Я опоздала воплотить самые дерзкие детские мечты – о конном спорте, о пилотировании самолета, даже роман я не могу дописать вот уже шестой (или шеститысячный) год. До пенсии еще целых 7678 дней, если я вообще доживу. Уже три с половиной года я работаю контент-редактором в креативном агентстве, одном из множества контор бизнес-братьев Сергея и Алексея, у которых также в арсенале: торговый центр, в котором сдаются магазины и корнеры; строительная фирма, о которой никто ничего не знает; собственная марка как бы немецкой косметики, креатив для которой всегда в приоритете; консалтинговое агентство, благодаря которому никогда не уволят ночную Ксюшу, и еще какие‐то мутные дела. Здесь хорошо платят, можно опаздывать (если не наймут какую‐нибудь Юлю), можно заниматься своими делами (если не наймут какого‐нибудь Леонида), можно общаться с интересными людьми (пока они не уволятся и не исчезнут где‐то на свободе).

Все мы одинаково мрачны по понедельникам и воодушевлены по пятницам. Тихо досиживаем последние часы перед выходными и отпуском. Вяло ругаем начальство и радуемся зарплате. Сплетничаем о коллегах и встаем друг за друга горой. По-стариковски вспоминаем былое, подшучиваем над новичками. Верим в светлое будущее: во фриланс, в собственную фирму, в наследство богатого родственника, в пандемию или метеорит – в любое внезапное избавление, которое спасет нас от необходимости вставать по утрам и тащить сонное тело в офис, и мы наконец сможем творить, воплощать мечты, заниматься любимым делом – или просто помрем.

Я многое пережила здесь: Олю Макарову, Снежану, Леонида, Анвара. Я могла бы пережить и Юлю – она не самое ужасное зло. Работа стала привычной, как старая любимая пижама, как заношенные джинсы, как родная захламленная, пыльная квартирка. Но однажды накатывает непреодолимое отвращение, и вдруг понимаешь, что не протянешь здесь больше ни дня. Что это? Завершается ли естественный цикл? Старого, привычного, убогого становится так много, что перестаешь чувствовать себя живой даже по вечерам и выходным? И даже в отпуске не получается отдохнуть. Считаешь дни до пенсии и понимаешь, что просто не дотянешь, если не поменяешь в жизни хоть что‐нибудь. Но что может поменять рядовой черноголовый, кроме работы? Можно ли изменить судьбу?

Последние пару месяцев меня переполняла ненависть, апатия, злость, гнев, слезы, и всё это приходилось сдерживать по девять часов в день. Я вставала с кровати невероятным усилием воли. Плакала прямо на улице и в метро. Все, что раньше казалось терпимым, стало вдруг невыносимым.

Неприятности выстроились в очередь, и не было им ни конца ни края. Юля, не удовлетворившись объяснительной, снова застукав меня на опоздании, вычла деньги из зарплаты, и Сергей ей позволил. Леша вторую неделю не принимал какой‐то глупый текст про детские кремы, и я уже не понимала, чего он хочет и что надо в этом тексте снова поменять. Зарплату впервые за несколько лет задерживали на неделю. Юля завалила всех работой так сильно, что я не могла вспомнить, чем люди вообще занимаются в свободное время. Из-за меня сорвалось интервью для серьезного кадрового портала: собеседник отказался со мной разговаривать, потому что я выгляжу как школьница. Да еще и коллеги огрызаются в ответ на вежливые просьбы, угрюмо молчат в ответ на твои шутки, сидят серые и закрытые, как трансформаторные будки со стикером «Не влезай – убьет!». Все на что‐то обижены, злы и молчаливы. Однажды, сильно устав от всего, я нажаловалась Юрику на Юлю и ее придирки, а он вдруг встал на ее сторону и сказал, что я сама виновата, сильно косячу в последнее время. К тому же у Юрика появилась новая любовь, и он больше не ходил со мной по пятницам в кабак. Из-за своей зазнобы он пытался бросить курить, так что и на пожарную лестницу я ходила теперь без него. Я осталась одна.

В один из вечеров со мной до метро шла Ира, которая призналась, что Юля ею страшно недовольна, что у нее ничего не получается, что зря она ушла из секретарей, а теперь ее вот-вот уволят и придется искать новую работу. Почувствовав в Ире внезапного союзника и друга, я стала чаще с ней разговаривать и уходить домой, обменяв музыку в одиночестве на душевное тепло, но скоро Ира действительно написала заявление, и нашему общению не суждено было продлиться. В один из последних вечеров, когда мы, грустные, уставшие, нервные, в молчании шли до метро, я вдруг поняла, что это конец. Я тоже должна уйти.

Две недели между заявлением и свободой – особенный период в жизни каждого шумера. Противоречивые чувства – хочется поскорее покончить с этим, считаешь дни, и вдруг начинаешь заранее скучать по этому офису, дороге, коллегам, столам и мониторам. По Вериному смеху с ресепшена. По людям, которые все это время были симпатичны, но общение так и не сложилось. Ждешь свободы и боишься ее. Возлагаешь радужные надежды на новое место, в которое придешь после осточертевшего креативного агентства, – и просыпаешься среди ночи от страха, что больше никогда не найдешь такую хорошую работу. Перебираешь в памяти все предыдущие места в попытке понять, а что же такое хорошая работа, и ничего не получается. Везде по-своему хорошо. Везде по-своему ужасно.

Стоит написать заявление, коллеги и начальство вдруг успокаиваются, бури утихают, затерявшаяся где‐то зарплата падает на карточку, Леша с легкостью принимает изнуривший меня текст про детские кремы, Юля отпускает вожжи и снижает нагрузку. Неприятности отступают, хаос побежден, все вокруг снова становятся благостными, смеются и улыбаются, рассказывают что‐то про мужей, котов и детей. Юрик расстается с новой пассией и снова ходит со мной в курилку, и жалеет меня, и ругает Юлю. Но меня здесь уже почти нет. Этот кризис я не смогла пережить. Этим потопом меня наконец‐то смыло. Мне уже не заказывать с ними еду из ресторана. Не сдавать по триста рублей на дни рождения коллег. Не встречать Новый год, не напиваться на корпоративе, а потом стыдливо прикидывать, кто и что может вспомнить и рассказать коллегам. Не обсуждать в чатиках и курилке Юлю, Лешу и Сергея, не сплетничать о том о сем. Не прощаться до понедельника, не желать хороших выходных.

Коллеги сначала не верят и отговаривают. Потом кажутся расстроенными. А потом смиряются – и вот ты вроде бы здесь, с ними, но тебе больше не дают новых проектов, не обращаются за помощью, не зовут обедать и курить. Словно тебя уже нет. Скоро так и будет – но они заранее вычеркнули тебя из своей жизни. Пока, Аня, скатертью дорожка!

И я ухожу.