказывал ей о большом мире, который был ей совсем неведом, и сама смеялась над своим собственным невежеством относительно вещей, известных всякому городскому ребенку. Когда на кухне случались у нас такие приятные беседы, двое старых слуг сидели, не отрывая глаз от лица своей госпожи, и просто-таки таяли от восхищения. Они, без сомнения, считали ее существом совершеннейшим из всех, когда-либо сотворенных; и хотя в их простодушном преклонении была, конечно, курьезная сторона, но чем лучше я узнавал Деметрию, тем меньше я ему удивлялся. Они напоминали мне двух верных псов, которые неотрывно наблюдают за лицом обожаемого хозяина и в выражении глаз которых – радостном или грустном – без труда читается, как сопереживают они любому его настроению. Что до старого полковника Перальты, он больше не причинял мне никакого беспокойства; с того первого дня он ни разу со мной не заговорил, вряд ли он даже замечал мое присутствие; исключением было лишь церемонное приветствие, которого он меня удостаивал всякий раз, когда мы встречались за столом. День его протекал между покойным домашним креслом и плетеной камышовой скамеечкой, которую ставили для него в тени деревьев: там он сидел часами, склонившись вперед и опершись на палку; его неестественно горящие глаза, казалось, смотрели на все окружающее с острым, осмысленным интересом. Но он не произносил ни слова. Погруженный в яростные свои мечты, он все ждал, когда вернется его сын. Подобно птице, занесенной ветром далеко над бурным морем и скитающейся по воздуху над волнами, его дух блуждал в прошлом, полном исступления и бедствий, – в том полустолетии яростной борьбы и кровавых войн, в которых он играл такую видную роль. А может быть, иногда мечты его уносились скорее не в прошлое, а в будущее – в то блистательное будущее, когда Калисто, чьи кости лежали ныне в каком-нибудь горном ущелье или на болотистой равнине, увитые ползучими растениями, воспрянет и с победою вернется с войны.

Мои разговоры с Деметрией и без того были нечастыми, а вскоре они и вовсе прекратились, ибо дон Иларио, нарушитель нашей гармонии, всегда оказывался рядом, вежливый, вкрадчиво-смиренный, сугубо предупредительный, но никак не тот человек, с кем возможны задушевные отношения. Чем больше я за ним наблюдал, тем меньше он мне нравился; и хотя, как уже известно читателю, у меня нет предубеждения против змей; напротив, я уверен, что наше издревле бытующее отношение к этим интересным созданиям нашей общей матери-природы совершенно к ним несправедливо, но, чтобы описать этого человека, я не нахожу ничего лучшего, чем сравнить его со змеей. Где бы мне ни случилось находиться, он как бы невзначай оказывался в том же самом месте, будто проскользнув на змеином своем брюшке под прикрытием бурьяна и затем внезапно, ни с того ни с сего, явившись предо мной. Что-то от холоднокровного, коварного, ядовитого пресмыкающегося было в его повадке. Эти его беглые взгляды, беспрестанно исподтишка вас преследующие и с приводящей вас в замешательство быстротой ускользающие от ответного взора, напоминали не пристальный, неподвижный, каменно-холодный взгляд лишенных век змеиных глаз, но скорее маленький трепещущий раздвоенный язычок, который высунется, мелькнет, скроется и снова мелькнет, но ни на миг не остается в покое. Кто был этот человек и что он тут делал? Почему он, столь откровенно всеми тут нелюбимый, был тем не менее полновластным хозяином эстансии? Он ни разу не задал мне вопроса обо мне самом – не в его натуре было задавать вопросы, но он явно питал по отношению ко мне некие скверные подозрения, заставлявшие его смотреть на меня как на вероятного врага. После того как я прожил в доме несколько дней, он перестал отлучаться, и, куда бы я ни пошел, он всюду готов был меня сопровождать, а случись мне встретить Деметрию и заговорить с ней, он тут же встревал третьим в разговор.

Наконец из Ломас-де-Рочи был доставлен долгожданный листок бумаги, и с прибытием этого священного документа, свидетельствующего, что я – не кто иной, как подданный ее британского величества, королевы Виктории, я выбросил из головы все страхи и сомнения и приготовился отправиться в Монтевидео.

Стоило дону Иларио прослышать, что я вот-вот покину эстансию, как его обращение со мной сразу переменилось; в мгновение ока он стал чрезвычайно дружелюбен, настаивал, чтобы я погостил тут еще, и тут же предложил принять от него в подарок лошадь; он расточал множество добрых слов, поминая приятнейшие моменты, пережитые им в моем обществе. Он с ног на голову перевернул старую поговорку, гласящую «ласково встреть приходящего гостя и не держи уходящего», но я очень хорошо понимал, как ему не терпится от меня отделаться.

Накануне моего отъезда, после ужина, он оседлал коня и уехал в соседнее имение то ли на танцы, то ли на какого-то иного рода сборище: теперь, избавившись от своих подозрений, он снова жаждал вернуться к светским удовольствиям, предаваться которым ему помешало мое присутствие.

Я вышел выкурить сигару под деревьями; был прекрасный осенний вечер, на безоблачном небе молодая луна светом своим умеряла сгустившуюся тьму. Я прогуливался взад и вперед по узкой тропке среди бурьяна, думая о предстоящей встрече с Пакитой, когда старый Сантос приблизился ко мне и с таинственным видом сообщил, что донья Деметрия желает меня видеть. Он провел меня через большую комнату, где мы обычно обедали, потом по узкому, скудно освещенному коридору в другую комнату, где прежде мне бывать не приходилось. Хотя весь остальной дом был сейчас погружен во мрак (старый полковник уже отправился почивать), здесь горел яркий свет: с полдюжины свечей были расставлены по комнате там и сям. Посреди комнаты стояла Рамона, ее старое лицо лучилось от умиления и восторга; она не отрывала взгляда от другой персоны, сидевшей тут же на диванчике. На персону эту я тоже некоторое время взирал в молчании, ибо хотя я и узнал в ней Деметрию, но перемена, с ней произошедшая, была такова, что я не мог от изумления промолвить ни слова. Невзрачная личинка обернулась великолепной зеленой и золотой бабочкой. На ней было травянисто-зеленого цвета шелковое платье, сшитое по фасону, какого мне до тех пор видеть не доводилось: очень высокая талия, буфы на плечах, необычно большие рукава раструбом до локтей, и все щедро отделано прекрасными кружевами кремового оттенка. Ее длинные густые волосы, которые до сего времени она всегда носила за спиной, заплетенными в тяжелые косы, нынче были зачесаны вверх, и их крупные локоны увенчивал черепаховый гребень высотою по меньшей мере в фут и шириною в верхней его части дюймов в пятнадцать; казалось, будто на голове у ней был надет огромный шлем. В ушах у нее были затейливые золотые серьги филигранной работы, свисавшие до самых ее обнаженных плеч, на шее – ожерелье из соединенных в цепочку полудублонов, на руках – тяжелые золотые браслеты. Все вместе выглядело и пышно, и причудливо. Должно быть, этот великолепный убор сто лет назад принадлежал ее бабушке; и хотя, на мой взгляд, ярко-зеленая расцветка платья не слишком гармонировала с бледным лицом Деметрии, все же, пусть меня сочтут невеждой в области изысканного вкуса, должен признаться, что, увидев ее в этом уборе, я был поражен и восхищен. Она заметила мое изумление, и краска смущения разлилась по ее лицу; затем, овладев собой, она обычным своим ровным, сдержанным тоном пригласила меня присесть на диван рядом с собой. Я взял ее за руку и выразил свое восхищение тем, как она выглядит. Она смущенно и коротко рассмеялась, а потом сказала, что, поскольку я собираюсь завтра с нею расстаться, она не хотела, чтобы я ее запомнил, как женщину, вечно одетую в поношенное и черное. Я отвечал, что навсегда запомню ее не за цвет или фасон ее одежды, но за ее великие и незаслуженные несчастья, за чистоту ее сердца и за ту доброту, которую она мне выказала. Слова мои, очевидно, доставили ей удовольствие, и все то время, пока мы сидели за приятной беседой, тут же были Рамона и Сантос, одна стояла, другой сидел, и оба не отрывали восторженных глаз от своей госпожи в блистающем ее облаченье. Они восторгались ею с детским простодушием, откровенная радость была написана у них на лицах, и это придавало особый, дополнительный вкус испытанному мною удовольствию. Деметрии, казалось, приятно было сознавать, что она сегодня хорошо выглядит; я еще ни разу не видел ее такой веселой и беззаботной. Этот старомодно-пышный наряд, который на другой женщине, наверное, смотрелся бы смехотворно, ей каким-то образом шел – возможно, благодаря необыкновенной наивности и незнанию света, которые она обнаруживала в разговоре и которые, в сочетании с кротостью и достоинством, столь присущими ее манере держать себя, защищали ее от того, чтобы казаться смешной, как бы ни была она одета.

Наконец, после того как мы выпили приготовленный Рамоной мате, старые слуги удалились, все оглядываясь, все не в силах оторвать взора от своей преобразившейся госпожи. Тут разговор наш как-то стал угасать, в обращении Деметрии снова появилась какая-то скованность, и вот уже тревожная тень, так хорошо мне знакомая, вновь облаком наползла на ее лицо. Я подумал, не пора ли и мне честь знать, поднялся, поблагодарил ее за проведенный мною прекрасный вечер и выразил пожелание, чтобы будущее ее оказалось более ясным и радостным, чем ее прошлое.

– Спасибо, Ричард, – возразила она, опустив глаза и не отнимая руки, которую я держал в своей. – Но разве вам нужно так скоро со мною расстаться? Я хотела бы еще так много вам сказать.

– Я с радостью останусь и выслушаю вас, – сказал я, снова усаживаясь рядом с нею.

– Мое прошлое было очень печально, как вы верно сказали, Ричард, но вам еще не все известно. – И с этими словами она приложила к глазам платок. Я обратил внимание, что на пальцах у нее надето несколько красивых колец, а платок, который она поднесла к глазам, – изящная вещица, украшенная вышивкой и с кружевами по краям: в этот вечер все в ее облике было продумано до мелочей, и все детали гармонировали друг с другом. Даже старинного фасона туфельки у нее на ногах были расшиты серебряной нитью и украшены большими розетками. Она отняла от лица платочек, но все молчала, опустив глаза, бледная и взволнованная.

– Деметрия, – сказал я, – что я могу сделать для вас? Я не в силах догадаться, о какого рода затруднениях вы говорите, но, если я хоть как-то могу вас выручить, расскажите мне все без утайки.

– Да, возможно, вы могли бы помочь мне, Ричард. Именно об этом я и хотела поговорить с вами нынче вечером. Но вот – не могу, не решаюсь…

– Но ведь я вам друг, Деметрия! Представьте, что в моем лице вам явился дух вашего утраченного брата Калисто и что во мне та же готовность вам помочь, что была бы и в нем, будь он жив; и ведь я знаю, Деметрия, как вы были ему дороги.

Лицо ее залилось краской, и на мгновение глаза ее встретились с моими; потом, снова опустив их, она грустно промолвила:

– Это невозможно! Я не могу вам больше ничего сейчас сказать. Сердце мое заставляет меня скрепиться, губы мои отказываются говорить. Может быть, завтра…

– Я покину вас завтра утром, и у нас больше не будет случая поговорить, – сказал я. – Дон Иларио будет здесь и снова станет следить за вами, и, хотя он пользуется в имении такими большими правами, убежден, вы ему не доверяете.

При имени дона Иларио она вздрогнула и в молчании пролила несколько слезинок; затем вдруг поднялась и протянула мне руку, чтобы пожелать спокойной ночи.

– Завтра вы все узнаете, Ричард, – сказала она, – и вы увидите тогда, как сильно я доверяю вам и как мало – ему. Сама я говорить не могу, но я доверю это Сантосу – он все знает, и он вам все расскажет.

В глазах ее, когда мы расставались, было грустное, задумчивое выражение, и этот ее взгляд не давал мне потом покоя еще несколько часов. Войдя в кухню, я вспугнул Рамону и Сантоса, которые шепотом о чем-то увлеченно совещались. Они встрепенулись при моем появлении и были явно смущены; затем, когда я закурил сигару и повернулся, чтобы уйти, они встали и направились назад к своей госпоже.

Куря, я размышлял над странным вечером, который мне довелось провести, пытаясь проникнуть в тайну, угнетавшую Деметрию. «Тайна зеленой бабочки» – так я назвал ее про себя; но на самом деле все это было слишком печально для всякого рода шуточек и игривых умствований, хотя иногда не грех немного и посмеяться в нужный момент – часто это как раз наилучшее оружие против гнетущей тревоги и может иногда подействовать как яркий, веселенький солнечный зонтик, вдруг раскрытый перед самой мордой разъяренного быка. Не в состоянии разрешить эту загадку, я отправился к себе в комнату, чтобы последний раз поспать под унылым кровом семейства Перальта.