Так я и сидел, пока совсем не стемнело, и чем дольше я сидел, тем больше мерз, тем сильнее коченело мое тело, но двигаться дальше никакого желания я не испытывал. Вдруг большая сова пролетела у самой моей головы, хлопая крыльями и издавая при этом долгий посвист, за которым последовал резкий щелкающий звук, а в завершение – внезапный громкий то ли взрыд, то ли хохот. Так близко это было, что я вздрогнул, огляделся – и тут увидал, как блеснул на мгновенье где-то среди широкой черной равнины мерцающий желтый огонек – блеснул и погас. Над травой роились светляки, но я был уверен, что проблеск этот со всей очевидностью происходил от горевшего где-то огня, и после тщетных попыток снова его углядеть с того места, где я сидел на земле, я поднялся и пошел вперед, держа курс на отмеченную мной звезду, сиявшую как раз над той точкой, где показалось краткое мерцанье. В скором времени, к большой моей радости, я снова его обнаружил на том же месте, и теперь и подавно убедился, что это мерцает огонь, свет которого проникает наружу через открытую дверь либо окно дома, принадлежащего какому-нибудь ранчо или эстансии. С новой надеждой и энергией я поспешил к нему; по мере моего продвижения огонь становился все ярче, и после получаса быстрой ходьбы я увидел, что приближаюсь к какому-то человеческому жилью. Я уже различал темную массу деревьев и кустарника, длинный низкий дом и, ближе ко мне, кораль, иначе говоря загон для скота, окруженный высоким частоколом. Однако теперь, когда, казалось бы, убежище было совсем рядом, страх перед ужасными, дикими псами, которых, как правило, держат при таких скотоводческих именьях, заставил меня заколебаться. Если я не хочу подвергнуться риску быть застреленным, надо громким криком дать знать о своем приближении, но крики неминуемо привлекут ко мне внимание своры громадных, свирепых псов; а ведь даже рога раздраженного быка, с которыми мне пришлось сегодня повстречаться, не так страшны, как клыки этих могучих, свирепых тварей. Я сел наземь, чтобы поразмыслить над своим положением, и вскоре услышал грохот приближающихся копыт. И тут же три всадника проехали мимо, но меня не заметили, потому что я скорчился у самой земли среди низкорослого кустарника. Когда всадники приблизились к дому, собаки набросились на них с остервенением; раздался их звонкий яростный лай и затем дикие возгласы какого-то человека в доме, отзывавшего их прочь от приезжих, – этих звуков было вполне довольно, чтобы заставить пешего путника занервничать. Однако как раз сейчас был мой единственный шанс, и, вскочив, я устремился на шум. Не успел я миновать кораль, как зверюги почуяли мое приближение и немедля переключили свое внимание на меня. Я дико завопил «Ave Maria» и, с револьвером в руке, встал, ожидая нападения; но когда они уже были так близко, что я мог ясно видеть, что стая состояла из восьми, не то десяти огромных желтых тварей вроде мастифов, вся моя отвага улетучилась, я влетел в кораль, а там с проворством, которому позавидовала бы дикая кошка – так велик был мой ужас, – взобрался на частокол и оказался для них вне досягаемости. Пока псы яростно облаивали меня снизу, я вновь принялся орать «Ave Maria» – лучшее, что можно придумать, приближаясь к незнакомому дому на сих благочестивых широтах. Спустя какое-то время появились мужчины – их было четверо – и спросили меня, кто я такой и что тут делаю. Я представил им о себе отчет, а потом спросил, могу ли я спуститься наземь, не беспокоясь за свою безопасность. Хозяин дома понял мой намек и отогнал своих преданных защитников, после чего я слез со своего неудобного насеста.
Он был высокий, ладно скроенный, но довольно свирепого вида гаучо, с проницательными черными глазами и буйной черной бородой. Он, казалось, в чем-то меня подозревал – вещь, весьма необычная для здешних мест, – и взялся меня выспрашивать с большой дотошностью; в итоге он – и в обращении его чувствовалось, что он делает это все еще с какой-то неохотой – пригласил меня войти в кухню. Там я увидел вовсю разведенный огонь, весело полыхавший в обмазанном глиной очаге, возвышавшемся в центре обширного помещения, а вокруг него сидели: старая седовласая женщина; другая женщина – средних лет, высокая, смуглокожая дама в пурпурном платье – это была жена хозяина; бледная молоденькая женщина лет шестнадцати; и еще маленькая девчушка. Когда я сел, хозяин снова взялся меня допрашивать; правда, теперь он извинился за свои расспросы, сославшись на то, что мое пешее прибытие кажется обстоятельством уж слишком необыкновенным. Я поведал им, как я потерял свою лошадь, седло и пончо в лесу, а потом рассказал о моем поединке с быком. Они выслушали все это с непроницаемо серьезными лицами, но я уверен, что для них это было все равно что представление комедии. Дон Синфориано Альдай, собственник имения и мой следователь-дознаватель, заставил меня разоблачиться и продемонстрировать синяки, оставленные бычьими копытами на моих руках и плечах. Беспокойство его не угасло и после этого, он хотел узнать дальнейшие подробности касательно моей личности, и, чтобы удовлетворить его, я представил ему краткий отчет о некоторых приключениях, случившихся со мной в этой стране, вплоть до моего ареста вместе с Маркосом Марко, и о том, как этот с виду порядочный джентльмен совершил побег из магистратского дома. Эта история очень всех рассмешила, и трое мужчин, прибытие которых я наблюдал и которые оказались просто случайными заезжими, стали держаться со мной очень дружелюбно и без конца передавали мне бутылку с ромом, припасенную ими в дорогу.
С полчаса мы попивали мате и ром, а потом со всей основательностью принялись смаковать обильный ужин, состоявший из жареной и вареной говядины и баранины, запиваемой наваристым бульоном из большущих мисок. Я поглотил неимоверное количество мяса, по крайней мере никак не меньше, чем любой из бывших там гаучо, а ведь съесть за один присест столько, сколько съедают эти люди, для англичанина – подвиг, которым можно гордиться. Покончив с ужином, я закурил сигару и привалился спиной к стене, наслаждаясь сразу многими приятными ощущениями – теплом, покоем, сытостью и, главное, изысканным ароматом божественного табака, этого несравненного друга и утешителя. В дальнем конце комнаты мой хозяин тем временем, понизив голос, беседовал о чем-то с другими мужчинами. Время от времени они бросали взгляды в мою сторону – казалось, они то ли все еще питают на мой счет некие подозрения, то ли обсуждают некие важные предметы, не предназначенные для ушей чужака.
Наконец Альдай поднялся и обратился ко мне:
– Сеньор, если вы готовы отправиться на отдых, я теперь провожу вас в другую комнату, вы там найдете несколько ковриков и пончо, из них можно сделать постель.
– Если мое присутствие не причиняет неудобства, – возразил я, – я лучше остался бы покурить у огня.
– Видите ли, сеньор, – сказал он, – я собрался встретиться сегодня с несколькими соседями и друзьями, они должны приехать, чтобы обсудить со мной некоторые важные предметы. Я ожидаю, что они вот-вот появятся, а присутствие постороннего вряд ли позволит нам свободно поговорить о наших делах.
– Раз таково ваше желание, я отправлюсь в любую часть дома, куда вы сочтете наиболее подходящим меня поместить, – отвечал я.
Я встал, должен сказать не слишком охотно, со своего удобного места перед огнем, чтобы выйти вслед за ним, и тут до наших ушей донесся топот скачущих лошадей.
– За мной, сюда, быстро! – воскликнул мой нетерпеливый проводник; но только я подошел к двери, как не менее чем дюжина верховых подскакала к дому и взорвалась целой бурей криков. В тот же миг все бывшие в кухне повскакали на ноги и тоже разразились громкими восклицаниями, и вообще выглядели донельзя взволнованными и воодушевленными. Затем всадники издали новый дикий вопль – все разом они восторженно заорали:
– Viva el General Santa Coloma – viva!
Тут трое заезжих бросились из кухни наружу и взволнованно стали расспрашивать, что нового произошло. Между тем я так и остался стоять в дверях, предоставленный самому себе. Женщины были почти так же возбуждены, как и мужчины, за исключением девушки, которая взглянула на меня с застенчивым сочувствием в больших темных глазах, когда меня согнали с моего места у огня. Воспользовавшись общим возбуждением, я отплатил ей за этот добрый взгляд своим, полным признательности и восхищения. Она была тихая, робкая девушка, бледное ее лицо увенчивали изобильные черные волосы; и, стоя тут в ожидании, очевидно, нисколько не заинтересованная шумом и гамом снаружи, она выглядела какой-то странно-милой в своем домодельном хлопчатобумажном платьице, экономно пошитом из материала какого-то блеклого цвета и плотно облегавшем ее руки и ноги, будто с нарочитым намерением наиболее выигрышно показать ее гибкую, стройную фигурку. Вскоре, заметив, что я смотрю на нее, она приблизилась ко мне и, прикоснувшись мимоходом к моей руке, шепотом предложила мне вернуться на мое место у огня. Я с радостью повиновался: любопытство мое разгорелось, я хотел знать, что значат эти неистовые выкрики, которые ввергли всех этих флегматичных гаучо в состояние такого бешеного возбуждения. Впечатление было такое, что тут какая-то политическая заварушка – но про генерала Санта-Колому мне прежде слышать никогда не доводилось, и мне казалось чудно, что имя, которое до такой степени не на слуху, звучит как боевой клич революционеров.
Несколько минут спустя все снова ввалились в кухню. Тут хозяин дома, Альдай, с лицом, горящим от пережитого волнения, протиснулся в середину толпы.
– Ребята, вы что, с ума посходили?! – крикнул он. – Вы что, не видите, что здесь посторонний? Что значит весь этот шум, когда ничего нового, собственно, не произошло?
Взрыв хохота вновь прибывших раздался в ответ на эту пылкую отповедь, а затем они снова завопили что было сил:
– Viva Santa Coloma!
Альдай пришел в ярость.
– Говорите же тогда, болваны! – крикнул он. – Расскажите, бога ради, что такое произошло – или вы хотите все разрушить своим безрассудством?
– Слушай же, Альдай, – ответил один из этих людей, – и тогда ты поймешь, как мало мы должны опасаться присутствия постороннего. Санта-Колома, надежда Уругвая, спаситель отечества, тот, кто скоро избавит нас от власти убийц и пиратов Колорадо, – Санта-Колома явился! Он здесь, среди нас; он захватил Эль-Молино-дель-Йи и поднял знамя восстания против подлых правителей Монтевидео! Viva Santa Coloma!
Альдай сорвал с головы шляпу и, рухнув на колени, несколько мгновений оставался так, молясь про себя, сжав руки перед собою. Остальные тоже посдергивали шляпы и стояли в молчании, столпившись вокруг него. Потом он поднялся на ноги, и все вместе они опять грянули «viva», на этот раз далеко превзойдя оглушительной мощью все предыдущие здравицы.
Хозяин мой был теперь, казалось, почти вне себя от возбуждения.
– Как, – загремел Альдай, – мой генерал здесь?! Вы говорите, что Санта-Колома здесь? О, друзья, неужели всеблагой Господь наконец вспомнил о нашей многострадальной родине?! И Господне терпение истощилось от зрелища людской несправедливости, гонений, кровопролитий и всяческих зверств, которые уже почти довели нас до безумия. Да ведь это просто невообразимо! Я должен сейчас же ехать к моему генералу, чтобы вот эти глаза, которые уж отчаялись было увидеть его вновь, узрели его на самом деле и возликовали. Не могу я ждать до света – сегодня же ночью должен я скакать в Эль-Молино, чтобы увидеть его воочию, чтобы прикоснуться к нему собственными руками и осознать, что это не сон.
Его слова были встречены криками одобренья, и все остальные немедля объявили о своем намерении сопровождать его в Эль-Молино, маленький городок на реке Йи, в нескольких лигах отсюда.
Несколько человек отправились на поимку свежих лошадей, тогда как сам Альдай занялся извлечением на свет божий целого арсенала старых палашей и карабинов из некоего тайника в другой части дома. Мужчины, возбужденно переговариваясь, взялись приводить в порядок, чистить и затачивать ржавое оружие, тогда как женщины принялись готовить свежую порцию мяса для вновь прибывших, мне же пока что дозволено было оставаться, не привлекая ничьего внимания, у огня и мирно покуривать.