Прежде чем покинуть магистратскую эстансию, я принял решение кратчайшим путем и как можно скорее возвращаться в Монтевидео, и в то утро, сев на хорошо отдохнувшую лошадь, я покрыл изрядное расстояние. В двенадцать я остановился, чтобы дать роздых лошади и самому освежиться в придорожной пульперии; к тому времени я сделал уже не меньше восьми лиг. Я, конечно, ехал несколько беззаботно, отпустив поводья; но на Восточном Берегу так несложно подыскать свежую лошадь на подмену, что поневоле становишься слегка беспечным. Мой маршрут в то утро пролегал через восточную часть округа Дурасно, и повсюду чаровала меня красота местности, хотя все еще стояла страшная сушь, и трава на возвышенностях выгорела и окрашена была в разные оттенки желтого и бурого. Однако в это время года самая сильная летняя жара уже спадает; близился конец февраля, гнетущий зной больше не давил, веяло приятное тепло, и поездка верхом была чистым удовольствием. Я мог бы заполнить не одну дюжину страниц описаниями разных приятных мелочей, попадавшихся мне в тот день по пути, но должен с прискорбием признаться, что испытываю непреодолимое отвращение к писаниям такого рода. После этого чистосердечного признания я надеюсь, что читатель не будет на меня в претензии за некие умолчания; кроме того, всякий, кто неравнодушен к подобным предметам и знает, насколько мимолетно впечатление, оставляемое в душе словесной картинкой, волен объехать свет по волнам и по суше и все увидеть своими собственными глазами. Но не всякому бродяге, чья родина Англия – сознаюсь в том со стыдом, – дано сродниться с житейским обиходом, нравами, образом мыслей и манерой их выраженья, свойственными далеким иноземцам. Поведу ли я речь о тихих долинах, о горделивых горных высотах, о бесплодных пустынях, о тенистых лесах либо о прохладных потоках, утоливших мою жажду или освеживших мое тело, все едино – места эти, приятные, безотрадные ли, можно познать воистину лишь собственным сердцем, а не с помощью чужих слов.

Получив некоторые сведения об области, которую мне предстояло пересечь, у pulpero (тот сказал, что я, вероятно, достигну реки Йи еще до вечера), я возобновил свое путешествие. Около четырех часов пополудни я подъехал к обширным зарослям боярышника, о которых pulpero мне говорил, и в соответствии с его указаниями пустился в объезд вдоль опушки с восточной стороны. Деревья в этом леске были невелики, но влекущая дремучая чащоба, полная музыкального птичьего щебета, так и звала спешиться и отдохнуть часок в тени. Я вынул удила у коня изо рта, чтобы дать ему попастись, а сам кинулся на сухую траву под тенистой купой боярышниковых деревьев и в течение получаса глядел на просверки солнечного света в листве у меня над головой да вслушивался в суету пернатого народца, который громко чирикал, видимо любопытствуя, чего ради я вторгся в их приютное убежище. Потом я стал размышлять обо всех тех людях, с кем мне довелось в недавнем времени повстречаться: о гневливом магистрате и его пухлой женушке – вот чудовищная баба, – и о Маркосе Марко, этом подлом негодяе, который нарочно встал раньше меня, чтобы поскорее дать деру, и опять вставало передо мною лицо прекрасной и загадочной Маргариты. В воображении своем я брал ее за руки и привлекал к себе близко-близко, чтобы заглянуть ей прямо в глаза и попытаться – тщетно, конечно – отыскать в них ответ, откуда все же взялся их чистейший сапфировый блеск. А потом мне представлялось – или грезилось, – как я дрожащими пальцами распускаю ей волосы, чтобы они упали, как великолепная золотая мантия поверх ее убогого платьица, и спрашиваю ее, как случилось, что она стала обладательницей этого лучезарного облаченья. Прелестные, серьезные, детские губки озаряла улыбка, но она так ничего и не отвечала. Потом другой, туманный облик, казалось, начинал смутно прорисовываться на фоне зеленой лиственной завесы и через плечо милой девочки пристально и грустно всматривался мне в глаза. Это было лицо Пакиты. Ах, милая моя жена, пусть покой души твоей никогда не смутит никакое зеленоглазое чудище! Знай, что практический англосаксонский ум твоего мужа бьется над чисто академической проблемой и что эта несравненной красоты девочка интересует меня лишь постольку, поскольку красота ее опрокидывает все законы физиологии. Я почти уже погрузился в сон, и в этот самый миг пронзительный звук трубы, раздавшийся совсем рядом, а за ним громкие крики в несколько голосов заставили меня разом вскочить на ноги. Взрыв ответных криков донесся из другой части леса, а вслед за ним воцарилась глубочайшая тишина. Вскоре труба зазвучала снова, и меня охватила сильнейшая тревога. Первым моим побуждением было прыгнуть в седло и стремглав уносить ноги; но в следующий момент я пришел к заключению, что будет безопасней продолжать скрываться среди деревьев, потому что, покинув это укрытие, я лишь обнаружу себя перед этими разбойниками, или мятежниками, или кем они там были. Я взнуздал своего коня, чтобы он был готов к немедленному бегству, отвел его в глухую чащу темнолиственного кустарника и привязал там. Опустившаяся на лес тишина стояла по-прежнему нерушимо, она длилась и длилась, но, наконец, не в силах более выдерживать напряжение, я начал со всей осторожностью выдвигаться с револьвером в руке, в ту сторону, откуда раздавались голоса. Я бесшумно крался среди кустов и деревьев, выбирая места, где заросли были всего гуще, и в конце концов вышел на точку, откуда просматривался открытый участок почвы, ярдов в двести или триста шириной, поросший травой. На краю этого участка с одной его стороны я с удивлением увидал группу мальчиков числом около дюжины, а возрастом лет от десяти до пятнадцати – они стояли там совершенно недвижно. У одного в руке была труба, и у всех головы повязаны платками либо просто кусками ткани красного цвета. Вдруг, в то время как я, скорчившись в гуще листвы, наблюдал за ними, пронзительный трубный звук раздался с противоположной стороны открытого пространства, и другой отряд мальчишек с белыми повязками на головах высыпал из-за деревьев и с громкими воплями vivas и mueras (жизнь или смерть) устремился на середину поляны. Тут красноголовые затрубили в свою трубу и смело выступили навстречу пришельцам. Как только две шайки сошлись, каждая под водительством мальчиков постарше, которые время от времени оборачивались и обращались к тем, кто за ними следовал, с бешеной жестикуляцией, призванной, видимо, воодушевить бойцов, я с изумлением увидел, как все они внезапно повытаскивали длинные ножи, какие обыкновенно носят местные наездники, и яростно набросились друг на друга. В мгновение ока они смешались в отчаянной схватке, издавая дичайшие вопли, и их длинное оружие засверкало на солнце, поскольку они принялись вовсю им размахивать. С такой яростью они сражались, что в считаные секунды все бойцы уже были простерты на траве, за исключением трех мальчиков с красными повязками. Один из этих кровожадных юных злодеев схватил затем трубу и затрубил победно, а двое остальных аккомпанировали ему, вопя что было сил vivas и mueras. Пока они предавались этому занятию, один из белоголовых мальчиков собрался с силами, встал на ноги, выхватил нож и с безрассудной отвагой накинулся на трех красных. Не будь я полностью парализован изумленьем от всего, чему мне пришлось быть свидетелем, я бы поспешил помочь этому мальчику в его безнадежной попытке, но в один миг трое его врагов уже одолели его и швырнули наземь. Двое быстро зажали ему руки и ноги, а третий поднял свой длинный нож и уже готов был вонзить его в грудь сопротивляющемуся пленнику, когда с громким криком я выпрыгнул из своего убежища и ринулся к ним. Они тут же дали стрекача и со страшным визгом понеслись к деревьям в неописуемом ужасе, а потом, и это было всего невероятнее, все мальчики-мертвецы вернулись к жизни и, повскакав на ноги, бросились прочь от меня вслед за ними. Это привело меня в ступор, но, увидев, что один из мальчиков хромает от боли и пытается догнать своих товарищей, прыгая на одной ножке, я сделал рывок и схватил его прежде, чем он смог найти убежище среди деревьев.

– О сеньор, не убивайте меня! – начал он умолять меня, разразившись слезами.

– Не собираюсь я тебя убивать, ты, маленький негодник, зла на тебя не хватает, но, думаю, высечь тебя как следует надо, – отвечал я, ибо, хоть я и почувствовал огромное облегчение от того, какой оборот приняло дело, но был страшно раздражен тем, что пришлось переживать все эти ощущения, от которых кровь стынет в жилах – и на самом деле по пустому поводу.

– Мы просто играли в красных и белых, – взмолился он.

Тут я заставил его сесть и рассказать мне все об этой единственной в своем роде игре.

Он сказал, что никто из мальчиков не жил поблизости; некоторые проехали несколько лиг, чтобы сюда попасть, и это место для своих игр они как раз и выбрали ради его отдаленности и уединенности – не хотели, чтоб раскрыли их тайну. Игра их состояла в имитации войны красных и белых – маневров, нападений врасплох, стычек, перерезанья глоток и так далее, и тому подобное.

Наконец, меня взяла жалость к юному патриоту: он так сильно подвихнул лодыжку, что едва мог идти, так что я помог ему добраться до того места, где он укрыл свою лошадь, затем подсадил его в седло, угостил сигаретой, которую он имел нахальство у меня попросить, и, смеясь, пожелал ему доброго пути. Вслед за тем я вернулся, чтобы найти свою собственную лошадь, начиная чувствовать, что вся эта история меня все больше забавляет; но – увы! – мой скакун пропал. Юные мерзавцы его увели, полагаю, из мести за доставленное им мною беспокойство, а чтобы у меня не осталось на этот счет никаких сомнений, они оставили два лоскутка, один белый, другой красный, прицепленные к той самой ветке, на которую я до того надел уздечку. Какое-то время я бродил вокруг дерева и даже принялся было громко кричать в безумной надежде, что дьяволята не собирались зайти настолько далеко, чтобы оставить меня без коня в таком уединенном месте. Но, как я ни старался, ничего не было ни видать, ни слыхать; тем временем становилось поздно, я начинал жестоко страдать от голода и жажды и решил двинуться на поиски какого-нибудь жилья.

Выйдя из леса, я оказался на прилегающей к нему равнине, усеянной мирно пасущимся скотом. Любая попытка идти напроход сквозь стадо означала бы почти верную смерть, ибо эти полудикие твари всегда норовят свести счеты со своим угнетателем-человеком, если застигнут его пешим на открытой местности. Поскольку скот двигался с той стороны, где была река, и, пощипывая траву, медленно шел вдоль опушки, я решил выждать, пока стадо полностью пройдет, прежде чем покинуть свое убежище. Я сел и постарался набраться терпения, но животные отнюдь не торопились и шли краем леса со скоростью улитки. Было уже шесть вечера, когда последние отставшие прошли, и я рискнул высунуть нос из своего потаенного укрытия; я был голоден как волк и боялся, что ночь застанет меня прежде, чем мне удастся набрести на какое-то человеческое обиталище. Я уже отошел от деревьев на добрых полмили и торопливо продвигался по направлению к долине Йи, как вдруг, перевалив через невысокий бугор, обнаружил, что нахожусь в поле зрения быка, отдыхающего на травке и мирно пережевывающего свою жвачку. К несчастью, зверь увидел меня в тот же самый момент и тут же поднялся на ноги. Был он, по моим прикидкам, лет трех или четырех, а быки такого возраста даже опасней, чем те, что постарше: они столь же свирепы, но ведут себя куда активнее. Укрыться поблизости было совершенно негде, и я очень хорошо понимал, что, попытайся я искать спасения в бегстве, опасность только возрастет, поэтому, посмотрев на него секунду-другую, я принял непринужденно-беззаботный вид и пошел себе мимо; но он и не подумал поддаться на подобный обман и отправился за мною следом. Тогда в первый и, искренне надеюсь, в последний раз в своей жизни я был вынужден прибегнуть к известной уловке гаучо: я бросился на землю ничком и лежал, притворившись мертвым. Это жалкий, ненадежный, опасный прием, но в подобных обстоятельствах единственный, дающий шанс избежать ужаснейшей смерти. В течение нескольких секунд я слышал его тяжкий топот, потом почувствовал, как он обнюхивает меня с головы до ног. Затем он попытался – безуспешно – меня перевернуть: полагаю, он хотел исследовать мое лицо. Жутко и омерзительно было сносить тычки, которыми он меня угощал, и продолжать лежать не шевелясь; но через некоторое время он немного успокоился и, видимо, принял решение просто постоять около меня на страже; время от времени он снова принюхивался к моей голове, а потом поворачивался понюхать мои пятки. Вероятно, его теория, если таковая у него была, состояла в том, что при виде его я обмер от страха и скоро должен очнуться, но он был не совсем уверен, с какого же конца возвращающаяся жизнь вперед даст о себе знать. Примерно раз в пять или шесть минут его, казалось, одолевало нетерпенье, и тогда он толкал меня своим тяжелым копытом, издавая при этом низкое сиплое мычанье и обдавая пеной из пасти; но, поскольку он не выказывал никакого намерения удалиться, я в конце концов решил пойти на очень рискованный эксперимент, ибо положение мое становилось нестерпимым. Я выждал момент, когда животное отвернуло от меня голову, и рука моя потихоньку поползла к револьверу, но прежде, чем я успел его полностью вытащить, он заметил мое движение и стремительно развернулся, лягнув мои ноги, как он это делал и до того. Как только его голова, развернувшись, оказалась рядом с моей, я разрядил револьвер прямо ему в морду, и внезапная вспышка так его напугала, что он пустился наутек и бежал, ни на миг не прервав свой громыхающий галоп, пока совсем не скрылся из виду. Славная это была победа; и, хотя сперва я едва мог встать на ноги, таким одеревеневшим и избитым было все мое тело, я засмеялся от радости и даже еще раз пальнул; пуля просвистела вслед отступившему чудовищу, сопровождая вырвавшийся у меня дикий вопль триумфа.

После чего я продолжил, уже без всяких помех, свой поход, и, если бы я не чувствовал такого зверского голода и если бы не так болели все места, куда бык меня лягал или где поддевал меня рогами, прогулка была бы просто дивная, потому что теперь я был у самой реки Йи. Почва тут стала гораздо влажнее и вся была покрыта зеленью и в изобилии – цветами, многие из которых я видел впервые; и так они были красивы и такой издавали аромат, что от восхищения я временами почти забывал о своих болячках. Солнце зашло, но ни единого домишки нигде не было видно. На западе небеса пламенели всеми драгоценными оттенками послезакатного свеченья, и из высокой травы доносились грустные монотонные трели каких-то ночных насекомых. Стаи хохлатых чаек пролетали мимо меня – от мест кормежки к воде, – издавая свои протяжные, хриплые, похожие на смех крики. Какими они казались полными жизни и довольными, летая тут с набитыми желудками и готовясь отправиться на отдых, в то время как я, пеший и без надежды на ужин, едва ковылял, и каждый шаг мне давался с мукой – я чувствовал себя кем-то вроде отставшей от стаи чайки с перебитым крылом. Вскоре сквозь пурпурный и шафрановый туман на западном склоне небес проступила вечерняя звезда, большая, сияющая, предвестница быстро наплывающей тьмы; и тогда, изнуренный, весь в синяках, голодный, сбитый с толку, подавленный, я сел, чтобы поразмыслить о своем незавидном положении.