Засим она отвела меня на кухню, находившуюся в другом конце дома. Это была одна из тех просторных, старомодных кухонь, которые все еще можно встретить в некоторых усадебных домах, построенных в колониальные времена, и в которых очаг приподнят над полом на фут или два и занимает место во всю ширину комнаты. Кухня была большая и скудно освещенная со двора, стены и потолочные балки за сто лет почернели от дыма и щедро были увешаны гирляндами закопченной паутины; но сильный огонь весело горел в очаге, а перед ним стояла высокая, сухопарая женщина, занятая варкой ужина и приготовленьем мате. Это была Рамона, старая служанка этого поместья. Тут же находился мой знакомец со спутанными локонами, которые ему, похоже, удалось-таки расчесать, ибо теперь они свисали ему на спину в относительном порядке, напоминая обычные женские распущенные волосы. У огня сидел еще один человек, на вид ему можно было дать и двадцать пять, и сорок пять лет; думаю, в венах его текла значительная примесь индейской крови; у него было одно из тех гладко обтянутых кожей, смуглых, бесстрастных лиц, которые мало меняются с течением времени. Он был низкорослый, жилистый, носил маленькие иссиня-черные усики, но ни бакенбард, ни бороды не имел. Кажется, в этом доме он был лицом значительным, и, когда моя вожатая представила его мне как «дона Иларио», он поднялся на ноги и приветствовал меня с глубоким поклоном. Несмотря на его сугубую почтительность, я сразу, с первого взгляда, почувствовал к нему недоверие, потому что его маленькие бдительные глазки потихоньку, но неотступно следили за мной, а стоило мне ответить ему взглядом на взгляд, он тут же отводил глаза: казалось, он просто не способен открыто посмотреть вам в глаза. Мы выпили мате и немножко поговорили о том о сем, но простецкого общения не получилось. Донья Деметрия, хоть и сидела с нами, вряд ли вставила хоть слово в разговор, а длинноволосый мужчина – как оказалось, его звали Сантос и он был единственным пеоном в имении – только курил сигареты, потягивал мате и все время хранил полное молчание.

Старая костлявая Рамона наконец управилась с ужином и пошла накрывать на стол; мы последовали за ней из кухни в большую жилую комнату, где я уже побывал накануне, и уселись вокруг маленького стола: эти люди, хоть и пребывая, что было совершенно очевидно, в сильной нужде, принимали пищу по всем правилам цивилизованного обихода. Во главе стола сел пылкий седовласый старец, пристально воззрившийся на нас своими запавшими глазами, как только мы вошли. Приподнявшись в своем кресле, он жестом показал мне, чтобы я сел подле него, а затем, обратившись к дону Иларио, севшему напротив, сказал:

– Это мой сын, Калисто, он только что вернулся с войны, а там, как вам известно, он весьма отличился.

Дон Иларио поднялся и отвесил поклон. Деметрия села на противоположном конце стола, а Сантос и Рамона заняли два оставшихся места.

К моему большому облегчению, настроение старика, кажется, переменилось; похоже, диких вспышек, наподобие той, свидетелем которой мне пришлось быть нынче вечером, больше ожидать не приходилось; он лишь по временам останавливал на мне свой безумный горящий взор, и каждый раз мне становилось сильно не по себе. Ужин начался с супа, мы покончили с ним в полном молчании; и все время, пока мы ели, неугомонный взгляд дона Иларио то и дело перебегал с одного лица на другое; Деметрия, бледная и явно чувствовавшая себя не в своей тарелке, все время прятала глаза.

– Что, у нас сегодня вечером не будет вина, Рамона? – спросил старик ворчливо, когда старуха поднялась, чтобы унести тарелки из-под супа.

– Хозяин не приказывал мне, чтоб я поставила вино на стол, – резко возразила она, и в ее тоне прозвучало какое-то не только не прикрытое, но почти оскорбительное пренебрежение.

– Что это значит, дон Иларио? – сказал старик, поворачиваясь к соседу. – Мой сын только что вернулся после долгого отсутствия, неужто даже ради такого случая у нас на столе не будет вина?

Дон Иларио с вялой улыбкой на губах извлек из кармана ключ и молча передал его Рамоне. Та поднялась из-за стола, что-то невнятно бормоча, и пошла открывать буфет, откуда достала бутылку вина. Потом, обойдя вокруг стола, налила по полбокала всем, кроме себя и Сантоса, который, судя по безразличному выражению его лица, ничего такого и не ожидал.

– Нет-нет, – сказал старый Перальта, – дай и Сантосу вина, и себе тоже налей бокал, Рамона. Вы оба были мне добрыми, верными друзьями и нянчились с Калисто во младенчестве. Будет справедливо, чтобы и вы выпили за его здоровье и отпраздновали с нами его возвращение.

Она с готовностью подчинилась; Сантос осклабился, и рубленые черты его лица чуть смягчились, когда он тоже получил свою долю пурпурной жидкости (сомневаюсь, действительно ли это был сок виноградной лозы), каковая, как говорится, возвеселяет сердца человеков.

Чуть погодя старый Перальта поднял свой бокал и вперился в меня своими горящими, безумными глазами.

– Калисто, сын мой, пьем за твое здоровье, – сказал он, – и да падет гнев Господа всемогущего на врагов твоих, и да лежат тела их там, где они будут повержены, пока не пожрут плоть их хищные птицы и не втопчет скот во прах кости их; и да примут души их муку в вечном огне.

Все молча поднесли бокалы к губам, но, когда снова поставили их на стол, я заметил, что кончики усов Иларио были приподняты как бы от легкой усмешки, в то время как Сантос причмокнул губами в знак полученного удовольствия.

После этого жуткого тоста никто за столом больше не произнес ни слова. В тягостном молчании мы поглощали поставленное перед нами жареное и вареное мясо; у меня не хватило духу сделать какое-нибудь замечание даже в самом общем роде: я боялся пробудить в вулканической душе хозяина дома еще одно безумное извержение. Когда с трапезой было покончено, Деметрия встала и подала отцу сигарету. Это был сигнал, что ужин завершен; вслед за тем она тут же покинула комнату, а за нею вышли и слуги. Дон Иларио вежливо предложил мне сигарету и закурил сам. Несколько минут мы курили в тишине, пока старик постепенно не погрузился в дремоту у себя в кресле, после чего мы поднялись и направились назад, в кухню. Даже это довольно угрюмое логовище показалось мне вполне веселеньким после молчанья и сумрака столовой. Немного времени спустя дон Иларио встал, изъяснил, рассыпавшись в извинениях, что вынужден меня оставить, так как приглашен в соседнее имение принять участие в танцах, и был таков. Вскоре вслед за тем, хотя не было еще и девяти, меня проводили в комнату, где для меня была приготовлена постель. Это была большая, пропахшая плесенью комната, почти пустая – там стояла только предназначенная мне кровать да несколько высоких кресел с прямыми спинками, обтянутых кожей и почерневших от времени. Пол здесь был выложен плиткой, а потолок весь увешан пыльными тенетами, где процветала многочисленная колония длиннолапых, крупных домовых пауков. У меня не было никакого желания ложиться спать в такой ранний час, и я даже позавидовал дону Иларио, который в это время где-то на стороне наслаждался обществом местных красоток. Дверь моей спальни, расположенная с фасада, стояла, отворенная настежь; полная луна только что взошла и наполняла вечер своим мистическим сияньем. Погасив свечу (ибо весь дом стоял теперь, погруженный во мрак и тишину), я бесшумно вышел наружу, намереваясь прогуляться. Неподалеку, под сенью купы деревьев я нашел старую скамью из грубо отесанного камня и присел на нее; вся местность вокруг представляла собой одну сплошную чащу перепутанного, разросшегося бурьяна, так что прогулка была, если и возможна вообще, то уж, во всяком случае, удовольствия от нее ожидать не приходилось.

Старый полуразвалившийся дом посреди этого мрачного запустенья начал приобретать в лунном свете какой-то особенно призрачный, неземной вид. Рядом со мною с одной стороны тянулась неровная шеренга тополей, и длинные черные тени, отбрасываемые ими в лунном свете, ложились поперек обширного открытого пространства, заросшего по большей части дурманом. В пространствах же между широкими полосами древесной тени листва отдавала тусклой, белесоватой голубизной, а под нею звездами светились белые, распустившиеся ночью цветы названного сорняка. Над этими цветами порхало несколько крупных серых бабочек, вдруг появившихся из глубокой тени, но не успел я их заметить, как они вновь исчезли, бесшумно и таинственно, как привиденья. Ни один звук не нарушал молчанья, кроме раздававшейся где-то неподалеку робкой, меланхолической трели одинокой, запевшей во мраке свою песенку цикады – слабый, нездешний голосок, казалось, заблудившийся, затерянный в беспредельной вселенной, возникающий и уплывающий куда-то в безмерном своем одиночестве, и земля внимала ему, затихнув в каком-то небывалом оцепенении. Некоторое время спустя прилетела большая сова, беззвучно опустилась на одну из верхних веток соседнего со мною дерева и принялась ухать, монотонно повторяя одну и ту же ноту: было похоже, будто из дальней дали доносится лай собаки-ищейки. Вскоре в отдалении ответила другая сова, и унылый дуэт звучал добрых полчаса. Как только одна из птиц прекращала свое важное бу-бу-бу-бу-бу, я замирал в напряженном ожидании, не шевелясь, затаив дыханье, боясь упустить ответную ноту. Какой-то фосфоресцентный проблеск или отсвет пронесся прямо перед моим лицом – я даже вздрогнул, до того неожиданным было его явленье – и умчался прочь, прочертив слабо светящийся след в сумрачном бурьяне. Пролетевший светлячок послужил мне напоминаньем, как давно я не курил, и в голову мне пришла мысль, что сигара, вероятно, могла бы вывести меня из этого состоянья странной, необъяснимой подавленности, которая ни с того ни с сего на меня нашла. Я сунул руку в карман, вынул сигару, откусил кончик, но только я собрался чиркнуть спичкой по коробку, как меня бросило в дрожь, и рука моя упала.

Даже мысль о том, что сейчас я громко чиркну спичкой и она ярко вспыхнет, была мне нестерпима, в таком странном нервном состоянии я находился. Или такое суеверное настроение овладело мною. В тот миг мне пригрезилось, что меня каким-то непонятным образом занесло в таинственную область, населенную существами неземными, фантастическими. Люди, с которыми я недавно ужинал, не казались мне созданиями из плоти и крови. Маленькое смуглое личико дона Иларио с его беглыми зырканьями и мефистофельской усмешкой; бледное, скорбное лицо Деметрии и запавшие, сумасшедшие глаза ее седовласого старика-отца – все они чудились мне где-то рядом, в лунном свете и среди дремучей, спутанной зелени. Я боялся пошевелиться; я с трудом дышал; даже бурьян с его палевыми, сумрачными стеблями и листьями представлялся мне скопищем существ, живших какой-то призрачной жизнью. И вот, как раз когда разум мой пребывал в таком помрачении, когда нерассуждающий ужас в одно мгновенье охватил меня, я увидел на расстоянии ярдов около тридцати нечто темное, подрагивающее, колеблющееся, но явственно движущееся в мою сторону. Я принялся, что было сил, всматриваться в это нечто, но теперь оно казалось неподвижным и выглядело как бесформенная черная тень, слившаяся с тенями деревьев. Чуть погодя оно снова пришло в движение и, выйдя на лунный свет, приобрело очертанья человеческой фигуры. На мгновенье мелькнув в полосе яркого света, фигура снова скрылась в следующей полосе древесной тени, но она все продвигалась – она колыхалась, как волна, она, казалось, то подступала, то как бы откатывалась назад, но становилась все ближе и ближе. Кровь застыла в моих жилах, я ощутил, как волосы дыбом встали у меня на голове, и в следующий миг, не в силах больше переносить жуткую неизвестность, я вскочил с места. Фигура в ужасе громко вскрикнула, и тут я увидел, что это Деметрия. Запинаясь от смущенья, я извинился за то, что, вскочив, напугал ее, и, видя, что я ее узнал, она подошла ко мне.

– Ах, сеньор, вы не спите, – тихо сказала она. – Я видела у себя из окна, как вы сюда пошли больше часа назад. Видя, что вы не возвращаетесь, я стала беспокоиться и подумала, что, утомленный своим путешествием, вы тут уснули. Я пошла вас разбудить и предостеречь, что это очень опасно – спать с открытым лицом на свету у полной луны.

Я объяснил, что не устал и что мне совсем не хотелось спать, высказал сожаление, что послужил причиной ее беспокойства, и поблагодарил за чуткость и заботу.

Но после этого она не ушла, а тихо села рядом со мной на скамью.

– Сеньор, – сказала она, – если вы намереваетесь завтра продолжить свой путь, позвольте дать вам совет не делать этого. Вы можете, ничего не опасаясь, остаться здесь на несколько дней – в этом печальном доме не бывает посетителей.

Я рассказал ей, что, следуя совету Санта-Коломы, данному мне перед боем, собирался в Ломас-де-Рочу, чтобы найти там человека по имени Флорентино Бланко, который, может быть, достанет мне в Монтевидео паспорт.

– Какое счастье, что вы мне об этом рассказали! – отвечала она. – Ведь теперь каждый путник, въезжая в Ломас, подвергается строжайшему допросу, и вас наверняка арестуют, если вы туда поедете. Останьтесь с нами, сеньор; дом наш беден, но тут к вам хорошо относятся. Завтра Сантос поедет с письмом от вас к дону Флорентино, который всегда рад сослужить нам службу и сделает все, что вам нужно, и не встречаясь с вами лично.

Я тепло ее поблагодарил и принял предложение укрыться у них в доме. К некоторому моему удивлению, она по-прежнему оставалась сидеть на скамье. Чуть погодя она сказала:

– Естественно, сеньор, мало вам радости оставаться в доме, столь горестном. Но все, что вам пришлось перенести, когда вы впервые в него вошли, больше не повторится. Каждый раз, как мой отец увидит молодого человека, ему до того неизвестного, он встречает его так, как встретил нынче вас, ошибочно принимая за своего сына. Однако на другой день он теряет всякий интерес к новому лицу, им овладевает безразличье, и он забывает все, что говорил и что ему вообразилось.

Услышав это, я почувствовал облегченье и заметил, что, полагаю, именно утрата сына была причиной его недуга.

– Вы правы, и я расскажу вам, как это случилось, – ответила она. – Ибо я понимаю, что эстансия эта должна казаться вам местом, единственным в своем роде, и это только естественно, что человеку постороннему желательно узнать причину печальных здешних обстоятельств. Я знаю, что одному из друзей Санта-Коломы могу рассказать об этих вещах без боязни.

– И надеюсь, также и вашему другу, сеньорита, – сказал я.

– Спасибо, сеньор. Вся моя жизнь прошла здесь. Когда я была ребенком, брат мой вступил в армию, потом умерла моя мать, и я осталась тут одна, потому что началась осада Монтевидео, и мне нельзя было туда поехать. Наконец, отец мой получил в бою ужасное ранение и был привезен сюда – умирать, как мы тогда думали. Несколько месяцев он был прикован к постели, и его жизнь висела на волоске. Враги наши могли торжествовать победу; осада кончилась, вожди белых – мертвы или в изгнании. Мой отец был одним из храбрейших офицеров в войсках белых и не мог надеяться, что избежит преследований, которым подверглась вся партия Бланко. Враги только и ждали, когда он поправится, чтобы арестовать его и переправить в столицу, где он, без сомнения, был бы расстрелян. Пока он лежал в состоянии между жизнью и смертью, всяческое зло, всяческие унижения сыпались на нас. Лошади наши были реквизированы департаментским военачальником, скот наш был порезан либо угнан и продан, дом наш весь перепотрошили в поисках оружия, и каждую неделю к нам являлся офицер, который должен был затем представлять доклад о состоянии здоровья моего отца. Одной из причин этой нескончаемой враждебности было то, что Калисто, моему брату, удалось ускользнуть от них, и он вел партизанскую войну против правительства у бразильской границы. Наконец отец мой настолько оправился от своих ранений, что мог ковылять, опершись на кого-нибудь, и проводить по часу в день вне дома; тогда двух вооруженных людей отрядили к нам – сторожить, как бы он не сбежал. Так мы и жили, постоянно трепеща от страха, пока однажды не приехал офицер и не предъявил письменный приказ местного гарнизонного начальника, Commandante. Он не стал зачитывать его мне, лишь сказал, что этим приказом всякому лицу в департаменте Роча вменяется в обязанность поднять над своим домом красный флаг в знак ликованья по поводу победы, одержанной правительственными войсками. Я сказала ему, что мы не хотим ослушаться приказа Commandante, но в доме у нас нет красного флага, нам нечего повесить. Он ответил, что для такого случая захватил один с собой. Он развернул его и прицепил к шесту, затем влез на крышу, поднял и закрепил его там. Не удовлетворившись этим оскорбленьем, он приказал мне разбудить моего отца, который в это время спал, чтобы он тоже вышел полюбоваться на флаг, развевающийся над его домом. Отец вышел, опираясь на мое плечо; глянув на крышу и увидав там красный флаг, он обернулся к офицеру и набросился на него с бранью: «Убирайся прочь, – кричал он, – назад к своему псу-хозяину да скажи ему, что полковник Перальта как был белый, так белый и остался, сколько бы ты здесь своих подлых флагов ни вывешивал. Скажи этому наглому бразильскому холую, что, пока я был болен, меч свой я отдал своему сыну, Калисто, а уж он знает, как с ним управиться, и будет драться за независимость своей родины». Офицер, который к тому времени сел на лошадь, засмеялся, швырнул приказ начальства нам под ноги, издевательски раскланялся и ускакал. Мой отец подобрал бумагу и прочел следующие слова: «Пусть над каждым домом в департаменте развевается красный флаг в знак общей радости по поводу счастливого известия об одержанной войсками законного правительства победе, при одержании каковой победы предатель дела Республики, гнусный убийца и изменник Калисто Перальта был уничтожен!» Увы, сеньор, мой бедный отец, любивший своего сына больше всего на свете, возлагавший на него все свои надежды и к тому же ослабленный длительными страданьями, не мог выстоять под этим последним ударом. С той страшной минуты он лишился разума, и этому несчастью мы обязаны тем, что он не был предан смерти и враги наши отстали и прекратили нас преследовать.

Деметрия несколько раз принималась плакать, рассказывая мне эту трагическую повесть. Бедняжка, она ничего или почти ничего не сказала о себе самой, тем более о том, как велика была скорбь, неустанно ее точившая. Я был глубоко взволнован и, взяв ее за руку, сказал, как сильно ее печальная история ранила мою душу. Затем она встала и пожелала мне спокойной ночи с грустной улыбкой – грустной, но все же первой улыбкой, показавшейся на ее затуманенном скорбью лице с тех пор, как я ее впервые встретил. Я хорошо понимал, какой отрадной могла показаться ей даже такая случайная симпатия заезжего человека в тоскливом ее одиночестве.

Когда она ушла, я закурил сигару. Ночь потеряла свой призрачный характер, и мои фантастические наваждения рассеялись. Я снова вернулся в мир мужчин и женщин и не в состоянии был думать ни о чем, кроме того, как бесчеловечно жестоки могут быть люди друг к другу и какую безмерную боль молча выносит столько сердец на этой Пурпурной Земле. Единственная тайна оставалась нераскрытой в этом гибельном имении, и этой тайной был дон Иларио, который держал вино взаперти, которого Рамона с горькой иронией назвала хозяином и который счел необходимым принести мне тысячу извинений за то, что нынче вечером лишил меня своего драгоценного общества.