После завтрака я неохотно попрощался с моими гостеприимными хозяевами, бросил последний долгий прочувствованный взгляд на прелестную Маргариту и взобрался на своего коня. Не успел я сесть в седло, как Маркос Марко, также приготовившийся снова пуститься в путь на одолженной ему свежей лошади, обратился ко мне с такими словами:

– Вы едете в Монтевидео, дружище; мне тоже в ту сторону, проведу вас кратчайшим путем.

– Дорога мне путь покажет, – отрезал я в ответ.

– Дорога, – сказал он, – что судебная тяжба: крутит туда-сюда, на ней полно грязных луж, а то и в яму можно свалиться, и долгое выйдет путешествие. По ней только полуслепое старичье ездит да погонщики быков со своими телегами.

Я сомневался, стоит ли доверяться руководству этого странного типа, под внешней сутуловатой неуклюжестью которого скрывался, как выяснилось, бойкий ум. Смесь презрительной насмешливости и смиренного уничижения в его речах всякий раз, когда он обращался ко мне, оставляла неприятное ощущение; кроме того, его откровенно нищенская наружность и, в сочетании с нею, хитроватые, исподволь бросаемые взгляды полнили меня подозрениями. Я посмотрел на нашего хозяина, стоявшего тут же, думая найти какую-то подсказку в выражении его лица; но это было обычное невозмутимое лицо обитателя Востока, и оно ровно ничего не выражало. В висте старое правило – ходи с козырей, если сомневаешься; и я обычно в случаях, когда два пути открывались передо мной и любой выбор был сомнителен, следовал правилу – идти тем, где требовалось больше дерзости. Действуя согласно этому принципу, я положил ехать с Маркосом и так и сделал: дальше мы отправились вместе.

Мой провожатый скоро свернул на бездорожье и повел меня в стороне от торных путей по местам столь пустынным, что я постепенно начал подозревать его в неких зловещих планах касательно моей персоны, хотя никакой сколько-нибудь ценной собственности у меня не было. Через некоторое время он удивил меня такими словами:

– Вы были правы, мой молодой друг, отбросив пустые страхи и согласившись поехать в компании со мной. Зачем же сейчас вы снова поддаетесь опасениям и впадаете в беспокойство? Люди вашей крови никогда не сделали мне ничего дурного – такого, что требовало бы отмщения. Разве я верну себе молодость, отняв вашу жизнь, и что мне за прибыль в том, чтобы сменить эти отрепья, в которых я сейчас хожу, на вашу одежду, такую же пыльную и поношенную? Нет, сэр англичанин, нет, эти одежды, одежды терпенья, страданья, изгнанья, то, что облекает меня днем, и то, чем укрываюсь я в своей постели по ночам, должны скоро смениться на куда более великолепные, чем те, что на вас.

Мне сильно полегчало от этих речей, и я мысленно посмеялся над честолюбивыми мечтами бедняги о солдатском засаленном красном мундире: я предположил, что именно таково было значенье его слов. Тем не менее его «кратчайший путь в Монтевидео» по-прежнему приводил меня в полное замешательство. В течение двух или трех часов мы ехали, держась параллельно гряде холмов (по-испански cuchilla), тянувшейся невдали, слева от нас, по направлению к юго-западу. Но постепенно мы стали править все ближе и ближе к холмам, по всей видимости целенаправленно уклоняясь от нашего маршрута именно для того, чтобы путь наш пролегал по местности наиболее безлюдной и труднопроходимой. Редкие строения эстансий, попадавшиеся по пути, виднелись на вершинах самых возвышенных точек широко простиравшейся болотистой местности справа от нас, в очень большом отдалении. В стране, по которой мы ехали, не было никаких признаков человеческого присутствия, не видно было даже ни единого пастушьего шалаша; сухая, каменистая почва, покрытая боярышниковым редколесьем, и скудные пастбища, ржаво-бурые, выжженные летним зноем; а там, где кончались эти бесплодные пространства, высились холмы, их бурые, без единого деревца, склоны выглядели как-то особенно уныло-неприютно и мрачно-безжизненно в беспощадных лучах слепящего полуденного солнца.

Указывая на открытую местность справа от нас, где поблескивала голубым река, я сказал:

– Друг мой, уверяю вас, ничего я не боюсь, но я не пойму, зачем вы держитесь близко к этим холмам, когда вон та долина и для нас самих была бы приятнее, и для наших лошадей куда удобнее.

– Я ничего не делаю без причины, – ответил он с непонятной улыбкой. – Вода, которую вы там видите, это Рио де лас Канас (Река Седины), и кто спускается в ее долину, тот состарится раньше времени.

Временами переговариваясь, но чаще молча мы продвигались рысью примерно до трех часов дня, как вдруг из чахлого лесочка, краем которого мы как раз проезжали, показался отряд из шести вооруженных людей и, сделав полный поворот, направился прямо в нашу сторону. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять – это либо солдаты, либо конные полицейские, прочесывающие местность в поисках рекрутов или, другими словами, дезертиров, скрывающихся от правосудия преступников и бродяг всякого рода. Мне нечего было их бояться, но с уст моего спутника слетело яростное восклицание, и, обернувшись к нему, я увидал, что его лицо стало пепельно-белым. Я усмехнулся, потому что месть сладка, а я все еще чувствовал себя слегка уязвленным тем, как пренебрежительно он повел себя со мной поутру.

– Вы так сильно боитесь? – сказал я.

– Вы не знаете, что говорите, мальчишка! – возразил он с горячностью. – Если бы вам довелось пройти сквозь такой же адский огонь, как я, и так же сладко отдыхать с трупом под головой вместо подушки, вы бы научились придерживать свой наглый язык, когда говорите с мужчиной.

Гневный ответ уже вертелся у меня на языке, но, глянув на его лицо, я удержался и вслух ничего не сказал – на лице этом было выражение, как у дикого зверя, затравленного собаками.

В следующий миг всадники подскакали к нам, и один из них, видимо начальник, обратившись ко мне, спросил мой паспорт.

– Я не ношу с собой паспорта, – ответил я. – Моя национальная принадлежность сама по себе служит мне достаточной защитой, поскольку, как видите, я англичанин.

– Это только слова, – сказал тот. – В столице есть английский консул, и он снабжает английских подданных паспортами, которые служат им охранной грамотой в нашей стране. Если вы не озаботились получить его, вы должны понести за это наказание, и виноваты в этом будете только вы сами и никто другой. Я вижу в вашем лице просто молодого человека, во всех отношениях полноценного, здорового, а в таких республика нуждается. Вы, кроме того, и говорите как человек, который явился на свет под здешними небесами. Вы должны пойти с нами.

– Ничего подобного я не должен, – возразил я.

– Не говорите так, хозяин, – сказал Маркос, и я просто-таки изумился перемене в его тоне и повадке. – Вы же знаете, я ведь вас предупреждал месяц назад, что неблагоразумно покидать Монтевидео, не взяв паспортов. Этот офицер лишь выполняет отданные ему приказы; так что он может принять во внимание только то, что мы представим в доказательство того, кто мы есть.

– Ага, – воскликнул офицер, оборачиваясь к Маркосу, – полагаю, и вы тоже англичанин, не имеющий паспорта? Могли бы, по крайней мере, обзавестись парой голубых фаянсовых глаз и рыжей бородой для пущей вашей безопасности.

– Я всего лишь бедный уроженец здешних краев, – сказал Маркос со смирением. – Этот молодой англичанин подыскивает эстансию для покупки, и я сопровождаю его в поездке от самой столицы. Мы, конечно, поступили очень беспечно, не получив паспортов перед отъездом.

– Тогда, должно быть, у этого молодого человека денег полны карманы? – сказал офицер.

Враки, которые Маркос взялся на свой страх и риск нести обо мне, не доставили мне удовольствия, но я плохо представлял, каковы могут быть последствия, если я примусь возражать. В результате я ответил лишь, что я не настолько глуп, чтобы путешествовать по такой стране, как Banda Oriental, таская деньги с собой.

– У меня есть чем заплатить за хлеб с сыром, пока не доберусь до конечной точки, вот примерно и все, чем я располагаю, – добавил я.

– У нас щедрое правительство, – сказал офицер саркастически, – оно заплатит и за сыр, и за хлеб, которые вам потребуются. Оно еще и говядиной вас обеспечит. А теперь вы должны следовать за мной в Хусгадо (суд) де Лас-Куэвас, вы оба.

Делать было нечего, и мы, под конвоем, поскакали валким галопом по пересеченной, изобилующей ухабами местности; примерно через полтора часа мы прибыли в Лас-Куэвас, грязную, убогую на вид деревушку, состоявшую из нескольких ранчо, выстроенных кругом большой plaza, напрочь заросшей бурьяном. С одной стороны площади стояла церковь, с другой – квадратное каменное строение, а перед ним – флагшток. Это было официальное здание, где размещался Juez de Paz, то есть сельский мировой судья; в данный момент, однако, оно было закрыто, и никаких признаков жизни поблизости не наблюдалось, за исключением старика, по виду которого тоже нельзя было судить доподлинно, жив он или мертв, и который сидел, прислонясь к закрытой двери; свои босые ноги цвета красного дерева он выставил прямо на жаркое солнце.

– Прекрасно! – воскликнул офицер и выругался. – Раз так, то у меня сильное желанье отпустить этих людей на все четыре стороны.

– Поступив так, вы ничего не потеряете, за исключением разве что головной боли, – сказал Маркос.

– Держи язык за зубами, пока у тебя совета не спросили! – ответил офицер, совершенно вне себя от злости.

– Заприте их в кутузке, лейтенант, пусть посидят, а Juez завтра появится, – предложил старик у двери, слова его доносились сквозь лохматую белую бороду и облако табачного дыма.

– Будто не знаешь, что дверь сломана, старый дурень? – сказал офицер. – Заприте, дескать, их! Я тут ради служения государству пренебрегаю своими собственными делами, и вот как со мной обращаются. Мы сейчас же отведем их к судье, в собственный его дом, пусть сам за ними и смотрит. Пошли, ребята.

Нас вывели вон из Лас-Куэвас и препроводили на расстояние около двух миль, туда, где сеньор судья обитал в лоне своего семейства. Его частная резиденция представляла собой очень грязный, запущенный на вид усадебный дом, вокруг которого кишели в великом множестве собаки, домашняя птица и дети. Мы спешились и были тут же доставлены в большую комнату, где магистрат сидел у стола, на котором в большом количестве лежали какие-то бумаги, – один бог знает, что в них было написано. Juez был маленький человечек с узким, острым, как топор, лицом, щетинистыми седыми усами, торчавшими в стороны, как у кота, и злыми глазами – точнее, с одним злобным глазом, потому что второй глаз был повязан хлопчатобумажным платком. Не успели мы войти, как вслед за нами в комнату ворвалась курица во главе выводка, состоявшего из дюжины цыплят-недоростков; цыплята тут же рассеялись по полу в поисках крошек, в то время как их более амбициозная мамаша взлетела на стол; от поднятого ею ветра бумаги полетели во все стороны.

– Черти бы побрали эту птицу! – завопил разъяренный судья, вскакивая. – Человек, ступай, и чтоб твоя хозяйка сей же час была здесь. Скажи, я приказываю ей явиться.

Приказ был исполнен тем же лицом, которое ввело нас в комнату: это был масляно-подобострастного вида индивидуум, смуглолицый, в потасканной военной форме; через две или три минуты он вернулся, а за ним вошла толстенная, неопрятная тетка, на лице ее было написано безграничное добродушие; не успев войти, она тут же упала или, лучше сказать, плюхнулась в кресло.

– Что случилось, Фернандо? – пропыхтела она.

– Как что случилось? И у тебя, Торибия, хватает наглости задавать мне такой вопрос? Посмотри, какой беспорядок твоя вредоносная птица сотворила с моими бумагами – бумагами, касающимися вопросов государственной безопасности! Женщина, какие меры ты собираешься принять, чтобы прекратить это безобразие, пока я не поубивал всю твою домашнюю птицу разом?

– Что ж я могу поделать, Фернандо? Наверное, они просто есть хотят. А я думала, ты хотел спросить моего совета насчет этих двух арестованных – бедные парни! А ты тут со своими курами!

Ее умиротворяющий тон только подлил масла в огонь его гнева. Он в ярости заметался по комнате, отпинывая в сторону стулья, швыряясь в птиц линейками и пресс-папье с намереньями, очевидно, самыми кровожадными, но все время позорно промахиваясь и одновременно потрясая кулаками у жены перед носом и даже угрожая ей уголовным преследованием за неуважение к суду. Наконец, в итоге всей этой страшной суматохи, куриное семейство было изгнано и слуга поставлен на страже у двери со строжайшим приказанием оторвать голову первому же цыпленку, который дерзнет войти и посягнет нарушить ход судопроизводства.

Порядок был восстановлен, судья закурил сигарету и стал приводить собственную встрепанную особу в пристойный вид.

– Излагайте ваше дело, – сказал он офицеру, вновь заняв свое место за столом.

– Сударь, – сказал офицер, – исполняя свой долг, я взял под стражу этих двух неизвестных, у которых не оказалось ни паспортов, ни иных документов, подтверждающих сделанные ими заявления. Согласно их рассказам, молодой человек – английский миллионер, разъезжающий по стране, скупая имения, тогда как другой – его слуга. Существует двадцать пять причин тому, чтобы не давать веры их россказням, но у меня нет достаточного времени, чтобы представить их вам сейчас. Найдя двери судебной палаты закрытыми, я доставил этих людей сюда, причинив себе тем самым значительные неудобства; и в данный момент я ожидаю лишь, чтобы дело это было разобрано без дальнейших задержек с тем, чтобы я мог хоть малое время посвятить моим частным делам.

– Прошу не обращаться ко мне в такой повелительной манере, господин офицер! – воскликнул Juez, вновь разгораясь гневом. – Вы что же, считаете, сударь, что у меня самого нет частных интересов, что это государство кормит и одевает мою жену и детей? Нет, сударь, я – слуга республики, но не раб ее и осмелюсь вам напомнить, что дела официальные должны быть ведомы и правосудие отправляемо в присутственные часы в присутственном месте.

– Господин судья, – сказал офицер, – по моему суждению, гражданскому магистрату никоим образом не должно мешаться в предметы, подлежащие преимущественно ведению властей военных. Однако, поскольку обстоятельства сложились так, а не иначе, я принужден явиться с моим докладом в первую очередь к вам, и я здесь лишь для того, чтобы понять, не входя в какие-либо дискуссии касательно вашего должностного положения на службе республике, как следует поступить с этими двумя арестованными, коих я доставил к вам.

– Поступить с ними! Пошлите их к дьяволу; перережьте им глотки; отпустите их; делайте что хотите, ведь вы несете за это ответственность, а не я. И будьте уверены, господин офицер, я не премину доложить вашим начальникам о нарушении вами субординации при обращении ко мне.

– Ваши угрозы меня не пугают, – сказал офицер, – ибо нельзя быть виновным в нарушении субординации в отношении лица, коему вы не обязаны подчиняться. А теперь, господа, – добавил он, обратившись к нам, – мне предложено выпустить вас; вы вольны продолжить вашу поездку.

Маркос проворно поднялся.

– Эй ты, сидеть! – завопил взбешенный магистрат, и несчастный Маркос, совершенно упавший духом, снова сел. – Господин лейтенант, – продолжал старик яростно, – больше нет необходимости в вашем здесь присутствии. Республика, которой вы, по вашему утверждению, служите, по всей вероятности, прекрасно обойдется и без ваших ценных услуг. Ступайте, сударь, займитесь своими личными делами, а ваших людей оставьте здесь для исполнения моих приказаний.

Офицер встал и, с сарказмом отвесив глубочайший поклон, повернулся на каблуках и покинул комнату.

– Взять этих двух арестованных в колодки, – продолжал маленький деспот. – Я допрошу их завтра.

Маркос первым был выведен из комнаты под конвоем двух солдат; оказалось, за домом есть пристройка, оборудованная обычным деревянным устройством для содержания помещенных туда на ночь пленников в обезвреженном состоянии. Но когда другие схватили меня за руки, я очнулся от оцепенения, произведенного во мне приказанием магистрата, и резко оттолкнул их прочь от себя.

– Сеньор Juez, – произнес я, обращаясь к нему, – осмеливаюсь просить вас хорошо взвесить то, что вы делаете. Уверен, что мой акцент со всей очевидностью доказывает любому разумному человеку, что я не уроженец этой страны. Я готов добровольно остаться у вас под надзором или пойти туда, куда вам заблагорассудится меня направить; но вашим людям придется разорвать меня на куски, прежде чем я позволю подвергнуть меня такому унижению, как заключение в колодки. Если вы, каким бы то ни было способом, подвергнете меня дурному обращению, предупреждаю: правительство, которому вы служите, осудит ваше поведение, а возможно, и отстранит вас от должности за ваше безрассудное рвение.

Не успел он возразить, как его толстуха-супруга, видимо, проникшаяся ко мне большим сочувствием, вступилась за меня и уговорила маленького варвара пощадить меня.

– Очень хорошо, – сказал он, – считайте, что вы находитесь в моем доме в качестве гостя; если то, что вы о себе рассказываете, правда, однодневная задержка не будет вам помехой.

Вслед за тем добрая моя заступница провела меня на кухню, а там все мы уселись, попивая мате и за разговором придя в приятнейшее настроение.

Я пожалел об участи бедного Маркоса, потому что и жалкий бродяга, каким он, по всей видимости, был, вызывает сострадание, когда злоключения обрушиваются на него, и я попросил разрешения повидаться с ним. Разрешение было с готовностью дано. Я нашел его заточенным в большом пустом помещении, выстроенном чуть в стороне от дома; его снабдили чашкой для мате и котелком с горячей водой, и он потягивал свое горькое питье с видом стоической невозмутимости. Он сидел, вытянув прямо перед собой ноги, запертые в колодки, но, полагаю, он приспособился к этой неудобной позиции: казалось, она не слишком его тяготит. Выразив свое сочувствие его положению в целом, я спросил, сможет ли он и правда в такой позиции уснуть.

– Нет, – ответил он невозмутимо. – Но, знаете, меня не слишком беспокоит, что меня схватили. Полагаю, отошлют меня в комендатуру, а через несколько дней освободят. Я хороший работник, особенно если надо уметь управляться с лошадьми, и не придется долго ждать, что найдется какой-нибудь эстансиеро, кому нужны рабочие руки, вот меня и выпустят. Не окажете ли мне одну маленькую услугу, друг мой, прежде чем отправитесь на ночлег?

– Да, конечно, все, что в моих силах, – отвечал я.

Он слегка усмехнулся, посмотрел на меня, и глаза его странно и остро блеснули; потом, взяв мою руку, он крепко ее пожал.

– Нет-нет, друг мой, я не собираюсь утруждать вас просьбой что-то для меня сделать, – сказал он. – У меня дьявольский норов, и сегодня, в минуту раздражения, я вас обидел. Потому меня так удивило, что вы пришли ко мне сюда и заговорили со мной по-доброму. Я желал бы понять, не просто ли показные эти ваши чувства; потому что люди, с которыми приходится встречаться, часто ведут себя не лучше, чем рогатый скот. Если один из стада упал, его товарищи по пастбищу помнят только, в чем он прежде перед ними провинился, и спешат его забодать.

То, что и как он сказал, поразило меня; он сейчас вовсе не был похож на того Маркоса Марко, вместе с которым я путешествовал в этот день. Тронутый его словами, я присел на колодки к нему лицом и стал его уговаривать, чтобы он сказал, что я могу для него сделать.

– Тогда вот что, друг, – сказал он, – видите, колодки заперты на замок. Если бы вы достали ключ и освободили меня из колодок, я бы смог по-хорошему выспаться; а утром, прежде чем встанет этот одноглазый сумасшедший старик, вы могли бы прийти и снова запереть замок. Никто ничего не узнает.

– И вы не думаете о том, чтобы попытаться сбежать? – сказал я.

– У меня нет ни малейшего желания бежать, – отвечал он.

– Даже если бы и хотели, все равно не смогли бы, – сказал я, – ведь сама-то комната, конечно, будет заперта. Но, положим, я хочу сделать то, о чем вы просите: как мне достать ключ?

– Дело нетрудное, – сказал Маркос. – Попросите добрую сеньору, она вам его достанет. Я ведь заметил, с какой прямо-таки нежностью она на вас смотрела, – вы, без сомнения, напомнили ей какого-нибудь отсутствующего близкого родственника, скажем любимого племянника. В разумных пределах она вам ни в чем не откажет; а уж если человек добр, то доброта, друг, даже по отношению к ничтожнейшему из людей не иссякает никогда.

– Я подумаю об этом, – сказал я и вскоре его покинул.

Вечер был жаркий, душный, и мне стало невмоготу в спертой атмосфере тесной, дымной кухни; я вышел наружу и уселся на лежавшее у дверей бревно. Тут явился старый судья и, разыгрывая роль любезного хозяина, с полчаса разглагольствовал в самой высокопарной манере о делах государственной важности. Вскоре вышла его жена и, заявив, что вечерний воздух вреден для его воспаленного глаза, убедила его вернуться в дом. Затем она опустилась рядом со мной на бревно и принялась рассказывать об ужасном характере Фернандо и о множестве забот, которыми полна ее жизнь.

– Какой вы серьезный молодой человек! – вдруг заметила она уже совершенно другим тоном. – Приберегаете свои веселые да приятные речи для юных прелестных сеньорит?

– Ах, сеньора, в моих глазах вы сами молоды и прекрасны, – возразил я, – но нет у меня настроения веселиться, когда мой несчастный попутчик в колодках; ваш жестокий муж заключил бы в них и меня, когда бы вы вовремя не вмешались. У вас такое доброе сердце, помогите же освободить его бедные усталые ноги, чтобы он тоже смог как следует отдохнуть сегодня ночью.

– Ах, дружочек, – отвечала она, – я о таком и подумать не смею. Фернандо – просто лютое чудовище, он мне тут же за это глаза повыкалывает без всякой жалости. Бедная я; что мне выносить приходится! – И тут она положила свою пухлую ладонь мне на руку.

Я совершенно хладнокровно высвободил свою руку; прирожденный дипломат не мог бы сделать это лучше.

– Мадам, – сказал я, – вы заблуждаетесь на мой счет. Вы уже оказали мне такую огромную услугу, неужели теперь вы откажете мне в такой малости? Раз уж ваш супруг такой страшный деспот, безусловно, вы могли бы сделать это, не ставя его в известность! Сделайте так, чтобы я мог вызволить моего бедного Маркоса из колодок, и даю вам слово чести, что Juez никогда ничего об этом не услышит: я встану пораньше, чтобы снова повернуть ключ в замке, прежде чем он выберется из постели.

– И какая же будет мне за то награда? – сказала она и снова положила свою руку на мою.

– Глубокая благодарность и моя сердечная преданность, – ответил я и на этот раз руки не отнял.

– Разве я могу в чем-то отказать моему сладкому мальчику? – сказала она. – После ужина передам вам ключ из рук в руки, а сейчас пойду к нему в комнату, заберу его. Прежде чем Фернандо отойдет ко сну, попроситесь еще раз повидаться с вашим Маркосом – отнести ему покрывало, табаку или еще чего-нибудь; и постарайтесь, чтобы слуга не увидал, что вы там делаете: он ведь будет ждать у двери, чтоб запереть ее, как только вы выйдете.

После ужина обещанный ключ был тайно мне передан, и я без малейших трудностей смог избавить моего друга от части свалившихся на него неприятностей. По счастью, человек, который впустил меня к Маркосу, оставил нас одних на какое-то время, и я пересказал Маркосу свой разговор с толстухой.

Он вскочил и, схватив мою руку, сжал ее так, что я едва не вскрикнул от боли.

– Дорогой мой друг, – сказал он, – у вас благородная, добрая душа; вы оказали мне величайшую услугу, какую только один человек может оказать другому. Вы на самом деле сделали так, что я по-человечески смогу отдохнуть сегодня ночью. Доброй вам ночи, и, может быть, ангелы небесные сделают так, чтобы в моей власти оказалось когда-нибудь вас вознаградить!

Парень, конечно, слегка преувеличивает, подумал я; потом, посмотрев, как его снова надежно запирают на ночь, я, весь в раздумьях, медленно побрел назад в кухню.