Девушка, о которой я говорил, по имени Моника, и девчушка – ее звали Анита – были единственными в доме, помимо меня самого, кого не охватило воинственное воодушевление той минуты. Моника, молчаливая, бледная, почти безучастная, была занята приготовлением мате для многочисленных гостей; тогда как малышка, когда галдеж и общее возбуждение достигли пика, страшно напугалась и прижалась к жене Альдая, вся дрожа и жалобно плача. Никто не обращал внимания на бедного ребенка, и наконец девочка потихоньку пробралась в угол и схоронилась там за вязанкой дров. Ее укрытие было рядом со мной, и после недолгих уговоров она согласилась вылезти оттуда и подойти ко мне. Выглядела она очень несчастной со своим бледным острым личиком и огромными, темными, скорбными глазами. Убогое хлопковое платьице едва доставало ей до колен, ноги были босые – ни чулок, ни обуви. Лет ей было семь или восемь; она была сиротка, и жена Альдая, не имея собственных детей, взяла ее на воспитание или, лучше сказать, позволила ей расти под крышей своего дома. Я привлек ее к себе, попытался унять ее дрожь и разговорить ее. Мало-помалу она прониклась ко мне доверием и стала отвечать на вопросы; выяснилось, что она хоть и мала, а выполняет обязанности пастушки и каждый день с утра до вечера трусит за стадом верхом на пони. Ее пони и девушка Моника, с которой она была в родстве – кузина, как девочка ее называла, – были два существа, к кому, похоже, она испытывала чувство величайшей привязанности.

– А если ты свалишься, как же ты снова залезаешь на пони? – спросил я.

– Маленький пони совсем ручной, и я никогда с него не падаю, – сказала она. – Иногда я сама слезаю, а потом опять забираюсь.

– И что же ты делаешь весь долгий день – разговариваешь, играешь?

– Я с моей куклой разговариваю – я, когда на пони поеду с овцами, куклу с собой беру.

– Хорошая у тебя кукла, Анита?

Она не ответила.

– Покажешь мне свою куклу, Анита? Она мне точно понравится, потому что ты сама мне нравишься.

Она посмотрела на меня с тревожным сомнением. Несомненно, кукла была существо драгоценное, а я сразу как-то не проявил должного понимания ее сугубой ценности. Несколько мгновений она колебалась и робела, потом потихоньку вышла из комнаты и скоро вернулась, по всей видимости старательно что-то пряча от взоров непосвященных в складках своего убогого платьица. Это была ее чудесная кукла – задушевная спутница ее пеших и верховых скитаний. Со страхом и трепетом она позволила мне подержать ее в руках. Она представляла собой или, лучше сказать, состояла из передней бараньей ноги, обрезанной по колену; сверху, со стороны колена, маленькая шарообразная деревяшка, обтянутая белой тряпкой, изображала голову; одета она была в кусок красной фланельки – кукла-сатир с единственной шерстистой ногой, а на конце ноги – раздвоенное копыто. Я похвалил ее миленькое личико, замечательный наряд и изящную обувку; и все, что я говорил, звучало сладостно для Аниты и наполняло ее чувством живейшего удовольствия.

– А с собаками, кошками или с ягнятами ты никогда не играешь? – спросил я.

– Нет, с собаками и кошками не играю. А вот увижу – маленький-премаленький ягненочек спит, я тогда с пони слезу, тихо-тихо подойду – и цап его. Он вырывается, а я засуну ему палец в рот, и он ну сосать, пососет-пососет и убежит.

– А что ты больше всего кушать любишь?

– Сахар. Дядя как купит сахару, тетя мне даст кусок, а я тогда дам немножко кукле и маленький кусочек отгрызу и пони положу в рот.

– А чего бы ты больше хотела, Анита, – много-много кусков сахара, или красивые бусы, или маленькую девочку, чтобы с ней играть?

Такой вопрос оказался слишком сложным для ее неискушенного ума, находящего себе кругом лишь самую простую пищу, так что мне пришлось попытаться поставить его еще несколько раз как-то по-иному; наконец она уразумела, что можно выбрать лишь что-то одно из трех, и решение было принято в пользу маленькой девочки, чтобы с ней играть.

Затем я спросил, любит ли она слушать сказки; это тоже привело ее в замешательство, и после нескольких наводящих вопросов я выяснил, что ей никогда не приходилось слушать сказки и она не знает, что это такое.

– Слушай, Анита, давай, я расскажу тебе сказку, – сказал я. – Ты видала утром белый туман над рекой Йи – такой легкий белый туман; как солнце пригреет, он растает?

Да, сказала она, ей часто приходилось видеть по утрам белый туман.

– Тогда я расскажу тебе сказку про белый туман и про маленькую девочку по имени Альма.

Жила-была маленькая Альма, она жила у самой речки Йи, только далеко-далеко отсюда, за лесами, за синими холмами, ведь Йи – очень длинная речка. Она жила со своей бабушкой, и еще с ними жили шестеро ее дядей – все большие такие, высокие мужчины с длинными бородами; и они всегда разговаривали про войну, про скот, про скачки и про всякие другие важные вещи, в которых Альма ничего не понимала. Никого не было, кто бы с Альмой поговорил или с кем Альма могла бы поговорить или поиграть. Выйдет Альма из дома, где взрослые разговаривают, и слышит на воле, как петухи кукарекают, как собаки лают, птицы поют, овцы блеют, как деревья у нее над головой листьями шелестят, и ничего из всего этого не может она разобрать – о чем это, что все это значит. И вот как-то видит она, что не с кем ей поиграть и поговорить не с кем, – села и заплакала. А в ту пору около того места, где она сидела, идет старая черная женщина в красном платке, и собирает хворост на растопку, и спрашивает она Альму, о чем та плачет.

– Я плачу, потому что не с кем мне поговорить и не с кем поиграть, – говорит Альма. Тогда старая черная женщина вынула из платка длинную медную булавку, велела Альме высунуть язык и кольнула ей язык этой булавкой.

– Теперь, – говорит старуха, – ты сможешь играть и разговаривать с собаками, с кошками, птицами, деревьями, потому что ты будешь понимать все, что они говорят, и они будут понимать все, что ты говоришь.

Обрадовалась Альма и со всех ног побежала домой с кошкой поговорить.

Прибежала и говорит:

– Пойдем, кошка, поболтаем с тобой, поиграем.

– Некогда мне, – говорит кошка. – Очень я занята, вон ту птичку выслеживаю, так что иди-ка ты и поиграй с маленькой Ниблой, она живет вниз по реке.

Тут кошка прыг в кусты, только ее и видели. Пошла Альма к собакам, а те тоже играть не захотели, потому что им надо дом сторожить и на чужих лаять. И они тоже ей сказали идти вниз по реке и поиграть с маленькой Ниблой. Отошла Альма от них и поймала утеночка, маленького такого, мягкого, на желтый шарик хлопка похожего, – и говорит утенку:

– Давай, уточка, поболтаем-поиграем.

Но утенок только вырывался и пищал:

– Ох, мама-мамочка, иди забери меня у Альмы!

Тут старая утка подлетает и говорит:

– Альма, оставь в покое моего ребенка, а если хочешь поиграть, иди вниз по реке и поиграй с маленькой Ниблой. Что это ты моего маленького схватила – прекрати сейчас же, до чего же это дойти может?!

Отпустила Альма утенка и говорит:

– Ну, что делать, пойду вниз по реке и поиграю с Ниблой.

Дождалась она, пока не увидала, что над рекой встал белый туман, и побежала к речке Йи, прибежала, встала на зеленом бережке у самой воды, а вокруг – белый туман. И вот видит, красивая маленькая девочка приближается к ней, как бы летит сквозь туман. Приблизилась она, встала на зеленом бережке и смотрит на Альму. Девочка хорошенькая-прехорошенькая, а на ней белое платье – белее молока, белее белой пены, и все вышито пурпурными цветами, и еще на ней белые шелковые чулочки и алые туфельки, яркие, как алые цветы вербены. Волосы у нее длинные, пушистые и сияют как золото, а на шее крупные золотые бусы. Тут Альма говорит:

– Ах, прекрасная девочка, как тебя зовут?

И на это девочка отвечает:

– Нибла.

– А ты будешь со мной разговаривать и играть? – спрашивает Альма.

– Ну нет, – говорит Нибла, – что это я буду играть с девочкой, одетой, как ты, да еще и с босыми ногами?

А надо сказать, что на бедной Альме только и было, что старенькое платьице, которое едва доставало ей до колен, а на ногах ни туфель, ни чулок. Тут маленькая Нибла поднялась и поплыла по воздуху и уплывала все дальше и дальше от того бережка вниз по реке, и наконец, когда она уж почти совсем исчезла из виду, Альма заплакала. Когда солнце стало припекать, она пошла и уселась, по-прежнему плача, под деревьями; там как раз у самого берега росли две больших-пребольших ивы. И вот, немного погодя, зашелестели на ветру листья, и деревья стали одно с другим разговаривать, а Альме было понятно все, что они говорили.

– Как думаешь, будет дождь или нет? – говорит одно дерево.

– Да, думаю, пойдет как-нибудь на днях, – говорит другое.

– А облаков-то нет, – говорит первое дерево.

– Да, сегодня нету, но ведь были – не вчера, так позавчера, – говорит другое.

– А у тебя в ветвях гнезда есть? – спрашивает первое дерево.

– Есть одно, – отвечает второе. – Его маленькая желтая птичка свила, а в нем пять пестреньких яичек.

Тут первое дерево говорит:

– У нас в тени сидит маленькая Альма; не знаешь, соседка, о чем она все плачет?

А другое дерево отвечает:

– Знаю – она потому плачет, что не с кем ей поиграть. Маленькая Нибла с реки не захотела с ней играть, потому что, видишь ли, плохо она одета.

Тогда первое дерево говорит:

– Ах, надо бы ей пойти к лисе и попросить у нее, чтоб дала ей красивую одежду. У лисы в норе всегда вдоволь запасено всяких чудных вещей.

А Альма каждое слово слышала из этого разговора. Ей помнилось, что лиса живет на склоне холма, не так далеко оттуда; она частенько наблюдала, как лиса сядет на солнышке, а вокруг нее лисята играют, мамкиным хвостом забавляются. Вот Альма встала, побежала и бежала, пока не нашла нору, а когда нашла, сунула туда голову и кричит:

– Лиса! Лиса!

Но лиса была, казалось, не в духе, вылезать из норы не стала, а только отвечала:

– Шла бы ты, Альма, и поговорила с маленькой Ниблой. А я очень занята – готовлю обед для моих детишек, и болтать мне с тобой нынче недосуг.

Тут Альма закричала:

– Ах, лисичка, Нибла не станет со мной водиться, потому что нет у меня красивых нарядов. Ах, лисичка, дай мне нарядное платье и туфельки, и чулочки, а еще – бусы, ну пожалуйста, ну что тебе стоит?

Через короткое время вылезла лиса из норы с большим узлом, сделанным из красного хлопчатобумажного платка, и говорит:

– Вот, Альма, тут всякие вещи, надеюсь, они тебе подойдут. Но наперед знай, Альма, что в эту пору дня тебе в самом деле приходить ко мне не следует, потому что я очень-очень занята – я сейчас как раз готовлю обед: жаркое из броненосца и парочку куропаток, тушенных с рисом, а еще омлетик из индюшачьих яиц – ой, что я говорю – я имела в виду, конечно, яйца чибиса; к индюшкиным яйцам я сроду не прикасалась.

Альма сказала, ей очень жаль, что она причинила такое беспокойство.

– Ну ничего, ничего, – говорит лиса. – Как себя чувствует твоя бабушка?

– Очень хорошо, спасибо, – говорит Альма, – только у нее голова сильно болит.

– Как печально это слышать, – говорит лиса. – Скажи ей, пусть прилепит к вискам два свежих щавелевых листка, и еще пусть попьет немного слабо заваренного чаю из спорыша, и чтобы ни под каким видом не выходила на солнцепек. Надо бы мне пойти ее попроведать, да только не люблю я собак, которые вечно у вас вокруг дома шатаются. Передай ей мое нижайшее почтение. А теперь беги домой, Альма, и примерь эти вещи, а когда снова будешь тут проходить, верни мне платок – я им всегда себе лицо повязываю, когда у меня зубы болят.

Альма поблагодарила лисицу от всей души и со всех ног помчалась домой, а дома развязала узел, смотрит, а там прекрасивое белое платье, расшитое пурпурными цветами, пара алых туфелек, шелковые чулочки и нитка крупных золотых бус. Все ей подошло как нельзя лучше, и на другой день, когда над речкой Йи встал белый туман, она надела на себя все эти красивые наряды и спустилась к реке. Тут вскорости и крошка-Нибла прилетела и, увидав Альму, подошла, поцеловала ее и взяла за руку. Все утро они играли и разговаривали, собирали цветы и бегали по травке вперегонки, а в конце Нибла попрощалась и уплыла прочь, потому что и весь белый туман стал уплывать вниз по реке. Но с тех пор каждый день Альма встречалась со своей маленькой подружкой на берегу Йи, и до чего ж она была рада, что теперь было ей с кем и поболтать, и поиграть.

Я кончил рассказывать сказку, а Анита все смотрела на меня, не отрываясь, с выражением сосредоточенного внимания в больших задумчивых глазах. Казалось, она наполовину напугана, наполовину очарована услышанным; но вскоре, прежде чем малышка сказала хоть слово, Моника, которая уже некоторое время то и дело бросала на нас смущенные и любопытные взоры, подошла и, взяв ее за руку, повела укладываться спать.

Тут и мне захотелось спать, а поскольку гам голосов и лязг военных приготовлений, похоже, стихать не собирался, я с радостью дал проводить себя в другую комнату, где для устройства постели меня снабдили несколькими бараньими шкурами, ковриками и парой пончо.

Ночью все мужчины отбыли, и утром, выйдя в кухню, я обнаружил там только старуху и жену Альдая, которые сидели и потягивали горький мате. Они сказали мне, что девочка уже с час как пропала куда-то из дому и Моника пошла ее искать. Жена Альдая кипела от возмущения из-за этой ее детской выходки, потому что Аните давно уже пора было отправляться со стадом. Выпив мате, я вышел наружу; поглядев в сторону реки, укутанной пеленой серебряного тумана, я заметил Монику, которая за руку вела домой преступницу, и пошел им навстречу. Бедная маленькая Анита! – на ее лице виднелись следы слез, ножонки и ручонки были вымазаны глиной и в полусотне мест исцарапаны острыми листьями камыша, платье все напиталось влагой в густом тумане; в целом зрелище было самое жалостное.

– Где вы ее нашли? – спросил я девушку, начиная опасаться, что именно я оказался невольной причиной злоключений несчастного ребенка.

– У реки – она там искала маленькую Ниблу. Я, как увидела с утра, что ее нет, так сразу и поняла, что она там будет.

– Откуда вы узнали? – спросил я. – Вы же не слышали историю, которую я ей рассказывал.

– Я ее еще вчера вечером заставила повторить ее мне от слова до слова, – сказала Моника.

Вслед за тем маленькую Аниту выбранили, встряхнули как следует, вымыли и высушили, потом накормили и в итоге водрузили на спину пони и отправили надзирать за овцами. Все время, в течение которого ее последовательно подвергали перечисленным операциям, она хранила глубокое молчанье, хотя личико ее то и дело морщилось от едва сдерживаемых слез. Однако плакать на виду у всех она не хотела, и только уже сидя верхом на пони, зажав поводья в ручонках и повернувшись к нам спиной, она дала волю своему горю и разочарованию из-за того, что не удалось ей отыскать в тумане прекрасное дитя.

Я был поражен, когда понял, что она приняла за чистую правду маленькую фантастическую историю, которую я выдумал, просто чтобы развлечь ее; но бедная малышка никогда ни книжек не читала, ни историй никаких не слышала, и моя волшебная сказка оказалась непосильной пищей для ее изголодавшегося воображения. Вспоминаю, как однажды по другому случаю мне пришлось рассказать трогательную историю про маленького ребенка, заплутавшегося в страшных дебрях, девочке примерно того же возраста, что и Анита, и тоже непривычной к такого рода умственной пище. На другое утро ее мать сообщила мне, что моя маленькая слушательница полночи провела, всхлипывая и умоляя, чтобы ей разрешили пойти поискать потерявшееся дитя, о котором я ей рассказал.

Прослышав, что Альдай, видимо, не вернется до вечера, а то и до завтрашнего дня, я попросил его жену одолжить мне лошадь, чтобы я мог продолжить свое путешествие. Этого, однако, она сделать не могла; затем она добавила с большой любезностью, что, пока все мужчины в отъезде, мое присутствие в доме было бы ей очень приятно, ведь, имея при себе мужчину, всегда чувствуешь себя под надежной защитой. Для меня такая перспектива привлекательной отнюдь не выглядела, но, поскольку отправляться в Монтевидео пешим ходом было мне и вовсе не с руки, пришлось мне сидеть смирно и ждать, когда вернется Альдай.

Ох и нудное же это было занятие – торчать в кухне и беседовать с этими двумя женщинами. Они обе были изрядные болтуньи и, очевидно, пришли к молчаливому соглашению поделить между собой по справедливости своего единственного слушателя, и вот, сперва одна, потом другая, принялись по очереди говорить, и обе говорили и говорили с одинаковой, с ума сводящей монотонностью. У жены Альдая было шесть любимых, красиво звучащих слов – элементы, превосходный, подразделение, пролонгация, обоснование и диспропорция. Хотя бы одно из них она старалась каким-то образом втиснуть в каждую свою фразу, а иногда ей удавалось вставить и сразу два. Когда такое случалось, сие достижение преисполняло ее такой гордостью, что она ничтоже сумняшеся, умышленно и хладнокровно, повторяла свою сентенцию еще раз, слово в слово. Сила же старухи была в датах. Не было ни одного происшествия, будь то какое-нибудь крупное общественное событие или самый заурядный домашний инцидент, случившийся на ее собственном ранчо, говоря о котором она не упомянула бы год, месяц и день, когда данное событие имело место. Дуэт этих двух попеременно звучащих шарманок, одна из которых пиликала в риторическом регистре, другая – в хронологическом, продолжался все утро, и часто я обращался к Монике, сидевшей за своим шитьем, в надежде извлечь иной тон из ее более мелодичного инструмента, но тщетно, ибо безмолвные ее уста ни разу не обронили ни слова. По временам ее темные сияющие глаза поднимались на мгновенье для того только, чтобы тут же вновь опуститься в смущении, встретившись с моими. После завтрака я пошел прогуляться вдоль реки и провел несколько часов, охотясь за цветами и окаменелостями и таким образом развлекаясь наилучшим доступным мне способом. В воде резвились легионы уток, лысух, розовых колпиц и черношеих лебедей, и я был только рад, что не взял с собой револьвер и нет у меня искушения попугать птиц резкими звуками выстрелов – а ведь при этом я мог бы еще и ранить случайно какую-нибудь из них, и она бы потом медленно погибала, забившись в камыши. В конце концов я решил искупаться и, вдосталь наплававшись, повернул назад, к эстансии.

На душе у меня было легко, я шел, помахивая прутиком и распевая во все горло; до дома оставалось еще с милю, когда, глянув в сторону купы ив, мимо которой я как раз проходил, я увидал под ними Монику, наблюдающую за моим приближением. Она стояла совершенно неподвижно и, поняв, что я ее заметил, в смущении опустила глаза и стала пристально рассматривать свои босые ноги, очень белые на фоне темно-зеленого дерна. В одной руке она держала пучок стеблей крупных темно-красных осенних лилий, которые как раз только начали цвести. Пение мое внезапно оборвалось, я застыл на месте и несколько мгновений с восхищением разглядывал застенчивую красоту сельской простушки.

– Далеко ли ты ходила за лилиями, Моника?! – спросил я, подойдя к ней поближе. – Не дашь ли мне один стебелек?

– Я собрала их для Пресвятой Девы, так что из этих я не могу отдать ни одной, – возразила она. – Подождите здесь под деревьями, а я найду еще одну для вас.

Я согласился ее подождать; она положила собранный ею букет на траву и ушла. Чуть погодя она возвратилась со стеблем, круглым, гладким, тонким, как дудочка, и увенчанным соцветием из трех великолепных багряных цветков.

Я с чувством ее поблагодарил, полюбовался лилиями, а потом сказал:

– И какого же благодеяния хочешь ты попросить у Девы, Моника, когда поднесешь ей эти цветы, – может быть, чтобы твой любимый остался невредим на войне?

– Нет, сеньор, не собираюсь я делать приношения и просить о благодеяниях. По правде, это для моей тети; я предложила ей набрать для нее цветов – потому что я хотела встретить тут вас.

– Встретить меня, Моника, – но зачем?

– Чтобы попросить вас рассказать мне историю, сеньор, – отвечала она, залившись краской и застенчиво глянув мне в лицо.

– Ах, да хватит уже с нас историй, – сказал я. – Вспомни, как бедняжка Анита понеслась нынче утром искать себе во влажном тумане подружку для игр.

– Она ребенок, а я женщина.

– Но, Моника, ведь у тебя, должно быть, есть поклонник, и он будет ревновать, если ты станешь слушать истории из уст чужого человека в таком уединенном месте.

– Никто никогда не узнает, что я с вами тут встречалась, – возразила она робко и вместе с тем запальчиво.

– Позабыл я все истории, – сказал я.

– Тогда, сеньор, я пойду и найду вам еще лилий, а вы пока придумайте для меня какую-нибудь.

– Нет, – сказал я, – не ищи, не надо мне больше лилий. Смотри, я и эти тебе возвращаю, – и с этими словами я прикрепил цветы к ее черным волосам: по контрасту лилии выглядели просто роскошно и придавали девушке еще больше изящества. – Ах, Моника, с этими цветами ты уж слишком хороша – дай-ка я снова их выну.

Но она не дала мне вынуть их из прически.

– Я теперь пойду, а вы придумайте для меня историю, – сказала она, краснея и отворачиваясь.

Тут я взял ее за руки и повернул к себе лицом.

– Послушай, Моника, – сказал я. – Знаешь ли ты, что в лилиях этих есть странное волшебство? Посмотри, как они рдеют; это цвет страсти, они напитаны страстью, и сердце мое горит от них огнем. Если ты принесешь мне еще хоть одну, Моника, придется мне рассказать тебе такую историю, что ты задрожишь от страха, задрожишь, как листья вот этой ивы, и побелеешь, как туман над рекой Йи.

Она засмеялась моим словам; на лице ее будто солнечный луч пробился сквозь темную листву. Потом голосом, упавшим почти до шепота, она сказала:

– А о чем будет эта история, сеньор? Скажите мне, и я тогда буду знать, собирать ли мне для вас еще лилии или нет.

– Она будет о том, как один странник встретил милую, бледную девушку – она стояла под деревьями, потуплены были ее черные глаза, а в руках у нее были красные лилии, – и как она попросила его рассказать ей историю, а он ни о чем не мог с ней говорить – только о любви, о любви, о любви.

Когда я договорил, она мягко вызволила свои руки из моих, повернулась и пошла меж деревьями, без сомнения собираясь скрыться от меня, трепещущая от моих слов, как молодой олень, вспугнутый охотником.

Так мне почудилось на миг. Но нет, у ног моих лежали лилии, собранные для религиозных целей, и не было укоризны в робких черных глазах, когда она взглянула на меня, обернувшись на мгновенье; ибо, несмотря на грозное предупрежденье, содержавшееся в моих речах, она пошла всего-навсего поискать для меня еще этих опасных багряных цветов.

Не тогда, когда с сильно бьющимся сердцем ждал я ее возвращенья, но гораздо позже, в минуты куда более умиротворенные, когда Моника стала уже одной из милых картин прошлого, сочинил я следующие строчки. Я не настолько тщеславен, чтобы верить, будто они обладают какими-то замечательными поэтическими достоинствами, и привожу их тут преимущественно ради того, чтобы читатель понял, как следует правильно произносить милое название Восточной реки; звуки этого имени все еще пробуждают в памяти моей исчезнувший образ стремительного потока.

Молча стояла она, Ликом мила, бледна, Под ивой меня ждала, Сама, как ива, была, Трепетала, робела, смеялась, Румянцем она заливалась, Дева с реки Йи.

Как ива она дрожала, Убегала – не убежала; Кроткий взор опустив к траве, Босая стояла на мураве, Смотрела на белые ноги свои, Белые-белые на зеленой траве, Дева с реки Йи.

Лилий пламя в ее руках, Кровавое пламя в кровавых цветах. В черных косах красный огонь Жарко горит – не тронь. Но взор ее жарче того огня; Взгляни на меня, любимая Дева с реки Йи!