О волнующих событиях следующих дней мне почти нечего сказать, и любой читатель, если ему привелось в свое время страдать от любовной болезни в ее острейшей форме, согласится, что на моем месте ему бы тоже было не до них. В течение этих дней я смешался с толпой авантюристов, возвратившихся изгнанников, уголовников, мятежников-оппозиционеров, каждый из которых был по-своему интересен; дневные часы проходили в кавалерийских упражнениях или в продолжительных экспедициях по стране, а по вечерам каких только волшебных, романтических историй не пришлось мне выслушать – ими можно было бы тома заполнить! Но образ Долорес все время стоял перед моим внутренним взором, так что человеческий водоворот, круживший вокруг меня все эти девять или десять дней, проходил мимо, мимо, как фантасмагория или тяжелый сон, оставляя в моем сознании какое-то рваное, спутанное впечатление. У меня на душе было горько не только из-за мучений, которые я ей причинил; мне было плохо еще и потому, что мое собственное сердце так страшно меня подвело: вышло так, что в эту минуту прекрасная девушка, которую я склонил бежать со мной из ее родительского дома, пообещав ей свою вечную преданность, перестала быть для меня тем, чем была раньше, так велика оказалась эта новая непрошеная страсть. Генерал предложил мне офицерскую должность в своем сборище оборванцев, но поскольку я в военных материях не разбирался вовсе, то благоразумно отказался и лишь попросил его в виде особого одолжения, чтобы меня всегда задействовали в экспедициях, снаряжаемых по округе ради вербовки рекрутов, реквизиции оружия, скота, лошадей и отстранения от власти в окрестных деревеньках мелких местных чиновников с тем, чтобы ставить на их место его собственных назначенцев. Просьба моя была удовлетворена, так что утром ли, днем ли, вечером ли я почти все время был в седле.

Как-то вечером, в лагере, я сидел у большого костра, хмуро глядя на языки пламени, когда несколько человек, сидевших здесь же, кто за игрой в карты, кто за кружкой мате, поспешно поднялись, отдавая честь. Тут я увидел генерала, он стоял рядом и пристально смотрел на меня. Жестом дав понять игрокам, что они могут вернуться к своим картам, он сел около меня.

– Что с вами происходит? – спросил он. – Я заметил, что вы будто другим человеком стали с тех пор, как примкнули к нам. Жалеете, что так поступили?

– Нет, – ответил я и замолчал, не зная, что еще сказать.

Он испытующе посмотрел на меня. Без сомнения, кое-какие догадки, в чем тут истина, у него зародились; недаром мы вместе были в Каса-Бланке, и вряд ли от его острого взгляда укрылось, какой холодный прием оказала мне в тот раз Долорес. Он, однако, никак этого не коснулся.

– Скажите мне, – произнес он наконец, – что я могу для вас сделать?

Я усмехнулся.

– Что можете вы сделать, кроме как доставить меня в Монтевидео? – отвечал я.

– Почему вы так говорите? – быстро возразил он.

– Мы теперь не просто друзья, какими были до того, как я вступил в ваши ряды, – сказал я. – Вы мой генерал, а я просто один из ваших людей.

– Дружба остается дружбой, как и раньше, Ричард. Поделитесь со мной откровенно, что вы думаете об этой кампании, раз уж вы вдруг повернули разговор в этом направлении.

Он слегка съязвил в заключительных словах, но я, возможно, это заслужил.

– Раз вы предлагаете мне высказаться, – сказал я, – то, во-первых, я очень сильно разочарован тем, насколько малы наши успехи. Мне кажется, энтузиазм и мужество ваших людей окончательно сойдут на нет еще до того, как вам хоть раз доведется вступить в бой. Вам не удастся собрать что-то, хоть немного похожее на настоящую армию; те немногие люди, что у вас есть, плохо вооружены и недисциплинированны. Разве не ясно, что поход на Монтевидео в этих обстоятельствах невозможен и что вы будете вынуждены скрываться в отдаленных и труднодоступных местах, чтобы вести партизанскую войну, герилью.

– Ну нет, – возразил он, – это будет не герилья. Негодяи из Колорадо сделали все, чтобы нам тут всем партизанская война осточертела – нам такого хватило, когда этот архипредатель и главарь шайки головорезов, генерал Ривера, разорял страну десять лет подряд. Мы должны скоро пойти на Монтевидео. Что же до того, каково мое войско, то что толку спорить об этом, мой молодой друг? Если бы я мог завезти хорошо экипированную и дисциплинированную армию из Европы, чтобы она за нас сражалась, конечно, я должен был бы это сделать. Наш крестьянин, не имея возможности выписать из Англии молотилку, вынужден выйти в чистое поле, собрать своих диких кобылок и с их помощью вылущить зерно из пшеничных колосьев; вот так и я, имея в своем распоряжении сколько-то раскиданных по стране там и сям ранчо, откуда единственно и беру своих солдат, должен удовлетвориться тем, что смогу с ними совершить. А теперь скажите мне, вы действительно жаждете немедленного действия – даже если, к примеру, мы вступим в схватку, в которой, вполне возможно, будем разгромлены?

– Да, это будет лучше, чем оставаться в бездействии. Если вы сильны, то самое лучшее, что вы можете сделать, это показать свою силу.

Он засмеялся.

– Ричард, вы просто созданы для Восточного Берега, – сказал он, – лишь по случайности вы родились не в той стране. Вы смелы до безрассудства, ненавидите принуждение, любите женщин, и у вас легкое сердце; кастильская серьезность, которую вы с недавних пор на себя напустили, будем надеяться, лишь преходящее настроение.

– Ваши слова очень мне льстят, и, чего доброго, я еще возгоржусь не в меру, – отвечал я, – да только я что-то не вижу, как они связаны с предметом нашего разговора.

– Тем не менее связь есть, – возразил он весело. – Хоть вы и не приняли предложенного мною назначения, я настолько уверен, что в душе вы – один из нас, что я окажу вам доверие и расскажу кое-что, известное здесь едва ли полудюжине верных людей. Вы правильно говорите, что если мы сильны, то должны показать стране свою силу. Это как раз то, что мы сейчас собираемся сделать. Кавалерийские силы посланы против нас, и мы должны вступить с ними в бой не позднее чем через два дня. Насколько мне известно, численностью они примерно равны нам, хотя, конечно, враги наши вооружены лучше. Чтобы встретить их, нам надо выбрать удобную для нас позицию, и, если им придется атаковать нас с ходу, после утомительного марша, или если случится в их войске какой-то разброд, победа будет за нами, а после нее всякий белый клинок на Восточном Берегу не останется в ножнах и поднимется за наше дело. Не стоит мне повторять вам, что в час моего триумфа, если он однажды наступит, я не забуду, чем я вам обязан; я бы желал, чтобы вы навсегда привязались к Восточному краю и душой, и телом. Но может случиться и так, что я потерплю поражение, и, если через два дня мы будем разбиты и рассеяны, позвольте мне дать вам совет на этот случай. Не пытайтесь тут же вернуться в Монтевидео, это может быть опасно. Держите путь на Минас, к южному берегу, а когда достигнете департамента Роча, отыщите маленькое поселенье Ломас-де-Роча, это деревушка в трех лигах к западу от озера. Вы найдете там лавочника по имени Флорентино Бланко – он и сердцем «бланко», белый. Скажите ему, что это я вас к нему направил, и попросите его добыть вам в столице английский паспорт; вот после этого путь в Монтевидео будет для вас безопасен. Если случится, что вас опознают как одного из моих сторонников, выдумайте какую-нибудь историю, чтоб оправдать ваше пребывание в моих войсках. Вспоминая ту лекцию по ботанике, которую вы как-то мне прочли, и еще кое-какие моменты, я уверен, что чего-чего, а воображения у вас хватает.

Дав еще несколько добрых советов, он пожелал мне спокойной ночи и удалился, оставив у меня в душе странно-неприятное ощущение, что мы с ним будто бы на какое-то время поменялись характерами и что в своем новом качестве я выступал настолько же неудачно, насколько выбился из сил, играя прежнюю мою роль. Он был сама искренность, а я, подобрав сброшенную им маску, нацепил ее, как бы вывернув наизнанку, так что во все время нашей беседы чувствовал себя донельзя неловко. И что еще гаже, я, кроме того, был уверен, что маске этой совершенно не удалось скрыть подлинное мое лицо и что он понимал не хуже меня самого истинную причину перемены, им во мне замеченной.

Скверные эти раздумья не так уж долго меня мучили, и скоро я ощутил изрядный прилив бодрости при мысли о предстоящей схватке с правительственными войсками. В результате ночью я почти не спал и на другое утро все еще бодрствовал, когда труба пронзительно сыграла побудку едва у меня не над ухом. По сигналу я мигом поднялся в настроении куда более жизнерадостном, чем все последнее время. Я почувствовал, что, кажется, уже в состоянии преодолеть эту безрассудную влюбленность в Долорес, сделавшую нас обоих несчастными, и, когда мы вновь расселись по седлам, моя «кастильская серьезность», о которой саркастическим тоном упомянул генерал, почти совсем рассеялась.

Никаких экспедиций в этот день снаряжено не было; сделав переход в двенадцать-тринадцать миль в восточном направлении и приблизившись к бескрайней гряде Кучилья-Гранде, мы встали лагерем и, пополдничав, вторую половину дня посвятили кавалерийским ученьям.

На следующий день состоялось великое событие, к которому мы готовились накануне, и я положительно утверждаю, что, имея под своей командой такой никудышный материал, никто не смог бы добиться большего, чем Санта-Колома; но, увы, несмотря на все его усилия, дело кончилось катастрофой. Я говорю «увы» не потому, что я, хоть в какой-то степени, всерьез проникся интересом к местной политике, но потому, что, обернись все по-иному, это немало послужило бы к моей выгоде. Кроме того, великое множество бедолаг, которые с незапамятных времен были унижаемы и презираемы, пришло бы тогда к власти, а ничтожным негодяям из партии Колорадо пришлось бы, в свою очередь, попробовать «горький хлеб» изгнанья. Здесь читателю, быть может, приходит на память басня о лисе и мухах, но по мне, тут лучше подходит побасенка Лусеро про дерево по имени Монтевидео и про болтливую колонию, поселившуюся у него в ветвях, себя же я предпочел бы видеть в роли быка, одного из величественной бычьей армии, собирающейся подвергнуть обезьян осаде и примерно наказать за их дурное поведение.

С утра пораньше мы позавтракали, затем каждому было приказано оседлать свою лучшую лошадь (ибо у всякого тут было по два, по три скакуна в распоряжении). Я, конечно, оседлал коня, предоставленного мне генералом и содержавшегося в резерве для особо важных случаев. Мы сели по коням и неспешным шагом проследовали через совершенно дикую и сильно пересеченную местность по направлению к Кучилье. Около полудня прискакали разведчики и донесли, что враг уже близко. Сделав получасовой привал, мы, по-прежнему не спеша, двинулись дальше, а часов около двух пересекли Канада де Сан-Пауло, глубокую лощину, по ту сторону которой равнина шла на подъем и подымалась до высоты футов в сто пятьдесят. В лощине мы остановились напоить лошадей и услыхали, как противник продвигается вдоль нее быстрым ходом, очевидно намереваясь отрезать нам путь возможного отступления к Кучилье. Переправившись через речушку Сан-Пауло, мы стали медленно подниматься по косогору на той стороне лощины, пока не взобрались на самый верх, и там, оборотясь, увидели внизу под собой противника. Числом их было человек до семисот; растянувшись длиннейшей цепью, они скорой рысью двигались к нам вверх от лощины. Мы быстро построились тремя колоннами, средняя численностью в двести пятьдесят человек, крайние – по двести человек в каждой. Я находился в одной из фланговых колонн, нас было четверо в передней линии. Мои товарищи по оружию, прежде беспечные и разговорчивые, вдруг притихли, помрачнели, а кое-кто даже спал с лица и был явно напуган. С одной стороны от меня был неугомонный проказник, мальчишка лет восемнадцати, смуглый коротышка с обезьяньей мордочкой и с голоском-фальцетом, по-старушечьи тонким. Я увидел, как он вытащил короткий острый нож и, не опуская глаз, три или четыре раза резанул им сверху по подпруге, но сделал он это, очевидно, лишь для тренировки, потому что кожи совсем не задел. Увидев, что я за ним наблюдаю, он загадочно ухмыльнулся и дернулся вперед головой и плечами, как бы подражая человеку, удирающему со всех ног, после чего спрятал свой кинжал в ножны.

– Собираешься перерезать подпругу и дать деру, трусишка? – сказал я.

– А ты что собираешься сделать? – возразил он.

– Сражаться, – ответил я.

– А что тебе еще остается, господин французик? – сказал он и осклабился.

– Послушай, – сказал я, – после боя я тебя отыщу и высеку за то, что ты имел наглость назвать меня французиком.

– После боя! – воскликнул он и скорчил забавную гримасу. – А чего ж не в том году? За такой долгий срок какие-нибудь Колорадо закрутят с тобой любовь и – и – и…

Тут он объяснился без слов, чиркнув себя ребром ладони по горлу, закатив глаза и издав серию булькающих звуков на манер человека, которого подвергли болезненной операции перерезания горла.

Наш диалог велся шепотом, но пантомима, им разыгранная, обратила на нас внимание соседей, и теперь он озирался, скалясь, кивая головой и как бы показывая им, что его домодельное остроумие одержало тут победу. Я решился, однако, не давать ему спуску, вынул свой револьвер и наглядно ему продемонстрировал.

– Глянь сюда, ты, маленькая дрянь, – сказал я. – Знаешь ли ты, что я и многие другие в этой колонне получили приказ от генерала застрелить любого, кто попытается удрать?

Эти речи заставили его тут же примолкнуть. Он побелел, насколько позволяла ему его смуглая кожа, и принялся озираться с видом затравленного зверька в поисках норки, куда бы скрыться.

По другую руку от меня сивобородый пожилой гаучо, в каких-то несусветных лохмотьях, запалил сигарету и, забыв обо всем вокруг, кроме вдохновительного аромата крепчайшего черного табака, распирал свои легкие, глубоко вдыхая, а затем испуская облака синего дыма сперва в лицо своим непосредственным соседям, а затем окутывая благоухающим туманом треть нашей армии.

Санта-Колома был на высоте положения; быстро проскакав от колонны к колонне, он обратился к каждой по очереди и, пользуясь так хорошо ему знакомым, затейливым и выразительным слогом гаучо, обрушил на Колорадо свои обличения с такой яростью и красноречием, что кровь снова стремительно прилила к побледневшим было щекам многих его сторонников. Он кричал, что их враги – предатели, воры, убийцы, что они совершили мильон преступлений, но все это было ничто, ничто по сравнению с одним черным преступленьем, в каком до сей поры ни одна политическая партия не бывала виновна. Бразильское золото и бразильские штыки привели их к власти, они были позорными наемниками на службе у империи рабов. Он сравнил их с человеком, который женится на красавице и продает ее богатею, с тем чтобы самому дальше жить в роскоши на доходы от собственного бесчестья. Омерзительное пятно, которым они осквернили честь Восточного Берега, могло быть смыто одной лишь их собственной кровью. Указывая на подступающее войско, он сказал, что, когда эти презренные наймиты разлетятся как пух под дуновением ветра, вся страна, как один человек, встанет под его знамена и Восточный Берег после полувекового упадка освободится раз и навсегда от бразильского проклятья.

Размахивая своей саблей, он во весь опор пронесся назад, к голове своей колонны, приветствуемый бурей выкриков «вива».

Затем великая тишина опустилась на наши ряды; тем временем противник на рысях, с веселыми звуками труб, поднимался по косогору и, покрыв вверх по откосу расстоянье в три сотни ярдов, уже грозил замкнуть нас в огромное кольцо, как вдруг прогремела команда в атаку, и, под водительством Санта-Коломы, мы ударили на них вниз с горы.

Люди военные, читая этот незамысловатый, бесхитростный отчет о битве на Восточном Берегу, могут почувствовать искушение раскритиковать тактику Санта-Коломы, поскольку люди его, вроде арабов, были лишь всадники и ничего больше, а вдобавок и вооружены они были пиками и палашами, оружием, которому, чтобы применить его с успехом, требуется свободное пространство. И все же, беря в рассуждение все обстоятельства, я уверен, что он поступал правильно. Он знал, что был слишком слаб, чтобы встречать неприятеля обычным способом, выставляя бойца против бойца, и что если он потерпит поражение, то его недолгий престиж рассеется как дым, а восстание захлебнется. Решившись рискнуть всем и зная, что в открытом бою он наверняка будет разбит, он положился лишь на то, чтобы продемонстрировать лихую отвагу, собрать свое хиловатое воинство в колонны и бросить его на врага в надежде таким образом посеять панику среди противника и вырвать победу.

Залп из карабинов, которым мы были встречены, не причинил нам вреда. Во всяком случае, я не видел рядом с собой опустевших седел. В считаные мгновенья мы пронеслись сквозь передовые линии. Наши разразились триумфальными воплями, а трусливые недруги рассыпались перед нами кто куда. Мы победно проскакали до самого низа горы, а там натянули поводья, ибо перед нами был поток Сан-Пауло, а за немногими отдельными вояками из рассеянного нами войска, перебравшимися на тот берег и удиравшими на манер бегущих от охотников страусов, вряд ли стоило гнаться. Как вдруг большой вражеский корпус с громкими криками ринулся вниз по холму, ударив по нам с тыла и с фланга, и тут смятение охватило нас. Напрасны были слабые попытки нескольких наших офицеров развернуть наши силы и встретить нападавших лицом к лицу. Я совершенно не в состоянии дать хоть сколько-нибудь ясный отчет о том, что произошло сразу же вслед за тем, поскольку все мы, друзья и недруги, смешались на несколько минут в дичайшей неразберихе, и как я выбрался оттуда без единой царапины, до сих пор для меня тайна. Не раз я столкнулся в жестокой схватке с людьми Колорадо, отличавшимися от наших своими мундирами, и несколько страшных ударов клинков и пик целили в меня, но каким-то чудом все они пришлись мимо. Шесть раз я разрядил свой револьвер Кольта, но попали мои пули в кого-то или нет, сказать не берусь. В итоге я обнаружил себя в окружении четверых наших, утекающих из схватки, яростно пришпоривая лошадей.

– Гоните, капитан, сюда, за нами, – крикнул один из них, знавший меня и все пытавшийся присвоить мне званье, на которое у меня не было права.

Пока мы скакали прочь, огибая холм по направлению к югу, он уверил меня, что все потеряно, указывая в качестве подтверждения на видимые там и сям фигурки наших, устремляющиеся прочь с поля битвы во всех направлениях. Да, мы были разгромлены, сомнений никаких, и я не нуждался в подсказках моих товарищей по бегству, чтобы шпорить коня изо всех сил, выбивая из него всю прыть, на какую он только был способен. Остановись на мне в тот миг соколиный глаз Санта-Коломы, генерал смог бы добавить к списку приписанных им мне восточных качеств совсем не английскую способность понимания того факта, что я потерпел поражение, и различения того момента, когда я его потерпел. В ту минуту, уверен, мне до безумия хотелось одного – просто спасти свою шкуру-глотку, как говорят у нас на Восточном Берегу, и этим я ничуть не отличался от любого конного в округе, не исключая и мальчишки с обезьяньей мордочкой и писклявым голоском.

Если любопытствующий читатель, одержимый жаждой знаний, наведет справки в уругвайских исторических источниках, полагаю, он отыщет более научно полноценное описание сражения при Сан-Пауло, чем я способен ему дать. Извинением мне должно послужить то, что эта баталия – единственная, в которой мне когда-либо довелось принять участие, как и то, что мое положение в воинстве белых было более чем скромным. Вообще я не слишком переоцениваю свои воинские качества; да и что ни говори, а повел я себя ничуть не хуже Фридриха Великого Прусского, который бежал с поля своего первого сражения, так что особо краснеть мне не приходится. Мои товарищи приняли наше поражение с обычным восточным смирением.

– Видите ли, – сказал один из них в пояснение своего образа мыслей, – в любом сражении всегда кто-то должен быть проигравшей стороной; может, доживем мы и до того дня, когда в проигрыше окажется Колорадо.

Голос практической философии звучал в этом замечании; с ним не приходилось спорить, оно не обременяло наш ум никакими новыми соображениями и избавляло нас от всякого унынья. Я не слишком беспокоился о своей собственной участи, но меня не оставляли беспрестанные мысли о Долорес, чью боль новая скорбь должна была сделать еще невыносимей.

Три или четыре мили мы проскакали быстрым галопом, затем на склоне Кучильи приостановились, чтобы дать передохнуть лошадям, и, спешившись, стояли какое-то время, оборотясь назад и пристально вглядываясь в обширный ландшафт, простирающийся перед нами. За спиной у нас вздымались гигантские зеленые и бурые стены сьерры: горная гряда уходила вдаль и по правую руку, и по левую, рисуясь на расстоянии фиолетовой и темно-синей массой. У наших ног лежала холмистая и овражистая равнина, зеленая и желтая, безбрежная, как океан, прорезанная бесчисленными потоками; темное пятно, как бы заплатка, на отдаленном склоне показало нам, что враги наши встали лагерем на том самом месте, где они нас одолели. На беспредельном небосводе не было ни облачка, лишь далеко на западе завиднелись пурпурно-розовые испарения, подкрасившие безупречную, насыщенную голубизну неба окрай садящегося солнца. Кругом царила глубокая тишина; как вдруг стайка трупиалов, оранжевых и огненных, но с черными крыльями, пронеслась совсем рядом и опустилась в зарослях кустарника, разливая целые потоки радостной и дикой музыки. Чудной концерт! Пронзительные ноты неистовой волной ликующего счастья рвались к ошеломленному небу, ноты резкие, гортанные, неожиданно перемежавшиеся совсем иными нотами, более чистыми, более проникновенными, чем любые ноты, которые уста человеческие когда-либо извлекали из тростниковой свирели или из металлической флейты. Но скоро представленье закончилось; певцы взмыли пламенным фонтаном и умчались прочь, в холмы, к местам своего ночлега; и вновь воцарилась тишина. Какие тончайшие оттенки, какая фантастическая бравурная музыка! Взаправду ли то были птицы, или крылатые обитатели таинственного края, похожего на Землю, но лучше, чем Земля, края, недоступного смерти, порога которой я сегодня лишь случайно не перешагнул, о него споткнувшись? Когда же последний изобильный поток солнечного сиянья разлился по небу из красной неиссякаемой урны, покоящейся на дальнем горизонте, я бросился бы наземь, будь я тут один, и преклонился бы пред великим Богом Природы, даровавшим мне эту драгоценную минуту жизни. Ибо религия, чахнущая в людных городах, стыдливо, украдкой пробирающаяся, чтобы спрятаться в сумрачных церквах, здесь расцветает пышным цветом и полнит душу священной радостью. Лицом к лицу с природой, на холмистых просторах, вечерней порой, кто бы не почувствовал себя рядом с миром Незримым?

В душе Господь пребудет неизменно, И в каждой травке – Лик запечатленный.

Товарищи мои, торопясь скрыться среди отрогов Кучильи, уже сидели верхом и окликали меня, чтобы я тоже сел в седло. Еще одним долгим взором окинул я широкую панораму – да, ширь бескрайняя, но ведь это лишь малая часть Берега с его двадцатью тысячами миль вечной зелени, орошаемой неисчислимыми прекрасными потоками! И снова мысль о Долорес, пронесшись, как стон ветра, болью отдалась в моем сердце. Ибо за эту богатую награду, за прекрасную ее страну как никчемно, как жалко, какими негодными, хилыми руками попытались мы сразиться! Где-то теперь ее герой, славный Персей-избавитель? Лежит, небось, окоченелый, весь в крови, вон там, в чернеющем болоте. Не побеждено еще чудовище Колорадо.

– Оставайся на своей скале, Андромеда, – прошептал я грустно, затем прыгнул в седло и поскакал вслед моим удаляющимся товарищам, которые уже на полмили углубились в сумрачное горное ущелье.