Ввечеру с парой своих друзей вернулся Альдай, и, как только представилась возможность, я отвел его в сторонку и стал упрашивать, чтобы он снабдил меня лошадью и я бы мог продолжить свое путешествие в Монтевидео. Он уклончиво отвечал, что, дескать, лошадь, которую я потерял в близлежащем лесу, мне, может статься, вернут в течение двух или трех дней. Я возразил, что, ежели он даст мне сейчас лошадь, то та, которую я потерял, вместе с седлом, пончо и всем прочим может быть с полным на то правом им присвоена, как только объявится. Тогда он сказал, что не может вот просто так взять и отдать мне лошадь «да еще с седлом и прочей упряжью». Выглядело это так, будто он хочет удержать меня у себя в доме в каких-то своих собственных целях, и оттого мне еще больше захотелось немедля отсюда убраться, несмотря на нежные, укоризненные взгляды, которыми то и дело сверкала на меня Моника из-под своих длинных опущенных ресниц. Я сказал, что если лошадь я получить не смогу, мне придется уйти с его эстансии пешком. Этим я еще дальше загнал его в угол, потому что в здешних краях украсть лошадь или сплутовать в карты считается небольшим грешком, но позволить человеку уйти из вашего дома на своих двоих рассматривается как поступок совершенно позорный. Он поразмыслил над моим заявлением несколько минут, потом, посоветовавшись со своими друзьями, пообещал обеспечить меня всем, чего я прошу, на следующий день. Я больше ничего не слышал про революцию, но после ужина Альдай вдруг взял очень доверительный тон и сказал мне, что буквально в ближайшие дни вся страна восстанет с оружием в руках и что мне будет очень опасно пытаться в одиночку продолжать свое странствие в столицу. Он стал распространяться про огромный авторитет генерала Санта-Коломы, который сейчас как раз поднял оружие против находящейся у власти партии Колорадо, и в заключение сказал, что наиболее безопасный для меня план мог бы состоять в том, чтобы присоединиться к мятежникам и сопровождать их в их походе на Монтевидео, и что поход этот вот-вот должен начаться. Я возразил, что меня совсем не интересуют распри Восточного Берега и что я вовсе не хочу компрометировать себя, примкнув к военной экспедиции какого бы то ни было толка. Он пожал плечами и, повторив свое обещанье на другой день дать мне лошадь, отправился спать.

Поднявшись на другое утро, я обнаружил, что все остальные уже на ногах. Лошади стояли оседланные у входа, и Альдай, указывая на великолепное животное, сообщил, что вот эта оседлана именно для меня, а затем добавил, что он со своими друзьями проедет вместе со мной одну или две лиги, чтобы направить меня верной дорогой в Монтевидео. Он внезапно стал как-то почти чрезмерно благожелателен, но в простоте сердца я поверил, что он всего лишь старается нынче загладить некоторую свою вчерашнюю неприветливость.

Попив горького мате, я поблагодарил хозяйку, последний раз посмотрел в темные печальные глаза Моники, когда она на мгновенье глянула мне в лицо, и поцеловал грустное личико маленькой Аниты, совсем смутив этим поцелуем малышку и повергнув в нескрываемое изумление остальных членов семьи. После того как мы проехали мили с четыре, держась почти параллельно реке, меня будто что толкнуло, и я сообразил, что едем мы не в том направлении – по крайней мере, не в том, что было нужно мне. Тут я придержал лошадь и сказал своим спутникам, что не хотел бы их больше обременять и дальше поеду один.

– Друг мой, – сказал Альдай, подъехав ко мне поближе, – коли вы сейчас с нами расстанетесь, то наверняка попадете в руки какого-нибудь патруля, partida, а патрульные, увидав, что у вас нет паспорта, доставят вас в Эль-Молино либо в какой-то другой пункт. Хотя разницы нет, даже и будь у вас паспорт, потому что они бы паспорт разорвали и выкинули, а вас все одно забрали бы. В этих обстоятельствах самое безопасное для вас – следовать с нами в Эль-Молино, там генерал Санта-Колома собирает верные ему силы, и вам представится возможность разъяснить ему ваше положение.

– Я отказываюсь ехать в Эль-Молино, – сказал я сердито, разгневавшись на его вероломство.

– Ну, раз не хотите волей, тогда вы вынуждаете нас доставить вас туда неволей, – возразил он.

У меня не было никакого желания так скоро снова сделаться узником, и, видя, что только какая-то смелая выходка поможет мне сохранить свободу, я резко натянул поводья и выхватил револьвер.

– Друзья, – сказал я, – ваша дорога – в ту сторону, моя – в эту. Всего хорошего.

Не успел я произнести эти слова, как удар тяжелого кнутовища обрушился на мою руку пониже локтя, мало ее не сломав и выбив меня из седла, тогда как револьвер мой, вертясь в воздухе, отлетел на дюжину ярдов. Ударил меня один из двух спутников Альдая, который как раз чуть приотстал и подъехал ко мне с тыла – негодяй, без сомнения, выказал поразительные проворство и сноровку, приводя меня в беспомощное состояние.

Озверев от ярости и боли, я вскочил на ноги и выхватил нож, угрожая заколоть первого, кто ко мне приблизится, а затем, не стесняясь в выражениях, обрушился на Альдая с бранью за его трусость и жестокость. Он лишь посмеивался и отвечал, что, снисходя к моей молодости, он за такие несдержанные речи на меня не обижается.

– А теперь, друг мой, – продолжал он, подобрав мой револьвер и снова сев в седло, – давайте больше не будем терять времени, поспешим в Эль-Молино, а там вы представите свое дело генералу.

Поскольку я не хотел, чтобы меня связанным усадили на лошадь и везли таким неудобным и унизительным манером, пришлось подчиниться. Я с трудом вскарабкался на лошадь, и мы валким галопом тронулись в Эль-Молино. От тряского хода лошади, верхом на которой я ехал, боль в руке все усиливалась, пока не стала совсем нестерпимой; тогда один из моих спутников проявил сострадание и соорудил мне поддерживающую повязку, после чего я был в состоянии путешествовать с бо`льшими удобствами, хотя все еще страдая от сильной боли.

День выдался чрезвычайно жаркий, и мы смогли прибыть в пункт своего назначения не ранее трех часов пополудни. При самом въезде в город мы проехали через небольшую армию гаучо, вставших лагерем на прилегающей равнине. Одни из них жарили либо варили мясо, другие заседлывали лошадей, иные же, числом от двадцати до тридцати, были заняты кавалерийскими экзерсисами; все в целом являло картину замечательного оживления. Почти все были одеты в обычные костюмы гаучо; у тех, кто упражнялся верхом, были пики с прикрепленными к древку маленькими белыми штандартиками, трепыхавшимися на ветру. Миновав расположение лагеря, мы с копытным грохотом въехали в городок, состоявший из семи-восьми десятков домов, каменных или глинобитных, с крышами, где камышовыми, где черепичными, и с большим садом при каждом доме. Перед официальным зданием, выходившим на площадь, был выставлен караул – десяток мужчин, вооруженных карабинами. Мы спешились и вошли в здание только для того, чтобы услышать, что генерал только что покинул город и что обратно его ожидают не раньше следующего дня.

Альдай заговорил с офицером, сидевшим за столом в комнате, куда нас провели, называя его при этом майором. Это был сухощавый пожилой человек с невозмутимым взглядом серых глаз и бесцветным лицом, выглядел он как джентльмен. После нескольких слов, произнесенных Альдаем, он оборотился ко мне и вежливо сказал, что, к сожалению, он должен мне сообщить, что мне придется остаться в Эль-Молино до возвращения генерала, а тогда я смогу доложить ему о своих обстоятельствах.

– Мы не хотим, – сказал он в заключение, – принуждать какого бы то ни было иностранца, более того, какого бы то ни было местного жителя присоединиться к нашим силам; но мы, естественно, испытываем подозрения в отношении чужаков, тем более что мы уже поймали в окрестностях двух-трех шпионов. К несчастью, паспорта у вас нет, так что лучше всего для вас будет, чтобы генерал лично повидал вас.

– Господин офицер, – отвечал я, – вряд ли вы хорошо исполните свою службу, дурно обращаясь с английским гражданином и задерживая его.

Он ответил, что глубоко огорчен тем, что его люди сочли необходимым так грубо со мной обойтись, поскольку лично он – сторонник мягкости и умеренности. Все возможное, сказал он, за исключением того, чтоб отпустить меня на волю, будет сделано, дабы мое временное пребывание в Эль-Молино оказалось приятным.

– Если для моего освобождения необходимо, чтобы генерал лично смог меня повидать, настоятельно прошу вас распорядиться, чтобы эти люди немедля доставили меня к нему, – сказал я.

– Он еще не выехал из Эль-Молино, – вмешался стоявший в комнате ординарец. – Он в конце города, в Каса-Бланка, и не уедет до полчетвертого.

– Уже почти полчетвертого, – сказал офицер, глянув на свои часы. – Доставьте его к генералу сейчас же, лейтенант Альдай.

Я поблагодарил офицера, который и выглядел, и говорил совсем не похоже на революционного бандита, и, как только мне удалось взобраться на мою лошадь, мы снова понеслись вдоль по главной улице быстрым галопом. Остановились мы перед большим, старым на вид зданием на окраине города, стоявшим на некотором расстоянии от дороги и отделенным от нее двумя рядами пирамидальных тополей. Задней стороной дом смотрел на дорогу; мы спешились и, оставив лошадей у ворот и обогнув дом кругом, вошли в обширное патио, сиречь двор. Вдоль жилых помещений тянулся широкий коридор, свод которого опирался на деревянные колонны, выкрашенные белым, в то время как весь патио был затенен буйно разросшимися виноградными лозами. Это был, безусловно, один из лучших домов в местечке, и мне, вдруг вошедшему сюда с белой пыльной дороги, из-под слепящего солнца, этот патио в тени виноградных плетей и этот коридор показались восхитительно, маняще прохладными. В коридоре собралась развеселая компания числом человек двенадцать-пятнадцать; одни потягивали мате, другие посасывали виноградины, и в тот момент, как мы явились на эту сцену, молодая леди как раз заканчивала петь какую-то песню. Я сразу распознал генерала Санта-Колому – он сидел рядом с леди с гитарой в руках, высокий человек, с внушительной внешностью, с несколько неправильными чертами бронзового, задубелого на ветру и солнце лица. Он был в сапогах со шпорами и поверх военной формы носил белое шелковое пончо с пурпурной бахромой. Судя по выраженью его лица, я решил, что он – человек, не отличающийся суровостью, ниже свирепостью, как того можно было бы ожидать от каудильо – вождя обитателей Восточного Берега, и, помня о том, что через несколько минут он должен покинуть этот дом, я двинулся было вперед, чтобы изложить ему свое дело. Меня, однако, удержали, потому что генерал вдруг затеял оживленную беседу с юной леди, сидевшей подле него. Вглядевшись внимательней в эту девушку, я уже больше никого вокруг не замечал. Тип лица ее был испанский, и я никогда еще не встречал более совершенного образчика этой расы: роскошные иссиня-черные волосы, затеняющие низкий и широкий лоб, прямой нос, темные лучистые глаза и карминно-красные пухлые губки. Она была высокая, с фигурой, превосходной в равной мере, как и лицо, одета она была в белое платье, и на груди у нее была приколота, в качестве единственного украшения, темно-красная китайская роза. Я стоял, никем не замечаемый, в конце коридора и смотрел на нее, не в силах оторваться, совершенно очарованный, слушая ее тихий журчащий смех и живую речь, наблюдая ее грациозные жесты, сверкающие глаза, ее алые щечки, горящие от воодушевления. Вот такую женщину, подумал я со вздохом – и почувствовал легкие угрызения из-за этого предательского вздоха, – я бы мог боготворить. Она настаивала, чтобы генерал взял гитару.

– Вы обещали, прежде чем уйти, спеть одну песню – и я вас не отпущу! – воскликнула она.

Наконец он взял инструмент, отнекиваясь под тем предлогом, что его голос уж слишком нехорош; затем, пройдясь по струнам, затянул чудную старинную испанскую песню о любви и о войне: «Cuando suena la trompa guerrera» («Когда труба зовет на битву…»).

Конечно, голос у него не был поставлен и звучал грубовато, но пел он с таким огнем и с такой выразительностью, что его исполнение было встречено восторженными аплодисментами.

Допев до конца, он сразу отдал ей гитару, поспешно поднялся, попрощался с компанией и повернулся, чтобы уйти.

Выступив вперед, я встал перед ним и начал свою речь.

– У меня нет времени, я не могу вас сейчас выслушать, – сказал он торопливо, едва ли даже толком посмотрев на меня. – Я понял: вас задержали, вы ранены; что ж, когда я вернусь…

Внезапно он смолк, потом схватил меня за пострадавшую руку и сказал:

– Как случилось, что вы пострадали? Расскажите мне побыстрее.

Его резкая, нетерпеливая манера и взоры двух десятков людей, стоявших кругом, уставившись на меня, сильно меня смутили, и я смог, заикаясь, выдавить лишь несколько невразумительных слов, чувствуя, как лицо мое до самых корней волос заливает краска.

– Давайте я вам расскажу, генерал, – выступил вперед Альдай.

– Нет-нет, – сказал генерал, – пусть он сам расскажет.

При виде Альдая, жаждущего изложить свою версию происшедшего, гнев мой вновь пробудился во мне, а вместе с ним вернулась связная речь и все другие способности, на миг мною утраченные.

– Господин генерал, я имею сказать всего лишь следующее, – сказал я. – Я пришел в дом к этому человеку ночью как гость, заблудившись, пешком, поскольку лошадь мою у меня украли. Я попросил у него убежища в убеждении, что хотя бы такая добродетель, как гостеприимство, все еще жива в этой стране. Он же, вместе с этими своими двумя подручными, вероломно меня покалечил, ударив по руке, и притащил меня сюда как арестанта.

– Мой добрый друг, – сказал генерал. – Я приношу вам свои глубочайшие извинения за то, что вы пострадали из-за чрезмерного рвения, проявленного одним из моих людей. Но я не слишком сожалею об этом происшествии, хотя для вас и болезненном, поскольку оно дает мне возможность заверить вас в том, что еще одна добродетель, помимо гостеприимства, все еще жива на Восточном Берегу – я имею в виду благодарность.

– Я вас не понимаю, – сказал я.

– Мы с вами совсем недавно были товарищами по несчастью, – возразил он. – Разве вы забыли об услуге, которую вы мне тогда оказали?

Я уставился на него, пораженный его словами; и пока я так вглядывался в его лицо, вдруг, как при свете некоей вспышки, явилась мне та самая сцена в имении магистрата – как иду я с ключом в руке вызволять из колодок моего спутника и как он потом вскакивает и сжимает мою руку. Все же я не мог так сразу этому поверить и потому лишь пробормотал с сомнением, почти прошептал:

– Как, Маркос Марко?

– Да, – отвечал он с улыбкой, – так меня тогда звали. Друзья, – продолжал он, положив руку мне на плечо и обращаясь к остальным, – я уже встречался раньше с этим молодым англичанином. Несколько дней тому назад, по пути сюда, меня вместе с ним арестовали поблизости от Лас-Куэвас, и только с его помощью мне удалось бежать. Он совершил тогда это доброе дело, считая, что помогает бедному крестьянину, и не ожидая за то никакой награды.

Я мог бы напомнить ему, что согласился тогда освободить его ноги от колодок только после того, как он дал мне торжественное заверение, что у него нет намерения попытаться бежать. Однако раз он предпочитал забыть об этой стороне дела, я ему тоже напоминать о ней не собирался.

Тут окружающие разразились множеством изумленных восклицаний, и, бросив украдкой взор на красавицу-девушку, стоявшую тут же вместе с остальными, я заметил, что ее черные очи глядят мне в лицо с выраженьем нежности и симпатии, и кровь моя прихлынула к сердцу от этого взгляда.

– Боюсь, вам нанесли серьезную травму, – сказал генерал, снова обратившись ко мне. – Продолжать сейчас ваше путешествие было бы безрассудством. Могу я просить вас задержаться здесь, в этом доме, пока рука ваша не подживет? – Затем, повернувшись к юной леди, он сказал: – Долорес, не позаботитесь ли вы и ваша матушка о моем молодом друге, пока я не вернусь, и не проследите ли за тем, чтобы его раненая рука получила должный уход?

– Мой генерал, мы будем счастливы, если вы оставите его на наше попечение, – отвечала она, лучезарно улыбаясь.

Тут он отрекомендовал меня прелестной сеньорите попросту как дона Рикардо, поскольку фамилии моей он не знал. Саму сеньориту звали Долорес Селайя. Вслед за тем он еще раз со всеми простился и спешно удалился.

Как только он ушел, Альдай выступил вперед, держа шляпу в руке, и протянул мне мой револьвер, о котором я, по правде говоря, совсем забыл. Я принял его левой рукой и положил в карман. Затем он извинился за то, что со мной так грубо обошлись, – это выражение он позаимствовал у майора, – но без малейшего намека на подобострастие в речи и поведении, после чего протянул мне руку.

– Какую же руку мне вам подать, – сказал я, – ту, что вы повредили, или сойдет и левая?

Он мгновенно отдернул свою руку и, поклонившись, сказал, что подождет, пока моя правая рука не выздоровеет. Повернувшись, чтобы уйти, он с улыбкой добавил, что надеется, рука моя скоро поправится, и я смогу тогда поднять ею меч за дело моего друга Санта-Коломы.

Держался он, на мой взгляд, чуточку слишком вольно.

– Нижайше вас попрошу забрать теперь вашу лошадь, – сказал я, – я в ней больше не нуждаюсь, и примите мою благодарность за то, что так далеко меня проводили.

– Не стоит благодарности, – ответил он, сделав горделивый жест, – мне было приятно оказать вам эту маленькую услугу.