А возвращался я в раздумьях потому, что, оказав Маркосу эту не бог весть какую услугу, я начал испытывать некоторые угрызения совести и задавать самому себе вопросы касательно строгой моральности моих действий, вместе взятых. Да, допустим, я сделал нечто действительно благое, милосердное, похвальное, вызволив из колодок бедные ноги моего невезучего товарища, но достаточное ли это основание для хитростей, на которые я пустился, чтобы достигнуть желаемого? Или, короче, если свести к старой известной формуле: оправдывает ли цель средства? Без сомнения, это так в некоторых случаях, и очень легко представить, что это могут быть за случаи. Предположим, у меня есть любимый друг, личность болезненная, нервный человек со сверхчувствительной душевной организацией, и, скажем, забрал он в свою несчастную помутившуюся голову, что сегодня ночью предстоит ему скончаться, как только пробьет двенадцать. Не обращаясь за советом ни к каким авторитетам в области этических вопросов, мне следует в таком случае устроить так, чтобы быть в этот вечер с ним в его комнате и потихоньку совершать манипуляции с часами, пока мне не удастся перевести их на целый час, а потом, как раз когда должно пробить полночь, с торжеством предъявить свои часы и сообщить, что смерть на свидание не явилась. Такого рода ложь не обременит ничью совесть. Суть дела состоит в том, что обстоятельства всегда должны браться в расчет и о каждом отдельном случае следует судить, исходя из его конкретных особенностей. Об этом деле, то есть о том, как я достал ключ, не мне бы судить, тем более я в нем главное действующее лицо, а скорее какому-нибудь изощренному, понаторевшему в такого рода тонкостях казуисту. Так что я обещал себе как-нибудь попозже разобраться в нем со всей беспристрастностью: как-никак я главный герой этой истории и роли своей должен соответствовать. Отделавшись таким образом на время от мучившей меня проблемы, я почувствовал, что на душе у меня стало гораздо легче, и повернул-таки на кухню. Не успел я, однако, сесть, как обнаружил, что с одним неприятным последствием мною сделанного – а именно с претензией толстой сеньоры на мою вечную преданность и благодарность – мне еще предстоит столкнуться. Она встретила меня нежной улыбкой, но бывают люди, чьи сладчайшие улыбки невыносимей, чем их самые злобные взгляды. В целях самозащиты я, как мог, прикинулся сонным и отрешенно-безучастным, призвав в тот миг на помощь все мимические способности своего лица, по природе скорее даже слишком открытого и простодушного. Я делал вид, что не слышу либо не понимаю ничего из того, что мне говорят; в конце концов, я совсем уже стал засыпать, так что несколько раз едва не свалился со стула; и каждый раз, качнувшись и чуть не упав, я будто бы пытался прийти в себя и начинал бессмысленно таращиться, озираясь вокруг. Мой неумолимый коротышка-хозяин еле сдерживался, чтобы не расхохотаться: никогда еще не приходилось ему видеть никого, до такой неимоверной степени сонливого. В конце концов он сострадательным тоном заметил, что я, кажется, притомился, и предложил мне отправиться на боковую. С большой радостью пошел я на выход из кухни, и, пока я ретировался, укоризненный взгляд пары печальных глаз неотступно следовал за мною.

Я спал крепким сном в удобной постели, приготовленной для меня моей тучной Гюльнарой, пока многочисленные усадебные петухи не разбудили меня, едва рассвело, своим кукареканьем. Помня о том, что должен запереть Маркоса в колодки, прежде чем на сцене появится вспыльчивый маленький магистрат, я встал и поспешно оделся. Я нашел человека с масляной физиономией и латунными пуговицами сидящим на кухне и потягивающим свой утренний горький мате и попросил его одолжить мне ключ от комнаты узника; так меня научила сеньора. Он поднялся и пошел со мной, чтобы отпереть дверь самому, не имея, видимо, желанья доверить ключ мне. Он отпахнул отпертую дверь, и мы на какое-то время застыли, молча уставившись в глубину пустого помещения. Узник исчез, и большая дыра, проделанная в соломе крыши, показывала, как и где он вышел. Я был совершенно взбешен подлой шуткой, которую этот малый сыграл с нами, особенно со мной, потому что я чувствовал себя в какой-то мере ответственным за него. По счастью, человек, открывший дверь, ни на минуту не заподозрил меня в соучастии, но попросту заметил, что, по всей видимости, солдаты накануне вечером оставили колодки незапертыми, так что нет ничего странного в том, что узник взял и сбежал.

Когда пробудились остальные домочадцы, происшествие подверглось рассмотрению, но без особого волненья и даже интереса, и я скоро пришел к заключению, что тайна побега останется известной лишь хозяйке дома да мне. Улучив момент, чтобы поговорить со мной наедине, она погрозила мне жирным указательным пальцем и с шутливым возмущением прошептала:

– Ах, мошенник, вы все это с ним спланировали вчера вечером, а меня просто сделали своим орудием!

– Сеньора, – возразил я с достоинством, – заверяю вас и даю вам в том честное слово английского джентльмена: у меня не было и тени подозрения, что этот человек намерен сбежать.

– Вы что, думаете, меня заботит, сбежал он или нет? – отвечала она со смехом. – К вашему сведению, дружочек, я бы с радостью открыла двери всех тюрем на Восточном Берегу, будь моя воля.

– Ах, как вы заблуждаетесь! Но пора мне повидаться с вашим супругом и выяснить у него, как он собирается поступить с тем узником, который сбежать не попытался.

Под этим предлогом я ее и покинул.

Жалкий коротышка-судья, когда я приступил к нему с разговором, попытался отделаться туманными, ничего не значащими фразами об ответственности, которую накладывает на него занимаемый им пост, о специфической природе исполняемых им функций и о неустоявшемся политическом положении республики – как будто республика бывала когда-то в каком-то ином положении или хотя бы приближалась к нему! Затем он сел на лошадь и ускакал в Лас-Куэвас, оставив меня с этой ужасной женщиной, и я совершенно уверен, что, поступая так, он выполнял ее тайные инструкции. Единственное, чем он меня несколько обнадежил, было данное им перед отъездом обещание, что сообщение, касающееся меня, будет доведено до сведения окружного Commandante в течение этого же дня, и в результате я, вероятно, буду препровожден к этому чиновнику. А пока что он нижайше просит меня пользоваться и этим домом, и всем, что в нем находится, по моему благоусмотрению. Конечно, у бедного одураченного коротышки и близко не было при этом намерения заронить мне в голову мысль о своей толстухе жене; и все же я нисколько не сомневался, что именно она внушила ему эти любезные фразы, сказав ему, например, что он ничего не потеряет, если обойдется поучтивее с «английским миллионером».

Он уехал, а я остался сидеть верхом на калитке; чувствовал я себя просто омерзительно и почти жалел, что ночью не сбежал, как Маркос Марко. Никогда и ни к чему не испытывал я такого внезапного и неодолимого отвращения, как тогда и там к этой эстансии, в которой я оказался на правах почетного, хотя и невольного гостя. Жаркое сверкающее утреннее солнце заливало своим сияньем бесцветную солому крыши и грязную штукатурку стен убогого домишки, и, куда ни бросишь взгляд, всюду бурьян, старые кости, разбитые бутылки и прочий хлам, красноречиво свидетельствующий о неряшестве, лени и расточительности здешних обитателей. А в это время моя милая жена, это ангельское дитя, с фиалковыми, затуманенными слезой глазами, ждет меня в далеком Монтевидео, удивляясь моему долгому отсутствию, и, может быть, прямо сейчас, заслонив от солнца глаза своей лилейной рукой, всматривается в белую пыльную дорогу, не возвращаюсь ли я! А я принужден сидеть тут, на этой калитке, праздно болтая ногами, потому что этой гнусной жирной бабе взбрело в голову удерживать меня при себе! Чувствуя, что просто теряю рассудок от негодования, я вдруг соскочил с калитки, издав при этом восклицание, не предназначенное для нежных ушей, в результате чего подскочила с визгом и моя хозяйка, которая, как оказалось (будь она проклята!), стояла прямо у меня за спиной.

– Спаси и сохрани! – воскликнула она, оправившись от неожиданности и засмеявшись. – Как же вы меня напугали!

Я извинился за употребленное мною сильное выражение, а затем добавил:

– Сеньора, я молодой человек, полный сил и привыкший к ежедневным большим физическим нагрузкам, и у меня не хватает терпенья рассиживаться тут, греясь на солнышке, как черепаха на илистой отмели.

– Почему бы вам тогда не прогуляться? – спросила она тоном сердечного сочувствия.

Я сказал, что сделал бы это с удовольствием, и поблагодарил ее за разрешение, а она немедля предложила составить мне компанию. Я очень негалантно запротестовал: я, дескать, хожу очень быстро и должен ей напомнить, что солнце уж очень жаркое, и едва-едва не брякнул, что сама она уж очень толстая. Она отвечала, что все это не имеет ровно никакого значения и что такой воспитанный человек, как я, уж конечно сумеет приноровить свой шаг к шагу спутницы. Не в состоянии от нее избавиться, я начал свою прогулку в настроении довольно мрачном и нелюбезном; дородная леди решительно потащилась рядом, обильно при этом потея. Тропинка привела нас в canada, маленький ложок, земля там была сырая, обильно поросшая красивыми цветами и перистой травой, глаз отдыхал тут от вида иссушенной желтой земли вокруг усадебного дома.

– Вы, кажется, большой любитель цветов, – заметила моя спутница. – Давайте я помогу вам их собирать. И кому же вы поднесете свой букетик, когда соберете?

– Сеньора, – начал я в ответ, в досаде на ее тривиальную болтовню. – Я отдам его… – Я уже почти сказал, что черту его подарю, как вдруг она пронзительно завизжала, и грубые слова замерли у меня на языке.

Причиной ее испуга была маленькая змейка, дюймов восемнадцати в длину, которую она увидала как раз в тот момент, когда та пыталась ускользнуть у нее из-под ноги. И конечно, ничего удивительного, что змейка старалась ускользнуть со всей скоростью, какую только могла развить, ведь эта толстая тетка должна была ей казаться каким-то гигантским, бесформенным чудовищем! Ужас робкого малого дитяти при виде гиппопотама, до поры скрытого под своим текучим водяным пологом и вдруг приходящего в движенье и подымающегося во весь рост на задних ногах, – вот с чем, наверно, можно сравнить панику, овладевшую примитивным мозгом бедной пятнистой твари, когда эта неимоверных размеров баба занесла над ней свою ножищу.

Сперва я рассмеялся, но потом, увидев, что эта гора плоти готова обрушиться на меня в поисках защиты, я повернулся и побежал за змеей – я успел заметить, что она принадлежит к одному из безвредных видов, к неядовитым Coronella genus, – и еще я страшно боялся рассердить эту женщину. Я в один миг поймал змею, а затем вернулся к своей спутнице с бедным, до смерти напуганным существом, которое билось у меня в руке, кольцом обвиваясь вокруг запястья.

– Видели ли вы когда-нибудь такие красивые цвета? – воскликнул я. – Поглядите на этот нежный лимонно-желтый у нее на шейке, и как он, сгущаясь, переходит в ярко-малиновый на брюшке. Куда там цветам да бабочкам! А глазки у нее сверкают, как два маленьких алмаза, – гляньте на них поближе, сеньора, они в самом деле достойны вашего восхищения!

Но она, ничего не слушая, развернулась и кинулась спасаться бегством, каждый раз снова взвизгивая при моем приближении, и наконец, поняв, что я не собираюсь внять ее воплям и выбросить жуткое пресмыкающееся, она оставила меня и в дикой ярости пустилась одинешенька домой.

После чего я мирно продолжил свою прогулку среди цветов; но моя крапчатая пленница сослужила мне такую хорошую службу, что я решил ее не отпускать. Мне пришло на ум, что держа ее при себе, я обзаведусь чем-то вроде талисмана, который будет предохранять меня от противных домогательств сеньоры. Змейка была хитрая, изворотливая и, навроде Маркоса Марко в заточении, горазда на всякие коварные проделки, так что я засунул ее в шляпу, а шляпу покрепче нахлобучил себе на голову, не оставив малейшей щелки, куда могла бы пролезть ее миниатюрная стреловидная головка. Проведя в canada за ботаническими занятиями два или три часа, я воротился в дом. Я был на кухне, освежаясь горьким мате, когда явилась моя хозяйка, вся лучась улыбками, – видимо, она уже простила меня к тому времени. Я вежливо встал и снял шляпу. По несчастью, я и думать забыл о змейке, и, когда она вывалилась из шляпы на пол, последовали вопли, переполох и повальное бегство из кухни мадам, детей и прислуги. Тут уж я был вынужден вынести змейку вон и вернуть ей свободу, каковая, без сомнения, показалась ей куда как сладка после заключения в столь тесном застенке. Когда я вернулся в дом, один из слуг сообщил мне, что сеньора слишком оскорблена, чтобы снова сидеть со мной в одной комнате, так что мне придется вкушать свой завтрак в одиночестве; в результате все оставшееся время, в течение которого я продолжал быть узником, все домочадцы меня избегали (за исключением Латунных Пуговиц – ему, казалось, все на свете было безразлично), как будто я был прокаженный или опасный маньяк. А может, они думали, что я припрятал у себя еще других рептилий.

Конечно, всегда можно ожидать, что люди невежественные относятся к змеям с диким, безрассудным предубеждением, но я и представить не мог, до каких смехотворных размеров это предубеждение может дорасти. Вообще-то, предрассудки меня раздражают, но в данном случае они принесли мне пользу – благодаря им меня до конца дня оставили в покое.

Ввечеру вернулся Juez, и скоро я услышал, как они с женой бурно бранятся. Должно быть, она настаивала, чтоб он снес мне голову долой. Как эта свара кончилась, сказать не могу; но, когда я с ним встретился, выражение лица у него было ледяное, и он удалился, не дав мне возможности с ним заговорить.

На другое утро я встал с твердым намерением не допустить больше в отношении меня никаких проволочек. Что-то должно было со мной решиться, а если нет, то я должен был, по крайней мере, знать, в чем тут причина. Выйдя наружу, я был поражен, увидав своего коня стоящим под седлом у калитки. Я вошел в кухню и спросил у Латунных Пуговиц, единственного в доме человека, кроме меня, кто уже не спал, что бы это значило.

– Откуда ж мне знать? – возразил он, протягивая мне мате. – Может, судья хочет, чтобы вы покинули его дом прежде, чем он встанет.

– А что он сказал? – продолжал я настаивать.

– Сказал? Да ничего – а что ему было говорить?

– Но это ж ты заседлал мою лошадь, полагаю?

– Само собой. А кто ж еще-то?

– Но это же Juez сказал тебе ее заседлать…

– Сказал? Да с чего бы?

– Ну а откуда тогда мне знать, что он хочет, чтобы я оставил его распрекрасное именье? – спросил я, начиная сердиться.

– Ну и вопрос! – возразил он, пожимая плечами. – Вот откуда вы знаете, к примеру, что дождь собирается?

Поняв, что больше из этого малого ничего не вытянешь, я допил мате, зажег сигару и вышел из дому. Было чудное утро, на небе ни облачка, и роса небесная сверкала на траве, как капли дождя. Как замечательно было снова чувствовать себя свободным и скакать вперед, туда, куда мне самому хотелось!

Вот так и закончилась моя история со змеей; может быть, она и не слишком интересная, зато чистая правда, и в этом ее преимущество перед всеми другими историями о змеях, которые рассказывают путешественники.